Peek-a-boo!

Вкус крови наполнил рот. Пушкарёва прокусила ему губу, дёрнувшись от стука в дверь, и вдобавок поцарапала язык своими железками. — Ифите открыфайте, — приложив ладонь ко рту, Александр сполз с пуфика. Екатерина уставилась на него круглыми глазами. — Ну фто?.. Флучифшееся мы с фами обшудим пожже. — Кровь… Её видно, — хмурясь, она потянулась к его лицу. В зеркале отразился кровавый оскал, зависший в воздухе. — Вот, держите. Пихнув ему бумажную салфетку, Пушкарёва проследила воропаевские передвижки от кровати до балкона и только потом осторожно приоткрыла дверь. Через окно и занавеску Александр заметил рыжие кудряшки и посверкивающие в свете люстры массивные бусы. Хорошо, что Виноградова, а не поварёнок. Плохо, что у Воропаева нижняя губа онемела, а поцелуй с Екатериной Валерьевной закончился так быстро. Дурацкий, пьяный, наглый, она об этом обязательно завтра пожалеет и будет винить в первую очередь себя. С Александра Юрьевича-то что взять? Мудак обыкновенный, ничего нового. Пушкарёва только крепче убедится в своём мнении насчёт него, начнёт сторониться, перестанет так смешно злиться и подыгрывать ему… Нет, этого допускать было нельзя. — Катюш, вижу, веселье продолжается? — С понимающей улыбкой Юлиана присела на край кровати. Екатерина встала перед ней навытяжку, растрёпанная, раскрасневшаяся, всё ещё в купальнике и цветной тряпке, которую руки чесались снять. Но за такое Воропаев получил бы по второй губе… Пушкарёва оказалась не дурой помахать руками, и почему только раньше не врезала вместо того, чтобы терпеть его допросы? — Веселье уже закончилось. Мы завтра будем чем-нибудь заниматься? Пиарщица кивнула и обернулась к окну. Александр отпрянул и присел на всякий случай, чтобы левитирующую салфетку, перемазанную кровью, не было видно. Поцелуй, к сожалению, не обладал никакой магической силой, а потому проблема Александра никуда не делась. Цапнула его Екатерина знатно, в иной раз он бы простил. Да что греха таить: в определённой обстановке его это даже возбудило бы — если бы в комнату никто не ломился, если бы Пушкарёва могла его видеть, если бы внутри не хрустели ледяные сталактиты, наросшие на рёбрах. — У девочек будет фотосессия в пустыне. Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Или не готова? — Готова! — «сбежать от Воропаева любыми способами», вы не договорили, Катенька. Впрочем, Виноградовой таких интимных подробностей знать было не обязательно. — Во сколько собираемся? — В восемь тридцать у лифтов, Катюш. Не опаздывай. Эта-то в пять утра подорвётся от усердия. После такой шоковой терапии, может быть, и вовсе глаз не сомкнёт. А вот Александра клонило в сон, и дело было даже не в алкоголе. После шумного мероприятия, заплыва в холодной воде и сеанса кровопускания хотелось помыться и забыться сном, надеясь, что никакие морские твари по его душу не придут. — Она ушла, — Екатерина заглянула на балкон. — Вы где? — Нафеетесь, фто я шпрыгнул?.. Тьфу, — сплюнув в салфетку, он выпрямился. — Кто первый в душ? Девушка неуверенно пожала плечами, сверля взглядом пол. — Как хотите… — Я хочу. — Захватив своё полотенце с сушилки, Воропаев протиснулся мимо соседки и оставил её наедине со своими мыслями. Пусть подумает над своим поведением. Некоторые подвижки в мыслительном процессе Екатерины Валерьевны уже случились, что он отметил не без удовольствия. Всего три дня в его компании, а она уже снова напоминает Пушкарёву, с которой было так весело заигрывать. Мне всё это уже надоело, придумайте что-нибудь новое — когда она промчалась мимо него с бешеными глазами, сбила на диван — спасибо, что не бетонный пол и не дверь-вертушка. Караулите меня? — когда поверх пластиковой папки на него смотрели лишь испуганные глаза за стёклами чудны́х очков. Пушкарёва дула губы и отвратительно мило реагировала на его подначки, словно ждала, что он её укусит. Вы очень необычная девушка — и это действительно был не комплимент. Им был лежащий на её коленях воропаевский галстук. Обессиленное падение к её ногам, когда она в очередной раз выкрутилась и наплела что-то про акционерские выплаты. Пушкарёва оказалась ещё непредсказуемее, чем он уже успел уяснить за восемь месяцев их «знакомства». Теперь в Катенькин арсенал входило не только валяние главных акционеров по полу, но и членовредительство колюще-режущим оружием — зубами её, игриво прихватывающими его нижнюю губу в пьяном поцелуе, а затем пускающими кровь без жалости. Даже не извинилась, засранка. Хотя глаза в пол тупила и вообще старалась не отсвечивать: забилась в угол номера до того момента, как Воропаев смыл с тела морскую соль и песок и залез под одеяло. Тихо шуршала на цыпочках в полумраке, потому что основной свет он нагло вырубил, копошилась в сумке, плескалась в ванной, а когда Александр почти провалился в сон, скромно легла на краешек кровати. Валькирия, что летала по ЗимаЛетто и почти смеялась ему в лицо. Готовилась, как камикадзе, покончить со всем и всеми на том совете, только вышла неувязочка — фитиль потух, не успев донести огонёк до связки динамита, катану спёрли, патроны оказались холостыми… Морские котики Александру больше не снились.

***

Загрузить себя работой было идеальным решением. Привычным и понятным, его Катя принимала много раз: когда вернулась на занятия после истории с Денисом, закрыла все долги, зачёты, экзамены на сплошные пятёрки. И плотно сжатые губы ни разу не дрогнули в присутствии косящихся на неё одногруппников. Голова не опустилась. Когда вырвалась на стажировку в Германию с боем, ведь родители не хотели её отпускать. После стольких скандалов в попытке отвоевать право на самостоятельность и самореализацию, было бы странно не оправдать собственных ожиданий и вытянуть ножки на диване. Пушкарёва продиралась через трудности и препятствия горящим ядром. Когда, уже в ЗимаЛетто, реальность больно щёлкнула по носу: Пушкарёва, ты всё ещё та маленькая девочка на детской площадке, и никто не хочет с тобой дружить. Особенно Андрюша Жданов. Закопаться в работу было легко в душной тёмной кладовке. В солнечном Египте посреди пустыни — сложнее. Утреннее солнце немного пекло голову в дурацкой зелёной панаме, ноги проваливались в песок, что противно проникал между пальцев, царапал пятки, ветерок то и дело развевал платья на конкурсантках и их приходилось регулярно поправлять (и платья, и девушек), чтобы кадры получились. Не помогали этому похмелье и стыд — за себя, за свои внешность и поведение, за нытьё, что пришлось выслушать Виноградовой за два дня до этого. — Юлиана… — Во время перерыва Катя подошла к пиарщице, после того, как разнесла участницам конкурса бутылки с водой и сэндвичи на перекус. В переносном шатре женщина сидела на раскладном стульчике и ругалась с ноутбуком. — Да, Катюш? — Захлопнув гаджет, она прищурилась снизу-вверх на помощницу, от которой, по мнению последней, помощи было как с козла молока. — Я… — Пушкарёва оглядела песок вокруг себя, а затем, плюнув, села. — Я хотела извиниться за своё поведение. Всё же мы приехали сюда не отдыхать, и я вела себя крайне непрофессионально. — Кать, ну что ты такое говоришь? — Рука с красным маникюром потрепала её по плечу. — Я знаю, что у тебя в Москве что-то случилось. С Андреем. Отчего ты вся в раздрае… Не расскажешь? — Мне стыдно. — Честно призналась Катя. — Тем более, что вы — подруга Киры. Он отвратительно поступил со мной, а я с ним, вот и всё. Сто́им друг друга… Давить Виноградова не стала и, на первый взгляд, таким ответом удовлетворилась. Пересказ их истории одним предложением казался кощунственным, ведь она столько страдала! Мучилась совестью, торговалась с собой, на протяжении нескольких месяцев носила в себе это запретное чувство и не планировала его выказывать. А потом господин Жданов сорвал чеку́, и всё вокруг побелело — снегом, отельными простынями, внутренностями открыток, исписанными другой, чужой рукой. Не той, что хватала Катю за челюсть и увлекала в поцелуй, не той, что ласкала на тех же самых простынях, извлекая из неё тихие стоны. Чужая рука не стряхивала с Катиной макушки снег, чужая рука не протягивала ей очередную мягкую игрушку или дешёвую шоколадку. О нет, эта рука всего лишь, повинуясь воле хозяина, заполнила два листка бумаги всем, что этот самый хозяин про каморочную страшилку думает. После такого вернуться в работу было сложно, но Катя справилась. И завершающий акт с публичным самосожжением ей бы удался на пятёрку, если бы не одно наглое, рыжее «но». Интересно, куда он дел реальные отчёты с ксерокопией инструкции? И как вообще успел поменять целых восемь папок, не попавшись, ведь рядом с конференц-залом и президентской приёмной постоянно кто-то тёрся?.. — Катюш, мы всё. Вторая часть фотосессии во всех этих невесёлых размышлениях прошла мимо неё. Определить прошедшее время удалось исключительно по солнцу и недовольным личикам красоток, притомившихся от съёмки. Как-то на автомате она собрала конкурсанток в кучку, проверила, чтобы никто ничего не забыл, и усадила их в автобус. Даже перебросилась парой слов вежливости на арабском с водителем, что повёз девушек обратно в отель. — У нас ещё есть какие-то дела? — Несмотря на усталость, возвращаться в номер к Воропаеву не хотелось. После вчерашнего было безумно неловко, непонятно, перед кем больше — самой собой, ним… Андреем? Как быстро она переключилась на другого — и плевать, кем именно был этот другой, хотя будь это Михаил, совесть бы орала потише. Катя не только позволила себя поцеловать, но и… ощутила удовольствие от этого поцелуя. Он был смазанным, пьяным, он закончился так быстро и нелепо, но в эти краткие мгновения Пушкарёвой было беззастенчиво, бесстыдно хорошо. Поцелуй был настолько дерзким в своей спонтанности, что никаких параллелей мозг даже не успел провести, хотя с некоторых пор у Кати должно было выработаться отвращение к пьяным лобызаниям. Но Воропаев хотя бы действовал в одиночку, без поддержки какого-нибудь своего дружка. Дав зарок больше не притрагиваться к алкоголю и Александру, она вылетела из номера в семь тридцать утра навстречу работе, и возвращаться туда не планировала, пока её не потащат силой. Виноградова взмахнула зонтиком: — Да так… Просто хотела предложить тебе прогуляться, может быть, каких-нибудь сувениров купить. Или затащить Пушкарёву в ближайший салон красоты. Наблюдение за красотками уверенности не добавило, вчерашние приключения — тоже. Следуя хвостиком за исследующей магазины пиарщицей, она мучилась дилеммой: спросить, не спросить. За спрос, конечно, не бьют, но в очередной раз показаться уязвимой и повернуться к постороннему человеку са́мой несовершенной своей стороной, откровенно говоря, не хотелось. — Вы не могли бы мне помочь? Юлиана резко оторвалась от созерцания соломенных шляпок, словно только этого момента и ждала. — Конечно, Катюш! С чем помочь? — И по-лисьи улыбнулась. — …ну что ты на меня моргаешь? Я тебя не понимаю. Катя обречённо вздохнула, озвучивая очевидное: — Мне нужно сменить гардероб. Пока её не догнали вьетнамские флэшбэки в горчичных и пурпурных тонах. — Это да, — покивала Виноградова, всё же выбирая тот головной убор, что с красной ленточкой. С голубой достался Кате. — Это?.. А это?.. А как насчёт такого варианта? — Перед глазами мельтешили вешалки с вещами, Юлиана пихала ей под нос то короткие платья, то расклешённые брюки, то пояски с шарфами. — Нет!.. Да!.. Не очень!.. А вот это очень даже!.. На скамеечке в примерочной высилась гора одежды, что-то отбраковывала Юлиана, что-то отдавала ей Катя, стеснительно бурча: «мне такое не пойдёт». Пиарщица настаивала на расширении границ пушкарёвских познаний о моде, впихивая её в розовый шёлк и голубую органзу. Подносила серёжки, шляпки, туфли, преграждала выход из примерочной кабинки своим зонтом, когда Катя порывалась сбежать. — Я думала, ты у нас человечек ответственный? — Виноградова выгнула тонкую бровку, протягивая Кате очередную хлопковую блузку с этническим узором. — Катюш, не нужно тратить моё время, если ты не… — Нет-нет, что вы! — Выдернув из рук Юлианы предмет одежды, Пушкарёва приложила его к груди. — Я вам очень благодарна. Просто… я не привыкла к такому и немного устала. — Колу или Спрайт? — Понимающе кивнула женщина и, получив в ответ скромное «без разницы», выпорхнула из зала. Катя, сдвинув кучу одежды в сторону, устало опустилась на скамью. Почему её никто не предупредил, что подбирать одежду так тяжело? Теперь она прекрасно понимала Викторию, пропадающую рабочими днями на шоппинге — пока выберешь, пока консультант найдёт твой размер (хотя у худосочной Клочковой с этим не должно было быть проблем), пока всё перемеришь… Никакого обеденного перерыва не хватит! Пушкарёвой также мешал прошлый неудачный опыт. Сейчас бы вернуться в тот магазин, да как попросить жалобную книгу!.. Тогда она не уловила насмешливые взгляды продавщицы, втюхивающей ей пиджак цвета детской неожиданности и юбку в фиолетовый тартан. Горе-визажист тоже, должно быть, знатно развлёкся, рисуя на её лице классический образ трансвестита. Даже Жданов в ту злополучную ночь, когда Катя вызволяла его из кустов возле гей-клуба, выглядел лучше! Воспоминание об Андрее больно царапнуло по сердцу. Если бы он увидел её такой, в красивом платье, со слегка волнистыми от морской воды волосами, чуть загоревшей… Может, не стал бы пить неизвестно какой по счёту бокал? Может, увидел бы в ней женщину и почувствовал хоть капельку уважения? Не обманывал бы, не юлил и не изображал героя-любовника, а поговорил открыто, по-человечески: «так, мол, и так, Катюх. Боюсь, что твой жених отожмёт у меня фирму… Переубеди меня.» Поцелуй меня, и я не буду чувствовать отвращения. Скажи мне честно о своих желаниях, и я не буду над тобой смеяться. Чего ты хочешь, Катя? Что ты ко мне чувствуешь, Катя? Мне так важно это знать. Зная предпочтения Жданова, его бы не удовлетворили ни платья, ни волны. Пушкарёвой нужно быть сантиметров на десять повыше, на пятнадцать килограмм стройнее, не иметь мозгов, зато иметь ноги от ушей и симпатичную мордашку, чтобы господина президента не тошнило. Чтобы он сам с радостью прыгал в кровать. — Катенька! — Шторку примерочной отодвинул кончик зонта. — Я снова с тобой. Вот, держи… А ты чего не померила, я же тебе повесила? Пушкарёва перевела взгляд на очередную вешалку с брючным костюмом, уже четвёртым по счёту. — Простите, я… задумалась. — Приняв бутылку Спрайта из рук Юлианы, она быстро накинула платье на запа́х алого цвета и вышла в коридорчик. — А кто будет за всё это платить? Виноградова покачала головой: — Катюш, не думай об этом. Считай, что это мой тебе подарок на… хм, восьмое марта! — Оно только на следующей неделе. Но фея-крёстная была непримирима.

***

— Как ваша губа? — Тоскливо оглядев пакеты с покупками — боже, всё это ещё нужно будет аккуратно разложить и повесить! — Катя повернулась к фигуре в белом отельном халате с её книжкой на коленях. Страничка перелистнулась. — Замечательно. — А на самом деле? — Потому что тон воропаевского голоса был далёк от миролюбивого. В попытке не чувствовать себя так неловко, Пушкарёва принялась разбирать новые вещи. — Опухла и ноет, мне больно есть, — книжка захлопнулась. — Вы это хотели услышать? Встряхнув платье из розового шёлка и надев его на плечики, Катя вздохнула: — Я хотела услышать правду. Мне жаль, что так получилось, я не хотела… — Что именно? — «Смерть на Ниле» полетела на кровать. Белый халат приподнялся — кажется, Александр вытянул ноги и положил их на противоположное кресло. — Целовать меня или кусать? Почему-то ответ «и то, и другое» показался Пушкарёвой неискренним. Это чувство кольнуло грудь, заставило с силой сжать купленную футболку — простую, белую, как сказала Юлиана, «для базовой капсулы», правда, Катя понятия не имела, что это значит. — Я не хотела причинить вам боль, — уклончиво ответила она, но Воропаев не впечатлился. — А когда залепили пощёчину на лестнице, полагали, что я испыта́ю удовольствие?.. Кстати, смотрю, вы всё же ангажировали Юлиану Филипповну ради шоппинга. Как успехи? — Как видите, — Катя развела руками над многочисленными пакетами. Бельё она уберёт позже, когда Воропаев не будет подсматривать. — Я справилась? Она вытянула перед собой тонкий чёрный комбинезон, струящийся и в некоторых местах слишком полупрозрачный на её вкус. Плечи под халатом двинулись вверх-вниз: — Понятия не имею. Вам же не нравилась возможность выслушать моё мнение… Наденете сегодня? — Зачем? — Не успев уточнить у мужчины, что и откуда он знает, Катя выронила предмет гардероба — в дверь снова постучали. Скоро она начнёт ненавидеть этот звук. Раньше подобным никто не заморачивался — ни родной отец дома, ни дорогой начальник на рабочем месте. Александр медленно поднялся с кресла и, при невозможности спрятаться на балконе — средь бела дня, да ещё и в видимом халате его кто-нибудь обязательно заметит, — шагнул в шкаф, выкинув оттуда Катину дорожную сумку. — Катюш, обновки меришь? — Интересно, почему она всегда заявляется по пушкарёвскую душу лично и никогда не звонит из своего номера? — Молодец! Пришла сказать, что сегодня в девять будет прогулка на яхте и вечеринка там же, соответственно. По плану интервью с Оксаной Фёдоровой… Придёшь? — Ой, вечеринок мне хватит уже, — потёрла лоб Пушкарёва. После вчерашнего до сих пор мутило и только погружение в работу в непривычной среде отвлекло. — Пить на них необязательно! Заставлять не буду, во всяком случае. — Явила ей раскрытые в обезоруженном жесте ладони Юлиана. — Кать, приходи, пожалуйста. Ты мне очень помогаешь, правда, да и Михаил будет рад тебя видеть… Подмигнув ей, Юлиана удалилась. Подождав, пока в коридоре звякнет лифт, Катя постучалась в шкаф, представляя, как глупо выглядит со стороны: — Сим-сим, откройся. Александр Юрьевич, она ушла… Вылезайте. В лоб ей чуть не прилетело дверцей. Фигура в халате царственно выплыла наружу. — Нарнию нашли? — Поинтересовалась девушка. — Нет, только это. Перед Катиным лицом зависли её же собственные трусы (хотелось бы, чтобы это были трусики — лёгкие, кружевные), но увы! Такие были куплены буквально сегодня, а из дома Катя привезла обычные хлопковые, с бантиком. — Они… удобные, — сдёрнув бельё с невидимого пальца, она смущённо отвернулась, — …и всё прикрывают. Халат никак не прокомментировал. …ведь его носитель отчаянно пытался наскрести себе крохи уединения и покоя. В некотором смысле он сам был виноват — мог бы остаться дома, где ему никто бы не бил морду, не запихивал в шкаф и не пинался ногами во сне. Впрочем, сожалеть было поздно, да и жаловаться не на что, кроме распускающей свои конечности Катеньки: солнце, море, ананасы, которые Александр ел и плакал, ибо кислый сок щипал пострадавшую губу, но остановиться было невозможно. Организм, измученный этим безумным февралём, пытался восполнить уровни всех возможных витаминов — Воропаева тянуло на фрукты, на улицу, залитую теплом, на чужую сторону кровати, ведь там лежал источник витамина П — воропаевской Проблемы, что, распихав свои покупки по полочкам и плечикам, присела рядом с его ногами на кровать. — Александр Юрьевич, а всё же, почему вы поехали со мной? — Сложив руки на коленях, она уставилась на него. Как мысли прочитала, с неё станется. — Потому что мне тоже хотелось сбежать. — Лаконично пояснил Александр, втуне надеясь, что подобный ответ удовлетворит её любопытство. — От чего или… от кого? У вас проблемы на работе? — Не забивайте голову. — Поморщился он, но Пушкарёва, естественно, этого не увидела. Пришлось выражать голосом: — Я здесь в официальном отпуске. Такая версия вас устроит? — Это нечестно! Вы знаете про мои сложности в ЗимаЛетто, почему я не могу узнать про ваши? Тем более, кто уходит в отпуск в феврале? Александр закатил глаза. Она же с него не слезет, верно?.. И в попытках докопаться до правды ещё что-нибудь прикусит. Ноги под халатом тесно свелись как-то сами собой. — Меня пытаются подсидеть. — Наконец выдал он, следя за реакциями собеседницы. Вот и без того огромные глазищи распахнулись, заморгали, захлопали ресницами. Вот рот, намазанный бальзамом для губ, слегка приоткрылся. Рука сжала ткань покрывала. — Глава департамента очень хочет посадить в моё кресло своего сынка. Все мои предложения забраковываются, некоторые проекты сворачиваются по абсолютно идиотским причинам. Несколько раз вырубали электричество в кабинете и приёмной, когда были важные переговоры. Что-то горело — якобы проводка. Шины на стоянке кололи, пытались поймать на получении взятки. — Но не поймали? — Почему-то с надеждой уточнила Екатерина. Странно, он скорее ожидал сожаление, что противного АлексанЮрича не прищучили. — Нет, конечно, я же не дурак. У меня все разговоры в кабинете фиксируются… А, ещё пытались подкупить мою секретаршу! Но Марина стояла насмерть за начальника, игнорируя эти жалкие пару попыток толкнуть ей конверт с деньгами. Воропаев даже уточнял — сумма была солидной, но помощница на вопрос «а почему, собственно, и нет?» сверкнула глазами так, что где-то очень глубоко в душе́ стало некомфортно:

— За кого вы меня принимаете?

— Не получилось? — Угадала Екатерина. — Я доплачиваю ей достаточно, чтобы она не нуждалась в подобном. А ещё Марина Сергеевна просто очень честная женщина и профессиональный работник. Других не держим. — С этим всем надо что-то делать! Вас… вас же могут заказать! — Она приложила руку ко рту. Александр фыркнул в раздражении. За кого она его принимает? — А вы думаете, я ничего с этим не делаю? У меня есть информация на заказчиков, на исполнителей и всех причастных. Я просто жду, когда её накопится достаточно, чтобы использовать. Хочу устроить себе повышение. Девушка уставилась на него как на сумасшедшего. Как она справлялась с тем, что совсем не видит его, оставалось загадкой. Тем не менее, реакции выдавала соответствующие: — Но вы можете до него не дожить! Сначала машина, потом проводка… а потом вас где-нибудь взорвут или пристрелят! — Или закатают в бетон и пустят рыбам на корм, — беспечно накинул вариант Александр. Пушкарёва прищурилась с подозрением. — А вы точно сами тогда прыгнули в воду или вам помогли? — Мне бы и самому хотелось обвинить в этом кого-нибудь другого, — честно признался Воропаев. — Но, к сожалению, это было исключительно моим решением. «Идиотским», добавил он мысленно. Екатерина подобралась ближе. — Вы раньше не думали о том, чтобы… сбежать? Как-то закончить всё это на своих условиях? Александр нахмурился. К чему это она? Это заботливое выражение лица, её рука, погладившая наугад воздух и накрывшая его ладонь… — Вы что, всерьёз предполагаете, что я таким образом планировал покончить с собой? — Хохотнул он. — Я для этого слишком себя люблю, Екатерина Валерьевна! К тому же, утопление — не самый приятный способ. Быстрее и проще пустить себе пулю в лоб. Ногти впились ему в ладонь, светло-карие глаза зашарили по лицу, словно Пушкарёва и вправду могла его видеть. — Вы смогли бы? У вас есть… что-то, чем вы… — Так! — Перехватив её руку, Александр сжал пальцы своими. — Завязывайте. Как и у любого уважающего себя высокопоставленного мерзавца, у меня дома есть огнестрел. Но это не значит, что я собираюсь применять его на себе! — А на ком-то другом? — Боитесь, что пристрелю вашего любимого Андрюшу? — Он не мой любимый. — В очередной раз с ослиным упорством поправила она его, и уселась поудобнее. — А вы… Я просто беспокоюсь о вас, как и о любом другом человеке! — Только посмотрите на эту мать Терезу! — Всплеснул руками мужчина. — Екатерина Валерьевна, вы лучше о себе побеспокойтесь. Вам, в конце концов, возвращаться в ЗимаЛетто и работать с вашим нелюбимым Андрюшей. Что планируете делать? Вот это сработало на ура — Пушкарёва отстала и заметно сдулась в своём прилипчивом любопытстве, ведь на больную мозоль Воропаев наступил двумя ногами. — Просто работать. — Пожала плечами она. — Доделаю антикризисный план, предложу его для реализации. Если… Когда Жданов согласится, прослежу за его выполнением и уволюсь. — Действительно, опции не согласиться у него нет, — ухмыльнулся Александр. — Вы же его если не зашантажируете, то морду набьёте! Специально на мне тренируетесь, признайтесь?

***

Обещание не прикасаться к Воропаеву было безбожно нарушено через два дня. Катя даже не стала оправдывать себя тем, что спала и не ведала, что делает. Даже свёрнутое в рулон покрывало, положенное между ними в качестве барьера, не помогло. Если она сейчас откроет глаза, то, конечно, ничего не увидит, кроме воропаевской футболки. Но на ощупь он спал, уткнувшись лицом ей в грудную клетку, волосы на макушке щекотали Кате нос, а рука, заброшенная на талию, удерживала на кровати. В целом, можно было как обычно его оттолкнуть, самой отползти, разбудить, чтобы отстал… Но ещё не проснувшийся толком мозг выдал идею получше: ничего не делать. Лежать и отдыхать, наслаждаясь тишиной — слава богу, Воропаев не храпел! Зато рот открывал по поводу и без, по большей части раздражая Пушкарёву. Правда, нужно было отдать ему должное — шутить и вести себя не как скотина он тоже мог. Редко, но метко, когда она, забегавшись, забывала поесть, воровал со шведского стола всё, что можно унести в карманах пиджака. Будил, когда в номер стучалась Юлиана или горничная, а сам скрывался на балконе. Незримым цербером отгонял от неё Михаила, хотя тот не приставал, но пытался развлечь задумчивую новую знакомую рассказами о кулинарном искусстве или армейскими байками. И от того, и от другого Катю клонило в сон и единственное, что бодрило — ядовитые комментарии шёпотом на ухо.

— А вы меня извергом считали, — склонился к её плечу Александр, когда Борщов отошёл обновить коктейли. На ночную прогулку на яхте Пушкарёва затащила саму себя практически за волосы, а Воропаев, естественно, увязался следом. — Посмотрите, с каким наслаждением он рассказывал про издевательство над черепахами, чуть не кончил.

Катя двинула локтем назад, но никуда не попала.

— Или вас тоже возбуждает описание раздробленных панцирей и раздавленных голов? — Александр уточнил ей в шею. Пушкарёва брезгливо поморщилась ровно в тот момент, когда Михаил протянул ей тарелку с клубникой.

Рассказ про черепаший суп действительно вызвал чувства вполне однозначные — замешательство и отвращение. Казалось бы, мелочь, просто ностальгическая байка, призванная показать, что Юлианин протеже и из подножного корма способен сварганить хорошее блюдо. Ярой зоозащитницей Катя себя не назвала бы, тем не менее, чувство жалости к бедным пресмыкающимся, которым не посчастливилось оказаться под колёсами машины, никуда не делось. Как и ощущение диссонанса между доброй улыбкой молодого мужчины, ненавязчиво обхаживающего Катю весь вечер с подачи Юлианы, живодёрскими байками и неспособностью «прочитать комнату», заметив, что собеседница клюёт носом в стакане с газировкой. Так что остаток вечера Катя продолжила метафорически жаться к невидимому Воропаеву. А потом жаться вполне реально, физически — к его спине, потому что подстывшую на яхте Пушкарёву начало морозить. Ещё немного, и начнёт привыкать к близости с Александром Юрьевичем — такой же странной, как и всё их общение с самого начала. Воспоминания об их «знакомстве» сами выплыли на передний план ещё не отошедшего от сна сознания. Видимо, у них где-то в натальных картах написано валяться друг на друге при каждом удобном и неудобном случае… Чужой нос потёрся о её грудь в опасной близости с соском, скрытым тонкой тканью пижамной кофты. Катя осторожно коснулась волос, нащупала ухо, угол челюсти и слегка подвинула тяжёлую голову повыше, ибо одарённая мужским вниманием горошинка напряжённо затвердела. Воропаев поёрзал и перекинул через Катю свою ногу, слава богу, что ниже мочевого пузыря, иначе случился бы конфуз. В уборную хотелось, но не настолько, да и спихнуть с себя мужчину, не разбудив, вряд ли получилось бы. Через ткань она почувствовала горячее дыхание, когда Александр что-то буркнул сквозь сон. Неправильность ситуации, вся её неловкость и запретность внезапно принесла какое-то тягучее, болезненное возбуждение, противоречащее всем принципам и Катиным знаниям о себе. Хотелось растереть набухшие соски пальцами, чтобы они больше не ныли, хотелось зажать ладонь между ног, вжимая ткань пижамных штанов в промежность, чтобы унять эту постыдную пульсацию. Хотелось… чтобы виновник всего этого наконец проснулся и сделал что-нибудь! Подобные мысли пугали, как и послевкусие того поцелуя — грязно, пошло, неправильно. Хо-ро-шо. По крайней мере, отвлекали от переживаний об Андрее, Москве, о возвращении туда на следующей неделе… — Вы слишком громко ды́шите, — оповестил Катю сосед хриплым голосом и наконец скатился на свою половину кровати. — Я обязательно это исправлю, — продрала горло она и выползла из-под одеяла. Вот теперь позыв в туалет стал нестерпимым. Как только Пушкарёва положила ладонь на ручку двери санузла, со стороны коридора раздался стук. Раздражённый странными, сумбурными мыслями с утра пораньше мозг, подгоняемый нуждой, выдал единственную адекватную реакцию. — Да твою же мать!.. — Им всем тут мёдом намазано, что ли?! Справа зашуршал одеялом Воропаев, видимо, окончательно проснувшись от такого громкого и креативного будильника. По ту сторону двери смущённо покашляли голосом Михаила. — Ладно, извините, зайду позже. С кровати раздалось довольно мурчащее: — Бедный поварёнок, как неудачно начался его день… В отличие от моего.