𝖀𝖓𝖙𝖎𝖑 𝖙𝖍𝖊 𝖉𝖊𝖆𝖙𝖍 𝖙𝖊𝖆𝖗 𝖚𝖘 𝖆𝖕𝖆𝖗𝖙 | Пока смерть не разорвет нас на части

      Сегодня был не совсем обычный день. Конец августа трубил о неизбежном приближении сентября протяжными раскатами грома и низвержением с туч толщ воды. Но не тем он был необычен. Анна началу осени была только рада, ведь с тем подходил час ее дебюта как преподавательницы Заклинаний, профессора школы «Хогвартс». К достижению своей цели она шла долго и упорно, с того самого момента, как только приняла решение ставить себя и свои устремления выше кого бы то ни было. Тем и был этот день не вполне обычен, что новые начищенные до блеска сапоги она пачкала в топкой грязи болот по пути в дом бывшего супруга. Но повод для того имелся крайне серьезный — утром прилетела сова. Конверт, как и птица, был мокрым, чернила сильно потекли. О личности отправителя говорила только печать со сфинксом — символ лавки редких магических ценностей. Письму внутри повезло больше: его вода не коснулась, но шрифт был неузнаваемо резковат, грязен, пестрил ошибками и кляксами чернил.       Добрый день, Анна,       Прежде всего, мне стоит попросить прощение за слова на похороннах, сказанные мною в приступе отчаяния. Ни к чему было искать виноватых в трагичской случайности.       (Клякса).       Хотел бы я написать, что время исцеляет, но это нерравда: с каждым днем боль только крепнет. К сожалению, не только для меня: Э. совсем перестал говорить, постоянно избегает меня. Как ты знаешь, наш образ жизни не подразумевает широкого круга друзей, поэтому тех, кому он доверяет, немного. Меня не покидает надежда на то, что кто-то из них способен не дать ему закыться от мира. (Зачеркнуто: «Я искренне»). (Зачеркнуто: «Прошу»). (Зачеркнуто на три раза). Без прикрас, мне и дести бумаги не хватет, чтобы попросить у тебя прощения за все, что должен. Бесчестно обращаться к тебе за помощью, я в полной мере это осознаю, но сейчас другого мне не (чернила слились, едва позволив разобрать «остается»). Во время нашей встречи в пабе я заметил, как норошо вы поладили с Э. — не отнять, дети к тебе тянутся. Мне хочется верить, что твой приезд паомог бы ему не замкнуться в себе. Но я пойму, если ты не приешь; пойму, даже если ты не ответишь на это письмо и отдашь его на съедение камину. Не имею права просить тебя об этом, но я прошу не за себя. (Перо перечеркнуло слово с таким нажимом, что прорезало пергамент). (Зачеркнуто, не разобрать).       Ты мой последнй шанс, Анна.       С надеждой,       О.       И квадратный фонарь в придачу. Объективно, без его ведения за руку Анна в такой ливень не преодолела бы и десятка футов по затопленному болоту. От перспективы промокнуть насквозь уберегали водоотталкивающие чары, но они не мешали чувствовать всю бьющую по плечам силу ненастья.       Сверкнуло, тут же прогромыхало — значит, гроза прямо над головой, а деревья, как назло, разбежались. К счастью, это было предзнаменованием завершения нелегкого пути: сквозь пелену дождя выглядывал коричневый каменный дом.       Первым делом с дороги Анна не осмотрелась, а сняла с себя водоотталкивающие чары и очистила обувь от грязи.        — Ты пришла. Здравствуй, — поприветствовали в некотором огорчении.       Гостья напомнила старому другу:       — Ты сам меня позвал. День добрый, Оминис.       — Да, разумеется… Не ожидал, что ты придешь. Спасибо, Анна.       Он стесненно встал из-за стола, подошел, аккуратно обнял за плечи; в ответ она похлопала его по спине. Было неловко. Наедине вот так в последний раз они оставались уже очень давно. Как оказалось, сегодня не совсем наедине…       На лестнице стоял мальчик. С момента тайной встречи двух семей в магловском пабе прошел год, поэтому мальчику уже должно быть около семи. Неудивительно, что за это время бриджи стали коротковаты, а гольфы, напротив, спадали с вытянувшихся тонких ножек.       Анна, склонив голову набок, залепетала:       — Приве-ет, помнишь меня? Я — тетя Анна. — Ничего не могла поделать со своим умилением при виде детей. Особенно таких хорошеньких.       Ребенок стеснительно потирал пальцы.       — Он помнит, но в последнее время немногословен.       Анна сделала вид, что не услышала этого явно не идущего на пользу комментария.       — Ты до сих пор любишь лепить? — Мальчик вытянул шею, когда гостья начала копаться в мягком бархатном ридикюле. — По дороге сюда я «совершенно случайно» наткнулась на «Бродящую глину».       Когда в руке появился сверток пергамента в рисунок с гримасами, серые глазки округлились. Только эти глаза напоминали в нем мать, и то только невзрачным цветом, в остальном же Эврис был вылитым другом детства. Разве что, еще светло-русые волосы были своенравнее.       Застенчивость ребенка как рукой сняло — он тут же подскочил к своему подарку.       — Спасибо, Анна, но незачем было тратиться — до его дня рождения еще два месяца, — нарочито внятно проговорил Оминис в сторону сына.       — Будет тебе, — отмахнулась щедрая тетушка. — Потом пришлю еще.       — Такими темпами ты его разбалуешь.       Беспечная улыбка задержалась на его лице на долю секунды и оборвалась ускользнувшим вбок подбородком.       — Покажешь тете Анне свои поделки, Эврис? — Скорее было утверждением, чем вопросом. — Я пока заварю нам чаю.       — Покажешь? — повторила она вопрос дружелюбнее, протянув руку.       Тот незамедлительно повел за собой.       Детская комната находилась первее всех после лестницы и, как и дом в целом, выделялась не броскими цветами (даже мебель в ней была из того же самого темного дерева, что и везде), а необычными деталями, которые вряд ли встретишь где-либо еще. Одной из них были гобеленовые обои: там в кронах ольх и елей шуршали овсянки да камышовки, а в трясине искали, чем поживиться, цапли с утками; и те, и другие частенько меняли места своего пребывания, перелетая на новые — наблюдать за ними можно было бесконечно. Пока Анна засмотрелась, Эврис уже успел положить свой подарок на столик, судя по прилипшим кусочкам глины и банке с мутной водой, предназначенный для лепки.       Но самым занимательным здесь были даже не гобелены. У стены стоял полукруглый пьедестал с золотистыми пилястрами и вензелями, над которым шел металлический ободок, держащий тяжелые бордовые шторки. Как Эврис потянул за канат с кисточкой, что висел сбоку, эти шторки, точно самый настоящий занавес театра, разъехались, являя зрителям сцену в три яруса: на первом был паркет и некоторая мебель (вроде кресел, книжных шкафов и витрин), выше — широкий бельэтаж с балюстрадой, еще выше — небольшой балкончик. Так это еще что: здесь была и своя самодельная труппа! Оминис, очевидно, преуменьшал труды своего сына, называя их «поделками». Нет, это был целый маленький мир со своими интригами и скандалами. Чтобы ничего не упустить, Анна уселась перед действом поудобнее.       Первым привлек внимание лоснящийся бобр. Определенно, Анне впервые приходилось лицезреть предприимчивого бобра в костюме и с моноклем. Интересом его было кольцо с кроваво-красным камнем: о продаже сего он пытался договориться с мистером Мышем, однако тот его толстый кошель не принял и прогнал прочь такого покупателя.       — Это твой папенька? — по-детски задорно ткнула Анна пальцем в принципиального мистера Мыша. То было очевидно, прежде всего, по опаловым бусинам вместо глаз.       Эврис утвердительно промычал, ни на мгновение не отвлекаясь от своего представления.       Мистер Бобр, однако, сдаваться не намеревался и на балконе встретился переговорить о чем-то явно недобром с мадам Совой в сапфировом платье и широкополой шляпке. Благо, что их гнусные замыслы подслушал мышонок с бельэтажа.       — А это ты? — догадалась зрительница.       — Мгм, — утвердительно промычал создатель.       Мистер Мышь и лягушка в простыне встречали богатую сову с распростертыми объятиями. Лягушка-домовик хотела было принести кольцо, но не обнаружила его на месте. Все на сцене, разумеется, в сию же секунду пришли в замешательство. Все, но не зрители, которые видели, что кольцо то уже в цепких лапках прозорливого мышонка.       В конце сценки, как и полагается, артисты кланялись, срывая залп аплодисментов.       — Невероятно! — не сдерживалась в восторгах Анна. — Ты сам всех их сделал?       Раскрашенные глиняные фигурки выглядели действительно узнаваемо. Может, и были у них какие-то недочеты: слишком большие уши, как у мистера Бобра, или глаза на разном уровне, как у мадам Совы, но для возраста Эвриса это было даже слишком хорошо.       Похвала ребенка оживила и развязала язык.       — Сам. У меня есть один секрет. Вы не расскажете папеньке, мэм?       Наклонившись, Анна заговорчески прошептала:       — Не расскажу, обещаю.       Под столом для лепки пряталась квадратная металлическая коробка из-под печенья. Однако, когда Эврис раскрыл ее перед новой приятельницей, внутри лежали рассортированные по отделам отнюдь не мучные изделия.       Анна взяла одну из тонких бежевых косточек, озадаченно покрутила ту в руке.       — Цыпленок? — предположила она.       — Нет, полевка.       — Мышь?       — Да, вот… — Мизерные пальчики протянули еще более маленький, прямо крошечный череп с резцами грызуна, от вида которого леди едва удалось сдержать отвращение. Зато Эврис разговорился: — Я больше люблю крыс, но полевок легче поймать. А Вы знали, что у крыс есть язык для общения друг с другом? Еще они умеют плавать, высоко прыгают и отличаются хорошей памятью. Я хотел завести себе одну, но мне не разрешили, — с тяжелым вздохом поделился ребенок своей досадой.       Но Анну покамест волновало другое.       — Ты сам ловишь мышей?       — Не только, — взбудораженно захвастал он, — еще лягушек и птичек м-м-м… небольших… Для цапель мои ловушки слишком маленькие, поэтому приходится воровать их яйца. А еще иногда мне попадаются мертвые животные. Я раньше только их использовал, но они смердят, и в них часто заводятся всякие червяки… — Эврис вдруг прекратил и опустил взгляд. — Извините, мэм, мне не следовало…       Было непросто побороть свое омерзение и проявить терпение к и так отчужденному ребенку, но ведь, если вспомнить, когда-то и она сама давила гусениц — все дети такие.       — Нет-нет, все в порядке. Так ты используешь их косточки для своих фигурок?        — Да, чтобы они больше походили. Маменьке это никогда не нравилось… Ой, извините… — Он снова виновато поджал губы и опустил взгляд в пол.       — Что такое?       — Мне не следовало упоминать ее…       Анна в знак поддержки потерла плечико в коротковатом пиджаке.       — Скучаешь по ней?       Тот не ответил, вместо этого, закрывая коробку, загуторил:       — Давайте я Вам покажу, кто у меня еще есть: у нас большая труппа. Не как в театре, конечно. А Вы когда-нибудь бывали в кукольном театре? Раньше мы часто туда ходили… — Как спрятал коробку обратно под столик, подскочил к сцене — хотел убрать и кольцо, но Анна в тот момент смекнула, что размер был уж слишком большим для бутафорского.       — Эврис, я не расскажу твоему папеньке, но признайся, это же настоящее кольцо? То самое? — Бегающие от проницательного взгляда глазки говорили сами за себя. — Не думаешь, что раз уж твои родители не хотели продавать его мистеру Бобру, то оно может быть опасным? Такие вещи детям не игрушка.       — Я знаю, — на выдохе согласился он, — но я не надеваю его, а оно пьет кровь только с пальца.       — Пьет кровь?! — выпала Анна. Похоже, свое обещание сдержать будет не так-то просто. — Давай ты отдашь его мне, а я незаметно верну на полку? Договорились?       Эврис огорченно вздохнул, но отдал свой бесценный реквизит и как в последний раз посмотрел на него в чужой ладони.       — Только не надевайте его, мэм. Клыки вопьются незаметно и высосут все ваши силы.       — Откуда ты это знаешь?       — Услышал… Я не нарочно, честно.       «Какая же все-таки сомнительная идея держать эти жуткие вещи в шаге от ребенка», — корила про себя она Оминиса.       — Вот, смотрите!       Пока они обсуждали кольцо, успела пройти сценка с мистером Цаплей и миссис Овсянкой. Пришел черед выхода на сцену миссис Куницы в платье знакомого оливкового цвета — у этого ребенка была выдающаяся память на цвета.        — Это я? — почти визгнула от восторга Анна.       — Да, Вы, мэм. Смотрите.       Миссис Куница разговаривала с кем-то непонятным — наспех сделанным не то вороном, не то оленем. Возможно, в памяти ребенка отложился образ какого-то нехорошего взрослого из встречи в пабе. Но что было никак не понятно, так это странный глиняный паук, который едва держался на своих тонких лапках и всюду следовал за спиной мистера Ворона, протягивая передние лапки к его плечам.       — А что это такое?       Эврис мялся, медлил, и Анна догадалась сама:       — А-а-а… Это просто еще не доделано? Не переживай, сейчас у тебя есть глина, и ты сможешь сделать все так, как и задумывал.       — Нет… — почти хныкнул он, но взглянув за спину, умолк.       Анна обернулась: в проходе стоял Оминис с тусклым красным огоньком.       — Ваши разговоры слышны и снизу, — пожаловался он с невзыскательной улыбкой. — Со мной он не такой общительный.       — Эврис мне показывал свой театр — это потрясающе! Как уж тут сдержаться?       Оминис повернул голову, как будто услышал шум внизу. Анна только сейчас поняла, что еще не знакома с их расхваленным домовиком-счетоводом.       — Я накрыл на стол. Пройдем?       — Да, конечно. — Остановила ее холодная ладошка. — В следующий раз я приеду и обязательно посмотрю, что у тебя получилось. Мы же договорились, помнишь?       — Не уходите…       — Хочешь с нами?       Выпученные серые глаза бегло глянули на отца и тут же улизнули вместе с рукой.       — Я не голоден. — Он отвернулся и изобразил озабоченность своим новым подарком.       Как только гостья вышла, Оминис запер комнату своего сына заклинанием и для проверки подергал за ручку — крепко. На взгляд Анны его строгость сейчас была чересчур.         На столе заждались тонкие чашки из кости дромарога, такой же заварник, выбивающийся заурядностью молочник и изящная хрустальная конфетница.       — О, помадка! — Сластена стащила со стола одну. Было приятно, что Оминис помнил о ее предпочтении, ведь сам к ним был равнодушен. Тыквенно-карамельный вкус на языке отдался удовлетворенным мычанием: — Ммм… Ни с чем не сравнится.       Хозяин дома мимолетно улыбнулся, зачаровывая сервиз на обслуживание.       — С молоком?       — Да, и без…       — Без сахара, — хорошо знал он.       Дурацкие теплые чувства, с таким трудом выгнанные из печенок, снова защекотали — червяки! Анна опустила взгляд в стол — и тут никуда не деться: постелил белую скатерть, не оставив ни единой складки. Совсем как раньше.       Кипяток вдруг выплеснулся из чайника, заливая чистую ткань.       — Тергео! — успела среагировать Анна. Жидкость втянулась в палочку, но безупречность, увы, была утеряна.       — Прости, пожалуйста, прости… — сокрушался так, что аж схватился за голову. — Я сегодня немного рассеян.       — Все в порядке, я понимаю.       Выглядел друг действительно потерянным и изнуренным — на лбу остались следы чернил, хотя руки и были чисты. Анна заботливо стерла их тем же заклинанием.       После нескольких глотков чая напряжение чуть спало.       — Насчет Эвриса, — начала она, — сейчас ему как никогда нужны внимание и поддержка. Я знаю: тебе сейчас непросто, но ты должен это пережить, пересилить этот нелегкий период. Ему нужен родитель, понимаешь, Оминис? Сходи с ним, например, в кукольный театр — он скучает по этому.       Плечи и голова собеседника, как и все сущее на болотах, тянулись к земле.       — Мне кажется, я совсем перестал его понимать. Эльза была права — он не похож на нас…       Анна вспомнила, что на прощании с матерью Эврис был неожиданно бодр, а потом вспомнила, как во время встречи в пабе Эльза была равнодушна к сыну, даже холодна — взаимодействовал с ним исключительно Оминис.       — Я спросила, скучает ли он по матери, а он ничего не ответил. У него есть фигурки посетителей, тебя, даже меня, но нет ее. Почему?       Оминис скривился, как от вкуса не самых приятных слов, которые сейчас придется сказать, и еще с минуту метался: то отворачивался, то зарывался пальцами в волосы.       — Он сделал фигурку, — силком выдавил из себя, — но слишком поздно. Мне жаль…       Серая комната осветилась ударившей неподалеку молнией. Громыхнуло.       «При чем здесь фигурка? Что жаль?» — Анна ничего не понимала. Как вечно было загадкой, что творится в голове Оминиса, так и в его семье было не менее запутанно.       — Что значит «слишком поздно»?       — Свою первую поделку Эврис сделал не из глины — из ваты, тряпок и иссохшей мертвой крысы. Сделал для матери. Еще ляпнул, что хочет ее оживить. Она по-своему восприняла такой подарок — ты знаешь ее магию: пуф — и все старания превращаются в пыль. В тот же день она купила ему в утешение «Бродящую глину» и запретила приближаться к трупам. Конечно, Эврис был расстроен и обижен, поэтому то, что он избегает делать ее фигурку, мне казалось нормальным, а ей нет — ей казалось, что он… не способен любить.       — Из-за чучела?       — Не только, но во многом. Эврис всегда был обособлен и независим. Думаю, она бы так не думала, если бы увидела фигурку, которую он сделал… — Голос его задрожал, сменил направление с собеседницы. — Как она и просила: лиса, а не крыса; в платье, а не каком-то тряпье; с бусинами в глазах, а не камнями… — Он закрыл ладонью глаза. — В то утро… в то утро она уже отошла в мир иной и не успела… узнать. Мне пришлось соврать Эврису, что ей понравилось.       — Мне жаль, Оминис. Мне правда жаль. Это ужасно…       Их разделял угол, поэтому поддержать его Анна могла, только положив свою руку на его. Выражение лица напротив после прикосновения посерьезнело.       — Что у тебя в кармане?       — Да ничего…       Попытка утаить правду от него в очередной раз не увенчалась успехом.       — Кровососущее кольцо? Откуда оно у тебя?       Ничего не оставалось, кроме как выложить карты на стол.       — Эврис отдал. Я обещала ему незаметно вернуть кольцо на полку.       — Он украл его. Она была права, а я ее не слушал…       — Он сделал это, чтобы оно не досталось мистеру Бобру. Сова была с ним в сговоре!       — Анна, о чем ты говоришь? Какой еще, горгулья раздери, бобр? Ты знаешь, что оно делает? Оно высасывает силы из человека до тех пор, пока не убьет. Это могло навредить ему или кому-то еще! Мерлин…       — Я знаю, потому что он сам мне об этом рассказал! Да, Оминис, твой сын знает гораздо больше, чем ты мог себе представить, но он хотел как лучше.       — Я не могу… Не могу… Я не готов к этому…       Его рука в лихорадке билась о стол: тонкие пальцы сжимали часы с такой силой, что жилы натянулись в тетиву, белые шарики костяшек почти прорывали тонкую кожу, а сиреневые вены вздулись настолько, что стали выглядеть жутко.       — Ты не слушаешь меня сейчас так же, как никогда не слушаешь его. Пойми, мальчик не виноват, что живет буквально на пороховой бочке. Корить его за любопытство — абсурд.       Анна хотела на эмоциях вскочить, как вдруг в левое запястье вцепилась рука и на пол что-то упало. Она так и не поняла, что, поскольку часы были в другой руке, да и шум перевел на себя все ее внимание.       Грохот. Шкафы с экспонатами задребезжали; их дверцы распахнулись; стеклянные витрины, казалось, вот-вот посыплются; даже люстры, что были выключены, засверкали.       — Прости меня, Анна…       — У вас полтергейст поселился?       — Нет! Я не могу, говорю же! — кричал он. Дальше обращался тише: — Анна, пообещай мне, прошу, пообещай мне, что если со мной что-то случится, ты позаботишься об Эврисе… — На удивление хаос после его просьбы угомонился.       — Что случится? О чем ты таком говоришь, Оминис?       «Полтергейст замучает», — подумала, что это скажет, но нет.       — Семейное проклятье, — он словно бы озвучил свой приговор. — По правде, только из-за него я и пригласил тебя. Я остался совсем один, если оно заберет меня, то что будет с Эврисом? У него же больше никого нет. Марволо знает о нем и не откажется от родной крови, но ему нельзя к нему, никак нельзя, слышишь, Анна?! — взмаливался он, тряся за руку.       Анна никогда не верила в проклятье Гонтов, потому что не видела в их смертях ничего удивительного — всех их погубили жестокость и раздутое самомнение. Тем не менее, не утешить друга она не могла.       — Оминис, нечего тебе так убиваться, все с тобой будет хорошо, но даже если что-то случится, упаси Мерлин, конечно, я не оставлю его на произвол судьбы.       — Поклянись мне. Прошу…       — Клянусь, — заверила она, но потом сама себя побранила. Хотя бывший супруг сейчас был разбит и взывал к поддержке для покоя своей души, это противоречило всем ее принципам.       Он перевел дух, как если бы с него срезали камень, тянущий на дно, и молча сидел в беспрестанном стуке ливня.       — Спасибо, Анна… Спасибо.       — Ты всегда можешь… — От продолжения оборвали часы в руке, граненую кайму которых он натирал большим пальцем. Эти часы вместе с его покрасневшими глазами до боли напомнили ей одно утро…       За дверью тогда звучали почти неслышимые тонкие ноты.       — Оминис… — Только сделала шаг внутрь — сразу отвернулся.       — Мне нужно побыть наедине, Анна. — Он натужно пытался выровнять голос.       Но Анна успела заметить красноту вокруг его белесых глаз. Сначала она подумала, что чувства взяли над ним верх из-за трепетности особенного дня, но подойдя ближе, предстала истинная причина в его руке — музыкальная шкатулка по размеру не больше карманных часов.       — Ну чего ты… — Несмотря на его желание отгородиться, Анна все равно подошла к нему спереди, взяла за руки. — Она всегда будет в твоем сердце, — вкладывая в каждое слово поддержку, чувственно произнесла она и положила руку на гулко бьющуюся грудь.        Он сглотнул, в смятении учащенно заморгал.       — Что?..       — Твоя тетя, тетя Ноктуа. Она будет рядом и услышит наши клятвы.       — Да… Да, конечно. — Дрогнул в улыбке, но тут же снова сдался: обхватил руками и разрыдался в плечо. — Я так скучаю по ней, Анна… Я так скучаю…       «Что же, получается, правду сказала Эльза, что это ее шкатулка?» — Столько лет Оминис обманывал ее, говоря, что это подарок тети. Шесть с лишним лет. И соврал ей даже в день их свадьбы. А она сейчас беспокоится о том, как он себя чувствует — какой же стыд…       Анна осознала, что забылась. Ей с порога казалось, что все теперь именно так, как и должно быть, именно так, как она себе представляла: Оминис, она, ребенок, который так на него похож. Пожалуй, даже на письмо она откликнулась не столько из благородных побуждений, сколько из призрачного шанса вернуть все как было и, главное, как могло бы быть.       В одно мгновение стало больно и обидно за себя. Сколько громких слов было сказано о том, что жить нужно ради друг друга, а не ради кого-то; о неэтичности заведения отпрысков, когда на твоем роду висит фамильное проклятье и сулит чудовищная наследственность; о непригодности своей персоны на роль отца. Но вот, заменяется одна жена на другую, и приоритеты в жизни кардинально меняются.       Нет, Анна не станет снова погружаться в этот мрак лжи и утаек в ущерб своим стремлениям. Она не станет снова для него одним лишь утешением, как бы ни велело ей сердце. Она не будет снова бороться за их отношения в одиночку, не будет якорем, пока он упрямо рвется уплыть. Ни за что! Даже если он овдовел. Даже если сошел с ума. Это не ее муж. Не ее ребенок. Не ее лавка. И не ее трагедия.       На этот раз она встала без спешки, спокойно поддерживая юбки.       — Мне все же пора идти. Будь покоен, Оминис, Эврис не отправится к Марволо, но я не могу обещать тебе большего. Хотя я и сказала, что простила вас с Эльзой, но, видится мне, что нет. В особенности я не простила тебя, Оминис. Прощай.       И так же неспешно вышла вместе с квадратным фонарем в завесу стихающего холодного ливня.