Peek-a-boo!

Сначала она, по телефону наврав родителям что-то про очень важные дела и необходимость задержаться на работе, осталась у него дома. Нагло заняла диван, сидела там в прострации, пока Александр занимался домашними делами. Очнулась только к ужину, но и на кухне не сумела изобразить вежливость и оценить воропаевское гостеприимство и кулинарные навыки. Хотя вряд ли её поразили безукоризненно сваренные макароны… Впрочем, он тоже не горел желанием вести светские беседы — усталость прибила к сидушке стула. Не будь здесь Пушкарёвой, можно было бы расслабиться, спокойно посмотреть какой-нибудь фильм, прочитать отчёт от помощницы, сообщающей ему на электронную почту о важных звонках, письмах, а также о передвижках и подковёрных играх в министерстве. Сухая, строгая и холодная Марина была незаменимой в этом деле, потому что никому бы в голову не пришло заподозрить её в собирательстве сплетен и чужих тайн. Последние Александр любил и бережно хранил по папочкам в самом надёжном сейфе. И к вечеру этот сейф раскалывался, гудя тупой болью и транслируя Воропаеву безрадостные идеи. Пушкарёва своей обречённой флегматичностью не помогала. После ужина она позвонила этому своему дружку, нарезая круги по комнате и бездумно переставляя воропаевские вещи с места на место. Спасибо ей за перепланировку он не сказал, но, чтобы хоть как-то убрать это мельтешение, поставил на журнальный столик чайник с травяным сбором. Кристина когда-то притащила целый мешок под предлогом того, что Сашенька слишком много думает и ему надо попуститься. На себе он эту бурду пока не проверял, да и не хотелось… А подопытная мышь пригубила немного из вежливости и снова закружила по комнате.

— Посмотри на это с другой стороны. Вся эта история… да. Да!.. началась из-за недомолвок. Не будет ли правильным прояснить этот момент, показав, что… Я знаю. Коль, я всё прекрасно понимаю! Мне бы тоже не хотелось, но надо…

С другом она была куда более искренна, чем со Ждановым, даже улыбалась, когда передавала ему микрофон и слушала, что ему есть сказать. Учитывая ситуацию, пушкарёвский бизнес-партнёр должен был орать благим матом и послать эту пигалицу куда подальше. К нему у Александра особых претензий не было, и запиши они изначально фирму на «Колю», не светя связь с Пушкарёвой, было бы не подкопаться. Основывать свою компанию и вести бизнес плюс-минус легально — не преступление, а вот работать и на фирму-кредитора, и на фирму-должника, создавая мошенническую цепочку, в которой эта парочка — лица подставные, за долговыми расписками реальных долгов нет, а имуществом и деньгами ЗимаЛетто в любом случае распоряжается Жданов…

— И, Коль… — Пушкарёва вздохнула в трубку. — Прости меня за то, что втянула тебя в эту блудню. Вообще за всё прости.

Голос у Екатерины дрогнул, обернувшись на неё, Воропаев уловил подрагивание нижней губы и частое моргание. Собеседник в трубке тоже обратил внимание на её состояние, судя по тому, что Пушкарёва начала оправдываться:

— …нет. Коль, всё хорошо, просто… Да… Да, я знаю, но тебе не нужно за меня переживать. Пожалуйста, сделай так, как я сказала… Да, тебе не привыкать.

Взнуздала она этого господина Зорькина Н.А. по полной, со всем присущим ей усердием. Александр так и не смог понять, за что она его прихватила, ведь ниточек для периодических подёргиваний у этого экономического гения номер два не нашлось, по крайней мере, помощники Воропаева ничего не нарыли. Учились вместе, живут рядом, основали фирму «НикаМода», влезли в дела ЗимаЛетто обеими ногами и изрядно потоптались там, но больше ничего. На присланных Александру в простом белом конверте фотографиях Николай Антонович был замечен во дворе собственного дома на лавочке, в магазине одежды — долго выбирал рубашку, в итоге взял не по размеру и с дурацким аляпистым принтом, в парке — с Екатериной Валерьевной, нахохлившейся как воробей с шарфом, намотанным по нос, и ватрушкой в руке. В общем, ничего криминального или хоть сколько-нибудь интересного. …а затем она просто отрубилась на его диване, всё же выпив Кристинин «чай». Воропаев даже пару раз проверил, дышит ли, ибо выглядела Екатерина слишком безмятежно. Очки она оставила на столике и, свернувшись калачиком, подложила ладонь под щёку. Детский сад. На следующее утро, когда Александр выполз из спальни, лениво почёсывая отросшую щетину и зевая во весь рот — какой толк в манерах, если их никто не увидит? — от Пушкарёвой остался лишь аккуратно сложенный плед на диване, пустой кофейник на кухне и её же баул, поспешно собранный вчера. Туда, ничтоже сумняшеся, Воропаев кинул своё сменное бельё, зубную щётку и пару комплектов одежды. Носить её будет возможно только наедине с собой и Пушкарёвой, но и занашивать волшебный костюм не хотелось. Непонятно, спустя сколько стирок он мог потерять свои свойства — за одну ничего не случилось, но кто знает, на сколько хватит пропитки в виде токсичной речной воды. Может, там на дне какие-то особые водоросли росли или мутировавшие от плохой экологии рыбы гадили чем-то сверхъестественным… В любом случае, Воропаева регулярно сопровождал страх трансформироваться обратно где-нибудь посреди оживлённой улицы, и повышать риски не следовало. Первая половина дня прошла довольно скучно — в продумывании всевозможных тревожных сценариев, которые могли разыграться на пути в Шарм-эль-Шейх, — поэтому после обеда позвонившую в дверной звонок Пушкарёву он встретил практически объятиями. То есть, не успел отойти от двери и его снесло пухово-шерстяным торнадо. — Фух! — Екатерина плюхнулась на банкетку, стягивая с себя берет с дурацким помпоном. Она вся была какая-то дурацкая, взвинченная, растрёпанная, но зато не напоминала больше призрака, воруя хлеб у Воропаева. — Рейс через три часа из Шереметьево. — Надеюсь, вы мне место у окошка взяли? Пушкарёва испуганно глянула в его сторону, словно упустила нечто важное. Например, тот факт, что Воропаева тоже нужно обеспечить местом на борту, желательно таким, чтобы никому через его невидимые, но занимающие достаточно пространства ноги перелезать не понадобилось, чтобы добраться до уборной. — Ой. Александр испустил раздражённый рык и пошёл использовать все свои обширные связи.

***

Воропаев считал, что их путешествие проходит хорошо ровно до момента, когда Пушкарёва вцепилась в подлокотник кресла поверх его руки и тем самым отвлекла от наблюдения за облаками. Повернув голову, чтобы узнать, отчего спутницу накрыло приступом тактильности, он наткнулся на её побелевшее лицо, плотно зажмуренные глаза, поджатые губы. Пушкарёва тяжело дышала, вцепившись в его руку. — У вас всё хорошо? — В один голос со стюардессой уточнил он, благо сработала привычка последней недели разговаривать на людях шёпотом. Екатерина покивала, не открывая глаз. — Д-да, я просто давно не летала… — Могу принести вам коньяк, — девушка в строгом синем платье мягко улыбнулась и отплыла за шторку. Александр второй рукой помог себе освободиться, но Пушкарёва тут же сцапала его за рукав пиджака. — У вас аэрофобия? — Склонившись к её уху, шепнул он. В салоне бизнес-класса они были практически одни — не сезон, всё-таки, — за исключением возрастной дамы, забившейся в противоположный угол и уснувшей под пледом сразу, как только самолёт взлетел. Екатерина кивнула, задевая его нос своей щекой. — По статистике у вас куда больше шансов разбиться в автокатастрофе, чем в авиа-. — Вы меня та-ак успокоили, — едва слышно выдохнула она и потянулась навстречу стюардессе за пластиковым бокалом. Даже не ознакомившись с ароматом напитка, выпила залпом и зажмурилась обратно. — Спасибо! Александр её рукой натянул на колени плед. Щёки у Екатерины Валерьевны слегка порозовели, а морщинка между бровей разгладилась. — А если турбулентность? — Уточнила Пушкарёва, дыша на него «Коктебелем». — Что, если… А вдруг… В новостях показывали!.. И так ещё пять с половиной часов. …благо, спустя некоторое время Пушкарёва подуспокоилась. Даже достала из сумки книжку, потрёпанную Агату Кристи в мягкой обложке, и принялась читать, положив томик на подлокотник так, чтобы Александру тоже было видно. Чтиво Екатерина Валерьевна выбрала на злобу дня: и Египет, и любовный треугольник, и предательство из корыстных побуждений. «Смерть на Ниле» была романом интересным, однако спустя несколько десятков страниц Воропаев заёрзал в кресле. Та чашка чая, выпитая в зале ожидания, была лишней. Пушкарёва, осторожно повернув к нему голову, выгнула бровь, ожидая комментариев. И за что ему всё это?.. Вопрос, как водится, был риторическим. — Мне нужно в туалет, — шепнул он в округлое ухо с простой золотой серёжкой в виде колечка. Его носа коснулась чужая бледная скула. — Так идите, — одними губами разрешила Екатерина, не отрываясь от чтения. Александр вздохнул, не без удовольствия отмечая, как соседка поёжилась от щекотного ощущения. — Один не могу. — Это абсолютно точно было расплатой за все гадости, что он ей сделал. — Заметят. Пушкарёва медленно заложила страницу салфеткой и закрыла книгу. Посидела с закрытыми глазами, то ли собираясь с силами, то ли дожидаясь, когда Воропаев подумает, что она уснула, и отвалит со своим этим самым. А потом едва заметно кивнула. В тесную кабинку они втиснулись не иначе, как с божьей помощью. Екатерине пришлось отвернуться и упереться лицом и вообще всем телом в дверь, старательно делая вид, что её тут нет и она такая же невидимая, а Александру — краснея (хорошо, что ни ему, ни ей этого не было видно), попытаться расслабиться. Выходило плохо. — Знаете, — шепнула Екатерина, видимо, понимая, что дело не идёт, — когда я была маленькой и мы с родителями собирались куда-то ехать, перед выходом мама… ну, просила меня сходить в туалет, вдруг потом негде будет. И если у меня не получалось… — О господи! — Александр поморщился. — Вас ещё не хватало. За спиной фыркнули: — Я сейчас вообще выйду. И ебитесь тут как хотите, Александр Юрьевич! Воропаев воздел глаза к потолку. Если и должен был наступить в его жизни момент падения на самое дно, то вот он. — Ну, раз от «пс-пс-пс» вы отказываетесь, — философски протянула сзади Пушкарёва, — вот… И открыла кран над крошечной раковиной. Вода пошла с противным скрипом, но… Что ж, это действительно сработало. — После такого можете меня в ЗАГС вести, Екатерина Валерьевна. — Пытаясь держать лицо, хмыкнул Александр. — Мне уже ничего не страшно. Пушкарёва осторожно обернулась через плечо. В зеркале над раковиной отражалась она одна, слегка покрасневшая. — А внукам мы что будем говорить, когда они попросят рассказать нашу историю любви? — Уголки пухлых губ поползли вверх. — «Ваш дед попросил меня отвести его за ручку в туалет… Как уж тут было устоять?» — «Ваша бабка столько раз била меня дверью и роняла на пол… Только благодаря множественным черепно-мозговым травмам я согласился на ней жениться!» — В тон ей отозвался Воропаев, застёгивая пуговицу на брюках. Потеснив девушку у раковины, он сунул ладони под холодную воду. — «А после того, что она сотворила с моей фирмой, у меня недержание и началось.» Пушкарёва хихикнула в голос и осеклась, уткнувшись ему в плечо лицом. За дверью катали тележку стюардессы, о чём-то переговариваясь, так что стоило быть осторожнее. Смутившись, Екатерина Валерьевна отстранилась и, дождавшись, пока выдранное из диспенсера бумажное полотенце зависнет в воздухе, покроется мокрыми пятнами и, скомканное, отправится в мусорку, открыла дверь. Выходить пришлось чинно, не торопясь, чтобы Александр смог протиснуться следом. Впрочем, с этим проблем не возникло — он просто вцепился в пушкарёвские плечи сзади и прилип к её спине до самых кресел. А вот дальше возникла серьёзная дилемма. — Курица или рыба? — Девушка в синем платье повернулась к усевшейся на своё место Пушкарёвой. Та на автомате глянула на Александра, но абсолютно прозрачная пустота ей, естественно, помочь никак не могла. — Э-э… А можно и то, и другое? — Смущённо уточнила она. — Понимаете… Я просто весь день не ела, а у меня с желудком проблемы… Видимо, лишние порции на борту были, как и вселенская справедливость, а потому Воропаеву досталась его заветная касалетка с курицей и гречкой, а также булочка с маслом и овощной салат. Пушкарёва даже выпросила для него ещё коньяку, и настроение поползло вверх. Как же помотала его эта паранормальщина, что он радуется подобной ерунде… С другой стороны, могло быть хуже, и вместо пусть и стрессового, но полёта в тёплые края с весьма невыносимой, но забавной женщиной, он мог бы… например, утонуть. Нахлебаться ледяной грязной воды и пойти на дно со сведёнными судорогой ногами. — Вы не будете? — Есть приходилось урывками, дабы никто не заметил, но в конечном итоге Александру удалось употребить закуску, основное блюдо и коньяк. А теперь он указывал пластиковой вилкой на оставленный Екатериной кексик, дешёвый, с химозным клубничным джемом. Пушкарёва мотнула головой и незаметно подпихнула десерт попутчику, лишь бы отстал. Покидав в рот рыбу с рисом и ломтики огурца, Екатерина Валерьевна хлопнула стакан яблочного сока и снова уткнулась в детектив, уходя сильно вперёд, чем успел прочитать Воропаев. Не считая боязни полётов, причин тревожиться ей было достаточно, и к этому моменту коварная захватчица компаний просто выдохлась. Ведь её утро началось с того, чтобы поехать в ЗимаЛетто и разбираться там со своим любимым Андрюшей, затем доставать билет на самолёт, а добил её визит к собственным родителям.

После того, как Александр выцыганил на её имя два места в бизнес-классе, он нашёл Пушкарёву там же, где оставил — привалившись к стене прихожей, она сидела, пялясь в пустоту.

— У мамочки с папочкой отпросились? — Попал в точку Воропаев, опёршись плечом о дверной косяк. Екатерина медленно моргнула.

— Да, но… вы не могли бы позвонить им? Иначе папа завтра поедет со мной… с нами в аэропорт, боится отпускать одну, — читай «весь мозг вынес своей гиперопекой», — а незнакомых, но властных мужчин он уважает куда больше, чем меня. Кстати, вы так и не ответили, зачем вам это?

Она кивнула на собственную сумку, набитую вещами на двоих. Александр хмыкнул:

— Слетать в отпуск за ваш счёт? Я же не дурак отказываться.

И, получив пушкарёвский мобильный в свои руки:

— Что ваш отец хочет от меня услышать?..

***

— Королевский размерчик! — Когда дверь за Виноградовой закрылась, ухмыльнулся Александр, судя по тону голоса. Пихнув сумку в угол номера, Катя устало опустилась в кресло, разглядывая действительно огромную и с виду очень мягкую кровать. — Не обольщайтесь, для вас коврик. — После перелёта и тряски в минивэне, где ей пришлось ради этого гада отстаивать личное пространство, чтобы их операция не провалилась, последнее, что хотелось обсуждать — перспективу делить кровать. С Воропаевым! Спать с ним, просыпаться и засыпать, словно они… пара. Стоило всё-таки потерять его в аэропорту. Сдать на эксперименты властям. Запереть в одной квартире с её родителями, чтобы этот заносчивый сноб сходил с ума от обстановки и какофонии звуков — шкворчащие котлеты на маминой сковородке, сверлящий сосед сверху, орущий спортивный комментатор и папа, орущий на комментатора. — Я и так вам позволяю — последнее слово ключевое, заметьте — топтаться по себе непозволительно часто. — Насмешка в его голосе сменилась колюще-режущим холодом. Видимо, если в самолёте Воропаев ещё держался ради конспирации, то сейчас, за закрытыми дверями поганое нутро снова вылезло наружу. Пушкарёва попыталась было встать с кресла, но не смогла — сверху навис невидимый мужчина, уперевшись ладонями в подлокотники. — Я не против оппонировать вам словесно, но, видите ли, Екатерина Валерьевна, всему есть предел. Чужое тепло коснулось её лица. — Безусловно, я нахожусь в уязвимом положении, — Катиного уха коснулись горячие пальцы, заправили за него прядь волос, выпавшую из хвоста обманчиво нежно, — но ваше положение куда уязвимее. Я даже так способен разрушить вашу жалкую жизнь зарвавшейся соплячки. Не забывайте об этом. И пропал. Пушкарёва, задержав дыхание, прислушалась: тихо. Ни шагов, ни шелеста одежды, только колыхание занавесок, шум прибоя за окном и гул людских голосов где-то в отдалении. Идиллия. — Александр Юрьевич? — Уточнив в пустоту, она посидела до не раздавшегося ответа и, плюнув, принялась разбирать сумку. Переодеваться на всякий случай придётся в ванной за закрытой дверью, предварительно ощупав каждый угол на предмет отсутствия посторонних. Да и вообще быть очень осторожной. С одной стороны, здесь её кроме Юлианы никто не знает. С другой, Воропаев в любом виде держал Катю в тонусе и заставлял сохранять постоянную бдительность! Ей бы сейчас не помешал волшебный глаз, различающий невидимок… Или бутылка водки. Практика в «Лиссабоне» показала, что всосать в себя пол-литра она может, но то было состояние аффекта, когда даже вкус и жжение не ощущались. А вот прикосновения Андрея в попытке её удержать, липкие взгляды посетителей, наблюдающих шоу двух крайне плохих актёров, пробирающий мороз и поцелуи, обжигающие губы, очень даже. К тому же местный мини-бар мог предложить ей разве что крошечную чекушку виски, бутылку пива и банку какой-то газировки. А за нормальными напитками придётся спускаться в холл. Собственно, это было единственным порадовавшим Пушкарёву за сегодня решением: смыть дорожную пыль, навести минимальный марафет, подсушив волосы и намазав губы прозрачной гигиенической помадой, влезть в бесформенное зелёное платье, вытащенное из самого дальнего угла шкафа и отличавшееся хоть какой-то лёгкостью, и разношенные летние босоножки на небольшой танкетке (захватила из дома, когда отбивалась от отцовских громыхающих воплей «да куда ты поедешь?!», «в смысле, одна?!», «не пущу!» и «я тебя отвезу, не обсуждается! Ишь!»). Лучше не стало, но хотя бы психологически смена образа сняла некоторый груз с плеч. В конце концов, обманывать никого не пришлось (ну, почти), отпуск у неё официальный, буквально выстраданный. И, не считая проблемного соседа, который увязался следом — его выгоду Катя пыталась угадать и просчитать весь полёт, но к каким-то внятным выводам так и не пришла, — на горизонте маячила возможность удовольствие от отдыха всё же получить.

***

— Кать, я повторюсь: твою жертвенность никто не оценит! — Сняв с края бокала дольку апельсина, Виноградова вцепилась в неё зубами, — и шпашибо даже не скафут… Просто поймут, что на тебе можно ездить и ты не брыкаешься, и продолжат. Время клонилось к часу ночи, а Пушкарёву клонило в сон от стресса и выпитых коктейлей. В баре они с пиарщицей отмечали её приезд, начало отпуска, выпивали за успех Юлианиного проекта, за дружбу. За любовь Катя отказалась наотрез, впрочем, Виноградова её поддержала, резюмировав, что все мужчины одинаковые, нужно им лишь одно и вообще, лучше завести себе кошечку или собачку. — Да все, собственно, давно уже поняли. — Вполголоса сообщила Пушкарёва и уставилась на свой коктейль цвета закатного неба. Всем всё понятно — от собственных родителей, считающих, что едва нашедшая новую работу дочь будет способна тянуть на себе кредит, нести зарплату в дом, а в свободное время сидеть как собака на цепи; до господ, которым она и хлеб, и зрелище, чего изволите, Андрей Палыч, отчёт али секс-услуги?.. — Плохо, Кать, очень плохо! — Указала на неё коктейльным зонтиком пиарщица. — Нечего свою драгоценную жизнь тратить на всяких… понятливых. И жрать себя за мнимые прегрешения тоже не стоит, оставь это другим. — Почему же «мнимые»? — Задрав очки себе на макушку — наблюдать неискоренимое дружелюбие Виноградовой не было никаких сил, горько усмехнулась Катя. Хлебнула алкоголя, разбавленного соком и сиропом. Сладко до ужаса, вредно, но как же вкусно! Катя вообще такое любит, как оказалось. Чтобы зубы сводило от приторности и неправильности. — Мои прегрешения вполне реальны. Я не могу рассказать вам всего, но… — Твоя интрижка с Андреем и муки совести по этому поводу — всего лишь проблема этического характера, — улыбнулась Юлиана, склоняясь к ней. Вокруг не было никого знакомого, кто мог бы подслушать и донести кому не следует. Проблемой оставался невидимый Воропаев, но тот и так в курсе всего. — Люди часто придумывают себе проблемы, а потом героически разгребают их. — Я ничего не придумала. — Внутри словно пробки выбило. Всё, никого нет дома, пациент скорее мёртв. — Лучше бы это и вправду было лишь моей фантазией, но нет. События последнего месяца накатили мощной, до черноты непроглядной волной из стыда, страха, отвращения к самой себе, отчаяния и злости. И летняя, беззаботная обстановка вокруг только делала хуже: захлопнувшись сама в себя как моллюск-переросток, Пушкарёва отодвинула полупустой бокал — хватит уже ей! — и встала, покачиваясь. — Простите, мне надо… Я пошла… — Кивнув наугад предполагаемому местонахождению Юлианы, она развернулась на каблуках. Мир вокруг изогнулся, закрутился, сливаясь в одну сплошную золотую полосу. Но у Пушкарёвой сейчас полоса чёрная, поработала маляром она от души. Понятливая акула пиара, прихватив её за локоть, помогла найти лифт, доехать до своего этажа. По пути снова начала вещать про конкурс, красоту, новые знакомства и впечатления, стараясь расшевелить притихшую зималеттовскую мышь, но та сдулась окончательно, уныло уткнувшись затылком в зеркало лифта. — …я не понимаю, как можно так категорично рассуждать о том, чего ты вообще не знаешь?! — Всплеснула руками пиарщица, заводя её в номер и заваливаясь следом. Шёлк цвета морской волны зарябил у Кати перед глазами. Инстинктивно захотелось потупиться, подобно побитой собаке, но Пушкарёва шкурой чувствовала присутствие Александра, про которого, если честно, успела немного забыть. Наверняка занял место поудобнее и выжидающе смотрит. — Не знаю, поэтому и рассуждаю, — вздохнув, она присела на край кровати. — Понимаете… Вот в английском языке есть слово «sheltered». В первом значении это, конечно, «защищённый», «укрытый», но также это… ограниченный. Зазабоченный настолько, что нормальный человеческий опыт обошёл стороной. Незнакомый с реальной жизнью, с трудностями и возможностями этого мира, потому что в доме-ракушке удобнее и теплее. Взгляд Виноградовой смягчился, а вскинутые брови опустились — лекцию по лингвистике она явно не ожидала. Пригладив рыжие кудряшки, Юлиана присела рядом. — Я сама виновата. — Прежде, чем женщина что-либо ответит, закивала Катя. — Во всём. Нужно было уйти из дома, когда была возможность — просто не возвращаться из Германии! Нужно было уйти из ЗимаЛетто, когда выгоняли — вы не поверите, на третий день работы! Я опоздала на час, потому что… а, не важно. Юлиана накрыла её руку своей. — Я всю жизнь терплю ради чьих-то чужих, идиотских целей. А когда пытаюсь, как вы тогда сказали, брыкаться, становится только хуже. — Скидывать узкую ладонь с красным маникюром было неловко, хотя прикосновение женщины, готовой выслушивать и помогать, обжигало. — Каждый подростковый бунт — ужесточение меры наказания. Меня до середины первого курса практически за руку на занятия водили, знаете?.. Каждая попытка завести отношения — предательство. Попытки поменять себя — курам на смех, полюбить — … туда же. Даже сбежать нормально не получилось! Имела в виду она, конечно, Воропаева, с которым приходилось делить номер и терпеть его мерзкий шёпот — впору зарплату платить за подработку голосом совести. Но Виноградова восприняла этот монолог на свой счёт: — Я тебя поняла, Катюш… Больше не буду дёргать. Мне просто обидно, что ты как призрак неприкаянный бродишь, словно не отдыхать приехала, молодая-красивая, а свои последние дни доживать. Издевательского смешка Пушкарёва не сдержала — вырвался сам, уголки губ поползли вверх, рот растянулся в гримасу клоуна: — Только молодая, Юлиан, только молодая. Женщина погрозила ей пальцем, мол, отставить подобные разговорчики! и, взяв с неё обещание обязательно быть на завтрашнем открытии «Самой красивой», упорхнула. Едва за Виноградовой во второй раз за вечер закрылась дверь, Катя попыталась встать с кровати, но наткнулась на невидимую стену и рухнула обратно. — Это всё, конечно, очень трогательно, — отозвалась стена. И когда успел подобраться? — Жалеть себя очень приятно, не спорю. Но, может, хватит? Вторая попытка оказалась более успешной: бочком Пушкарёва сползла с кровати и обошла предполагаемое местонахождение Воропаева, стараясь не поворачиваться спиной. — «Молодая», «красивая»… — Задумчиво протянула пустота, словно пробуя эти слова на вкус. Откровенно дерьмовый, по мнению скромного сомелье Пушкарёвой. — Действительно. И не смотрите на меня так. Горба у вас нет, гла́за на лбу или третьей ноги — тоже. Все свои зубы на месте, а этим даже я похвастаться не могу. Её вскинутые брови он истолковал правильно и великодушно пояснил, присев на кровать — судя по промявшемуся покрывалу: — В драке выбили верхний правый клык, пришлось имплант ставить. Показал бы, да… сами знаете. Так вот! О господи. Последнее, что хотелось слышать — это воропаевские проповеди, учитывая, что она даже в его наглые глаза сейчас посмотреть не может. Всё, что от него осталось, это отпечаток задницы на золотом шёлке. Пушкарёва присела у туалетного столика — отражение явило ей бледную, кислую морду со следами душевной драмы. Н-да, самая красивая. — У вас есть хорошая должность и зарплата, пусть и в убыточной на данный момент фирме, образование и навыки, друзья, готовые вас терпеть. Крыша над головой, в конце концов, пусть и под этой крышей вы выбираете ютиться с родителями, которые вас гиперопекают, но любят. Живые родители — это вообще-то роскошь, Екатерина Валерьевна. — У вас были хорошие отношения с вашими? — Не сдержавшись, поинтересовалась она. Конечно, прошло уже три года, да и осиротел он не в детстве… Но тяжёлая тишина послужила ей ответом. Затем вмятина на покрывале разгладилась — Александр встал. — Мы сейчас говорим не обо мне. Завязывайте уже жевать сопли, выглядите жалко. — Шаги, шорох, лёгкое касание невзначай — он задел её руку, лежащую на подлокотнике, своей. Запах алкоголя. Распотрошил местный мини-бар? Или ограбил кого-то из отдыхающих, умыкнув коктейль из-под носа? В его стиле. — Хотите порвать с Андрюшей? Звоните прямо сейчас, выскажите всё, что думаете. Хотите к нему вернуться? Пожалуйста, я вас даже поздравлю! Только потом не жалуйтесь, что он с вами заскучал и пошёл налево, а в случае Жданова это неизбежно, поверьте, натура такая… Что вы на меня так уставились? Пушкарёву обдало пьяным дыханием, а на предплечья легли чужие призрачные ладони. — Или решили, что вы особенная и ради вас-то он точно исправится? — Тихий смех раздался ей в лицо. Унизительно, больно. Честно. — Ха… Тогда вы никакая не умница, только красавица. — Хватит! — Скинув его руки со своих, Катя вскочила, врезаясь в мужчину своим излюбленным методом. — Вам нравится меня унижать, я знаю. Вы меня терпеть не можете, презираете, ненавидите. Я испортила ваш бизнес, отношения вашей сестры, я всегда всё порчу, я з.н.а.ю. Можете писать Павлу Олеговичу, Маргарите Рудольфовне, да хоть чёрту лысому! Сажайте меня в тюрьму, взыскивайте деньги, что хотите делайте, только отстаньте! Подхватив своё полотенце, она метнулась в сторону ванной комнаты, ловя в спину обидное, но какое-то детское: — Дура.