Peek-a-boo!

Нужно было быть полным идиотом, чтобы понять состояние Екатерины Валерьевны превратно. Проступивший на скулах румянец, бегающий взгляд, руки, скрещённые на груди и прикрывающие результат воропаевского старания в прощупывании пушкарёвских границ… Из-за пропавшего рулона из покрывала, который Александр ночью благополучно скинул на пол, она не оскорбилась. Кажется, даже не заподозрила его. И с визгами падать с кровати из-за Воропаева, решившего прикорнуть у неё на груди, не стала — лежала и дышала, периодически ёрзая. А вот ему притворяться спящим было трудно: каждое микродвижение девушки, её сладковатый запах, тепло тела побуждало к тому, чтобы плюнуть на условности, на приличия, какие вообще остались в этой ситуации, и позволить себе предаться любимому греху. Но Александр умел ждать. Выгадывать нужный момент, переставляя шахматные фигуры мыслей, фактов, кусочков информации, эмоций в нужной для себя последовательности. С одной стороны, подобного поведения Пушкарёва от него ожидает — он и раньше спокойно нарушал её границы, правда, они были куда надёжнее, в виде длинных юбок, шерстяных пиджаков и водолазок под горло. Купальники и пижамы, тот полупрозрачный комбинезон, что она надела на прогулку по морю, и ужасное, просто отвратительное! платье, которое Екатерина выбрала для полуфинала конкурса, не оставляли простора для воображения, а только желание окончательно перейти грань, после которой Пушкарёвой снова придётся завернуться в свои нафталиновые мешки, ибо не помеченного сантиметра кожи на ней не останется. С другой, она сама должна захотеть, так будет правильно. Критерии этой са́мой правильности были своеобразные, воропаевские, и по ним не было ничего лучше девушки, изнывающей от желания и запрыгивающей на него самостоятельно. Демо-версия ему крайне понравилась — борьба с самой собой, отражающаяся в ореховых глазах, прикушенная губа, хриплый голосок — плевать, что она говорит, пусть хоть на хрен пошлёт!.. хотя лучше бы стонала его имя. Смятение и смущение, разморенная ленца, с которой она выползла из-под одеяла, и ярость, с которой отбрила не вовремя посетившего их господина Борщова. — Расходились тут, — нахохлившись как сова, проворчала Екатерина после того, как вышла из ванной. Александр протянул ей чашку с мятным чаем, привезённым ею ещё из Москвы. — Так же невозможно отдохнуть… — Ваши мучения скоро закончатся. — А вот его только начнутся. Полёт домой, конспирация и затворничество. Последнее было привычно, но здесь хотя бы разбавлялось разговорами с Пушкарёвой и вылазками на море. — Ага, конечно, — она горько усмехнулась над чашкой. И его молчание истолковала верно, пояснив далее: — Оставшуюся неделю отпуска я проведу дома, где мне пожить спокойно не дадут. Видите ли, мои родители… Они специфичные. — Бьют вас? — Александр протянул ей телефонную трубку, чтобы завтрак в номер заказала. — Отбирают всю зарплату? — Нет, хотя некоторые потребности семьи я закрываю… Good morning, can I order breakfast to the room three twelve?.. Yes, I would like some coffee, — она глянула слегка мимо Воропаева, тот тихо угукнул, — granola with yoghurt, and an egg sandwich… Екатерина завтракала на балконе, закинув ножки на перила и нежась под лучами утреннего солнца. Воропаев в тени номера поглощал свои кофе и сэндвич. — …то есть, вместо того, чтобы снять себе хотя бы однушку в обычном спальнике, вы решили потратиться на машину ради мести Жданову? — Сделал вывод из её рассказа Александр. — Давно бы съехали, Екатерина Валерьевна, но просто привыкли, что вас обстирывают и кормят, вот в чём дело. Полагаю, ваша заботливая маменька вас до хозяйства не допускала? Пушкарёва слегка повернула голову: — Мне просто позволяли сосредоточиться на учёбе и работе, не вижу в этом ничего плохого. — Конечно, — послушно согласился мужчина, кусочком хлеба собирая растёкшийся оранжевый желток по тарелке, — ничего плохого в том, чтобы быть белоручкой, если вы достаточно зарабатываете для того, чтобы нанять уборщицу и личного шеф-повара. — Один у меня на примете есть, — её улыбающийся профиль заставил Воропаева жевать медленнее. Судил он людей действительно быстро, большинство из них просто не заслуживали более пристального рассмотрения. Борщов был слишком… хорошим, отчего у многоопытного мудака Воропаева закрадывались подозрения. Михаил Алексеевич навевал ассоциацию с масляным кремом, какой был на тортах в его детстве — жирно, тяжело, липко и очень сладко. И ни в какое сравнение не шло с заграничными сладостями, которые периодически доставали родители. — Это ещё проверить надо, насколько он хороший кулинар, — прикончив кофе, Александр потянулся за бананом. — Лично я до сих пор не слышал про успешную сеть ресторанов имени Борщова. — Юлиана раскрутит, — пожала плечами Пушкарёва и развернулась в кресле, чтобы понаблюдать за исчезающим в воздухе фруктом. — А что касается переезда, до определённого момента меня всё устраивало. Да, приходилось соблюдать комендантский час и всё такое, но… Воропаев чуть не подавился бананом. Даже отложил его и уставился на девушку, что взгляд на себе почувствовала и сжалась. — Комендантский час. — Практически по буквам повторил он. — Для взрослой, трудоустроенной женщины. Вы себя вообще слышите?.. Н-да, я ещё удивлялся, откуда у нас такие проблемы в консерватории. Катенька надулась, словно для неё подобное не было очевидным штрихом к психологическому портрету. А, может, поэтому и надулась — Александр снова поймал её за задницу и уличил в несовершенстве. Гениальность у каморочной мышки, очевидно, распространялась исключительно на финансы, минуя остальные сферы жизни. — Хм, когда вы поясняли Юлиане Филипповне за английскую лексику, не приврали — действительно, sheltered. За что они вас так? — Я не хочу об этом разговаривать. — Резко обрубила диалог Пушкарёва и покинула насиженное место. Надо же, в кои-то веки Воропаев вообще не планировал издеваться, а действовал исключительно из безобидного любопытства. Это же Пушкарёва! Самая удивительная женщина из всех, когда-либо встречавшихся ему на пути — буквально, до неё ни одной представительнице прекрасного пола не удалось произвести на него настолько сногсшибательное впечатление. Она притягивала взгляд своими нервно-детскими манерами, которые оказались абсолютно наносными, пыльными одёжками, скрывающими традиционно привлекательное женское тело. Была в этом какая-то отвратительная эстетика, переплетение красоты и уродства, гротескное цирковое выступление — клоунесса под куполом цирка, ловко прыгающая через огненные кольца, коих вокруг было немало: насмешки капризной публики, пьяный дрессировщик с хлёстким кнутом, один давно не кормленный тигр, нарезающий круги по арене… Что ж, если ей не по нраву эта тема, всегда есть другая. У него уже давно чесалось прокомментировать. — Соглашусь, я не ваш личный психолог, чтобы вещать про «все проблемы из детства», — лениво протянул Воропаев, растягиваясь на кровати и сыто почёсывая живот. Завтрак выдался не таким уж плохим. — В конце концов, это же нивелирует весь ваш вклад! Вы же так старались, Екатерина Валерьевна, ваше амплуа девочки-дурочки было забавным, мне понравилось. Браво! Всех обдурили. — Кроме вас. — Констатировала факт она, опершись задом о комод и старательно делая вид, что не рассматривает его фигуру, обозначенную в пространстве пижамой. — Естественно. — Закинув руки за голову, растёкся по подушкам он. — Жданова, его дружка, Киру вы ввели в заблуждение своим маскарадом. Но, видите ли, для опытного гла́за никакими костюмами ваше нутро не скроешь. Я сразу заметил ваши… зубки. Пушкарёва на автомате прикрыла рот ладонью. Александр закатил глаза, но потом понял, что эта реакция пройдёт мимо неё и придётся озвучить мысль. — Я не о ваших брекетах или псевдо-мезиальном прикусе, — вздохнул Воропаев. — Я о характере. — Что не так с моим характером? — Ощетинилась, приняла оборонительную позицию, смотря на него волчицей. Quod erat demonstrandum. — Всё так. Просто в костюм блаженного одуванчика он больше не помещается. В его состоянии был несомненный плюс: можно было в открытую (как будто он раньше себя в этом ограничивал!) рассматривать людей. И эту, дующую на него губы и безотрывно, как хищник на охоте, следящую за его телодвижениями. Подобравшуюся близко, имевшую наглость усесться рядом и отрезать ему пути отступления своими руками, уперевшимися в матрас возле его бёдер. Наверное, вдохновилась его приёмами ведения переговоров с юными террористками. — Можно было бы сказать, что это обличье вы давно переросли, только вот оно вам изначально по размеру не подходило, Екатерина Валерьевна. — Она практически легла на его колени в выжидающем прыжке. Одно неправильное слово, и кинется перекусывать ему сонную артерию. Воропаев был вынужден молча признать, что сильного протеста в нём эта мысль не вызвала. — Умно, очень умно! Вы самый… Интересно, если сказать слово «страшный», она за него зацепится? — …способный оборотень из всех, кого я знаю. А я их повидал немало! — Такой комплимент Пушкарёву смутил и заставил задуматься. При этом свой бюст она оставила лежать на воропаевских коленках, позволяя заглянуть в ложбинку и заметить едва проступившую линию загара. Эта поездка стала для него откровением не только относительно пушкарёвского характера, хотя тот и до этого был виден, но и того, что в её присутствии надевать тонкие штаны не сто́ит, потому что, простите, стои́т. Египетские ночи приоткрыли Катеньку с другой стороны — той, на которой у неё красивые ключицы вразлёт, грудь, царственно лежащая в плотном лифе наряда, купленного на шоппинге с Юлианой, тонкая шея, больше не прикрытая дурацкими воротничками, и задница, упирающаяся в Воропаева при каждом удобном случае — будь то борьба с застёжкой на босоножках, попытка найти закатившийся под кровать тюбик солнцезащитного крема или сон. Крепкий, глубокий сон с Пушкарёвой, когда она себя не контролирует, да и Александр не особо старается, а потому их утро начинается с неловкого молчания и попыток как можно быстрее, не задевая соседа, расплестись конечностями. Когда он просыпался чуть раньше неё, то позорно слушал, как она дышит, сопя ему в грудь, спину или плечо. Дрыхнет, приоткрыв рот, и иногда что-то говорит сквозь сон, хмурясь. Пихает его ногами, нагло закидывает бедро поверх него, используя в качестве плюшевого мишки, а когда просыпается, смущённо отползает к краю кровати, краснея. Воропаев, конечно, старательно выражал недовольство всем этим… Себе только врать плохо получалось. — Вы меня раскусили, — хмыкнула Екатерина, садясь на кровати ровно и отворачиваясь к окну. Лицо её стало нечитаемым. — Это был мой коварный план всех обмануть и отобрать компанию. Обиделась. Жизнь с матерью и сёстрами научила подобное замечать, даже если обычно Александр предпочитал это игнорировать. Навык не пропьёшь. — Вряд ли, — усмехнулся он, так же садясь и сокращая между ними дистанцию. Под его внимательным, пусть и невидимым, но почти осязаемым взглядом кончик пушкарёвского носа дёрнулся. — Достойную должность наверняка хотели, хорошую зарплату тоже. Но решили добиться этого весьма необычным способом. Впрочем, вы у нас в принципе девушка… — Очень необычная, «и это отнюдь не комплимент», — понизив голос насколько возможно, передразнила Екатерина. — Кто угодно захочет должность, соответствующую квалификации, и достойную оплату труда! Все оборотни, выходит? — Только вот не все изображают из себя умственно отсталых, чтобы их не восприняли всерьёз и пустили посидеть в уголочке, а потом, может быть, и правда без особого злого умысла разворачивают кампанию по карьерному продвижению, подминая под себя всех неугодных. В том числе, благодаря переменам в характере. Воропаев ткнул пальцем в плечо с белой полоской, оставленной верёвочкой купальника — за него нужно будет поблагодарить Виноградову при случае, могла бы выбрать что-то поскромнее, хотя Катенькино богатство спрятать было сложно. — Думаю, именно этим вы и зацепили Жданова: несколько месяцев расстилались перед ним ковриком, а потом «испортились». Любой бы запал или, как минимум, заинтересовался. — «Любой»… Даже вы? — Пушкарёва оторвалась от созерцания пейзажа за окном и перевела на него взгляд. Без очков ей приходилось слегка щуриться, чтобы разглядеть даже близко стоящих людей, а сейчас она это делала просто по привычке, как будто и вправду видела Александра Юрьевича, нагло рассевшегося и философствующего перед ней. Чёрт, а если и вправду видит?.. С этой необычной девушки станется. — Феномен вашей нетривиальной персоны занимает меня довольно давно, — уклончиво ответил он, прикидывая, как бы проверить свою гипотезу. — Что вы делаете? — Екатерина испуганно уставилась на футболку, покидающую его тело. — Не пугайтесь, просто нужно кое-что… — Он протянул руку к её лицу, но выражение на нём не поменялось. Замахнулся, рассчитывая силу, и резко выбросил ладонь вперёд, в считанных миллиметрах от носа девушки. Ни один мускул не дрогнул, даже не моргнула. Хм, такие навыки люди годами оттачивают, она должна была рефлекторно дёрнуться, испугаться, но этого не произошло. Значит, не видит. — …проверить. — Александр потянулся за футболкой, на мгновение чувствуя себя дураком. — Отомрите, я уже всё. — А что вы пытались сделать? — Пушкарёва нахмурилась, внимательно осматривая его фигуру, обозначаемую тканью. Раскинувшись на подушках, Воропаев испустил грустный вздох: — К сожалению, я ошибся — вы абсолютно обычная девушка. Её сверхъестественные способности ограничивались телекинезом — двигала воропаевское тело по полу она мастерски, — и ликантропией. Причём, лунному календарю Екатерина Валерьевна не подчинялась, оборачиваясь когда ей удобно, чем была опаснее вдвойне. И плавала тоже по-собачьи, смешно дрыгаясь в бассейне и держа над водой голову с закрученной гулькой воло́с, отчего только быстрее уставала. Зрелище было душераздирающее для Александра, занимавшегося плаванием в детстве и подростковом возрасте, техники у Пушкарёвой не было никакой, только желание упахаться — видимо, сказывалась привычка, и даже в отпуске она не могла расслабиться. Но хотя бы больше не стеснялась и в номере с книжкой не торчала. Войти в бассейн незамеченным было несложно — всего лишь нужно было медленно сползти с края ногами вперёд и, оглядываясь, опуститься в прохладную, пахнущую хлоркой воду. Идею бодро наре́зать кроссом несколько кругов пришлось с сожалением оставить — заметят, если только ночью прийти?.. Но вот помешать ему рассечь водную гладь в спокойном темпе ничего не могло. Разве что желание навести немного суеты, нырнув ко дну и схватив Пушкарёву за щиколотки. Звонко взвизгнув, она хлебнула полный рот воды и пошла на дно. Бывали, конечно, моменты, когда Воропаеву искренне хотелось её утопить, но это всё-таки был не тот случай. Подхватив девушку под талию, он вытащил её на поверхность, оглядываясь. К счастью, всё ещё не нашлось любителей поплавать с утра пораньше, да и зрителей на балконах не наблюдалось. А к буйным русским местные привыкли. — Не орите, — буркнул Александр себе под нос, пока Екатерина судорожно цеплялась за его плечи, а пышный бюст в купальнике елозил по лицу. В ощущении мокрой ткани приятного было мало, а вот чувствовать прохладную кожу с капельками воды, мягкость, задевающую то подбородок, то нос, родинки, прочно отпечатывающиеся в памяти… — Это даже не Москва-река в феврале. — Вам виднее, — отплевавшись от воды, разлепила мокрые ресницы Пушкарёва. Судя по синим губам, ей пора было вылезать, но Воропаев не был бы собой, если бы отпустил, не помучив. — Что вы делаете? Опустив их в воду так, чтобы это не выглядело со стороны подозрительно, Александр плотнее сжал руки на её талии и оттолкнулся ногами от плиточного дна. — Отвожу вас в лягушатник, — попутно жалея, что тогда в Москве нырял не в плавательных шортах. Всё же обычный Кельвин Кляйн, пусть и «волшебный», был куда более тонким и облегающим, а Пушкарёва, решившая помочь ему грести — слишком возбуждающей, со своими пышными ляжками и грудью. — Я умею плавать, — выдохнула ему в лицо она, дрыгая ногами в подтверждение своих слов и поднимая над поверхностью столб пены. А заодно поднимая… — У вас всё хорошо? Вы плохо себя чувствуете? Тяжело? Давайте слезу? Да отпустите же! Только Пушкарёва могла считать его гримасу за недовольство или недомогание. Ужасная женщина. — Екатерина Валерьевна, у меня есть предложение, — присел он на соседний шезлонг и склонился к ней, завёрнутой в полотенце. — Неделю в Москве можете провести у меня. — Это как-то… — Вы уже были у меня в гостях. Ходить ко мне никто не будет, в качестве соседей мы друг друга устраиваем. Пушкарёва возмущённо раскрыла рот, но осеклась, ибо на противоположной стороне бассейна появился работник бара. Пьяных постояльцев он наверняка повидал немало, но вот разговаривающих с воображаемым соотечественником… Она легла на живот, поставляя спину солнцу. — Не врите, Екатерина Валерьевна, никаких претензий у вас ко мне нет, — не дав ей и слова сказать, Александр раскинул конечности на лежаке. Долго полежать не получится, ибо он из-за своего состояния даже солнцезащитным кремом помазаться не может, но минут десять-пятнадцать погоды не сделают. — Иначе бы давно придушили подушкой и оставили мой труп под кроватью. Как думаете, спустя сколько времени меня бы нашли, учитывая мою… проблему? Этот вопрос возник ещё в Москве: если он внезапно умрёт, допустим, от сердечного приступа, поменяет ли это положение дел? Случись подобное на улице, где-нибудь в парке, где Воропаев изредка в хорошую погоду бегал, как скоро его нашли бы? Сёстрам даже не с чем будет попрощаться. Скорее всего, Александра объявят пропавшим без вести, дело закроют за сроком давности. И, кажется, неизвестность будет куда хуже насильственной смерти или быстро прогрессирующей неизлечимой болезни. — Умеете вы задать тон дню, — тихо фыркнула Екатерина, повернув к нему голову. — Давайте не будем проверять вашу гипотезу. Всё равно учёный-исследователь из тебя так себе, Саш.

***

— Ой! — Лицом Пушкарёва точно почувствовала чужую обнажённую грудь. — Простите! Пустота, судя по звуку, тёрла место удара. Они не смогли разойтись возле санузла, открывшаяся дверь заставила Катю затормозить, но Воропаев, по своему обыкновению, снова пострадал. — Да ничего, Екатерина Валерьевна, моё присутствие в пространстве вас и раньше не заботило… Что? Катя нахмурилась ещё сильнее, задумчиво разглядывая воздух перед собой: — А… вы только в тех брюках, получается, или?.. Красноречивая тишина послужила ей ответом. Невидимый сам Воропаев и чёрный костюм с сиреневой рубашкой, но ткань она не ощутила — да и с чего бы? Не стал бы он после душа сразу одеваться в костюм. А вот тёплую кожу она почувствовала прекрасно. — Ой! — Выпалив снова, она закрыла глаза ладонями, словно это имело какое-то значение. — «Простите!» — Подсказал ей Александр и, кажется, отошёл в сторону. — То есть вы, — смелее, Пушкарёва! Как с чужими женихами спать и свои мемуары вслух зачитывать, так храбрости хватает. Всё ещё не отнимая рук от лица, уточнила она: — …сейчас голый? — А что, я в одежде должен был мыться? — Хмыкнула пустота и обдала Катю ароматом геля для душа. Она осторожно выглянула сквозь пальцы: если присмотреться, где-то на уровне её глаз воздух влажно поблёскивал и как будто исходил паром. Осторожно протянув руку, Катя наткнулась на выступающую ключицу. — Я смотрю, вас эта информация обрадовала, — Воропаев обдал её пальцы громким выдохом. Интересно, насколько психологически некомфортно стоять обнажённым перед посторонним человеком, пусть тот тебя и не видит? Катя бы не смогла, но Александр Юрьевич явно был в себе уверен. — Не возбуждайтесь, это первый и последний раз. — Будете ходить одетым? — В целом, к виду разгуливающей по номеру безголовой пижамы Пушкарёва привыкла довольно быстро. Выглядело фантастично и несколько жутко, но так она хотя бы знала, где Воропаев находится. — Почему вы звучите расстроенно? — Белое полотенце взмыло с сушилки и обернулось вокруг предполагаемых воропаевских бёдер. И предполагаемого воропаевского… О господи. Зеркало отразило её красные щёки. Не в том она возрасте, да и не с тем жизненным опытом, чтобы так смущаться, но это же был Александр Юрьевич и всё, к нему прилагающееся! Ранее он, конечно, был мужчиной, но таким, абстрактным. Как концепция. Как-то не доводилось всерьёз размышлять о том, что он живой человек из крови и плоти, и что плоть эта может слегка оттопыривать белое полотенце, а с утра тыкаться Кате в бедро — это подавленное сонное воспоминание робко помахало краешком одеяла… — Не верю, что говорю подобное, — низкий голос оторвал её от перебирания странных, сумбурных и непривычных мыслей, — но мне уже становится неловко. — Извините! — Спрятаться. Спрятаться в ванной и носу не казать до ужина! Правда, вылезти всё же пришлось после продолжительного сидения под лейкой душа в обнимку с собственными коленками, сушки волос и обмазывания кремами, обещающими убрать многомесячный недосып, искусанные губы и намечающийся залом между бровей. По крайней мере, Юлиана уверяла её в необходимости подобных процедур. Да и не хотелось со своими синюшными провалами под глазами случайно попасть в объектив камеры какого-нибудь корреспондента, хотя все они будут нацелены на сцену и конкурсанток в бикини… — Бусы уберите, они здесь ни к чему, — пока она ковырялась в мини-сумочке, пытаясь впихнуть туда невпихуемое, но очень необходимое, Александр возник за спиной. Сил вздрагивать уже не было, как и кусаться — столько нервов она потратила на подготовку к сегодняшнему вечеру, как намучалась, устроив себе дневной сон на колючих пластиковых бигудях, какими словами вспоминала Виноградову, с видом хитрой лисы всучившую ей новенькую увесистую косметичку!.. — Так сними́те, — Катя сделала шаг назад, угрожая воропаевским ступням своими каблуками. Шеи коснулись горячие пальцы, нарочито медленно расправились с застёжкой жемчужного ожерелья — вероятно, недостаточно изысканного на вкус всяких там высокопоставленных снобов, с пелёнок крутящихся в мире моды. А Пушкарёвой оно понравилось… — Стало принципиально лучше? Жемчужная нить стекла с её шеи и зависла в воздухе, скомканная чужой ладонью. — Конечно, — Воропаев своим дизайнерским решением был явно доволен. — У вас есть аксессуар получше. Катя опустила взгляд в своё декольте, на что Александр фыркнул: — Я вообще-то имел в виду улыбку. Но ваша версия тоже ничего. Как хорошо, что удар сумочкой у неё был поставлен и отработан на Зорькине. — …Катюш, почему Михаил мне жалуется, что ты его игнорируешь? — Протянула ей бокал Виноградова, одним глазом послеживая за дефилирующими по сцене девушками. Их она десятью минутами назад строила в гримёрке, помахивая зонтиком и расписывая радужные перспективы сотрудничества со спонсирующими конкурс толстосумами, а теперь могла законно отдыхать, потягивая игристое, которое здесь лилось рекой. — Простите, я, должно быть, не до конца поняла, насколько господин Борщов важен вам как потенциальный проект. — Шампанское прокатилось по языку кислыми пузырьками. Ну и гадость! Катя скривилась и поспешила набить рот фруктовым салатом. — Уфьту на будуфее. — Да я не об этом! — Кончик зонта дал ей по коленке, едва прикрытой нежно-розовой тканью. — Хотя подобное отношение моих помощников к… потенциальному проекту действительно меня дискредитирует как специалиста. Впрочем, верю, что ты не со зла. Пока Юлиана выбирала между шпажкой с жареными морскими гребешками и креманкой с лимонным муссом, Катины волосы отвела от уха невидимая рука: — Ещё чуть-чуть, и она бы вас в угол поставила. Я бы посмотрел. Пушкарёва сделала шаг назад, чувствуя, как каблуком наступает на чужой ботинок. В шею ей низко зашипели и плечо сжали до белых пятнышек на коже. Пришлось прикрыть их собственной ладонью, заодно скрывая от лишних взглядов вырез платья. — Юлиана, простите, я не понимаю, — сжалившись над воропаевскими ногами, Катя подалась вперёд, ближе к пиарщице. — Или мы обе не понимаем друг друга… В любом случае, сводить меня с Михаилом не нужно, я не хочу. Ложечка с лимонным муссом зависла возле подкрашенного красной помадой рта. Вечно беззаботный вид Виноградовой мог сбивать с толку и вводить в заблуждение. Это её качество всем наносить добро и причинять радость, конечно, было неплохим, Кате даже стало завидно в какой-то момент — Юлиана была такой лёгкой в своём альтруизме, такой общительной и уверенной в себе! Её советам хотелось следовать, ведь она явно говорила что-то умное. Пушкарёва в целом была ей благодарна за возможность вырваться из промозглой Москвы, отдохнуть. Даже за это пошлое, совсем не прикрывающее, как выразился бы папа, «прелести» платье была благодарна, ведь в зеркале она себе понравилась. Александр оценил, хотя Катя его об этом не просила, Михаил тоже — отвесил комплимент на входе в зал, а затем ретировался, когда заметил её нежелание общаться. Не то чтобы повар был ей совсем противен… Просто неинтересен. В ежедневных размышлениях об Андрее, об их «отношениях» и перспективах, о странном соседстве с Воропаевым, о необходимости вернуться домой и снова строить из себя неприступную крепость, хотя хочется рассыпаться, Борщов просто был лишним. Ничего личного. — Я и не планировала подрабатывать свахой, Кать. — Всё же попробовав десерт, Юлиана задумчиво поводила ложечкой по губам. — Просто подумала, что тебе нужно отвлечься от Жданова, а Миша, как ты могла заметить, его полный антипод. — Не сказал бы, — улучив момент, когда Виноградову отвлекли журналисты, Александр снова ткнулся носом Кате в ухо. — По крайней мере, когда Юлиана Филипповна расписывала господину Борщову все ваши неоспоримо положительные профессиональные качества, лампочку над его башкой можно было увидеть невооружённым глазом. — Вы о чём? — Ощущая его грудь спиной, она попробовала расслабиться, в конце концов, не на судебное заседание пришла в роли обвиняемой, а на полуфинал конкурса красоты. Всего лишь в качестве гостьи, но чёртово платье успело собрать комплименты и заинтересованные взгляды. Безусловно, такое внимание было хоть и неожиданным, но приятным — не привыкшая к нему Катя смущённо прикрывала лицо полным бокалом — нет, игристое закупили просто отвратительное! — и еле сдерживала улыбку. Родители учили, что гордиться внешними данными нехорошо, но постоянно требовать с себя и придираться Пушкарёва тоже устала. Она, конечно, обязательно продолжит это делать, но на один вечер стоило ослабить удавку на шее. — Помните, я назвал его недобизнесменом? — Катя едва заметно кивнула. — Так вот, управленец, судя по разговорам, из него аховый… — Развлекаетесь тем, что подслушиваете и сплетничаете? Вероятно, пока Катя отсыпа́лась, накручивала волосы и саму себя (может, всё же завернуться в свои серые московские одёжки?), пялилась в экран телевизора под крики чаек и шум прибоя, Воропаев следил за их общей знакомой, пользуясь своим положением. В детали их взаимоотношений Пушкарёва не углублялась, но заметила ещё в ЗимаЛетто, что Юлиана куда более снисходительна к «Сашеньке», чем тот этого заслуживает. — Сплетни — недооценённый жанр, Екатерина Валерьевна, — невидимая рука сжала её локоть и направила в сторону бара. — Закажите мне что-нибудь безалкогольное, а то здоровья с вами не напасёшься. Ноги так и зачесались снова потоптаться по воропаевским ботинкам. — One virgin Mojito, please, — взобравшись на барный стул, она помахала бармену. Вокруг талии сомкнулся спасательный круг из чужих рук — отлипать от неё Александр, видимо, не планировал. В целом, понять его можно было: так меньше шансов с кем-нибудь столкнуться, да и Катя его не потеряет. — …так вот, поварёнок. — Вместе с ней следя за приготовлением напитка, продолжил мужчина. — В бизнесе он профан, поэтому ему нужна помощь специалистов, что так-то правильное дело, но… угадайте, кого он присмотрел на роль такого помощника? Выудив из подставки ещё одну трубочку, Катя сунула её в стакан с поданным Мохито. Саму на такие напитки не тянуло, но прикрыть этого засранца было нужно. — Юлиана Филипповна отлично вас пропиарила как экономиста, — обдал её мятным шёпотом Александр, — не забыла также упомянуть ваше разбитое сердце. Очевидно, склеить его можно только заварным кремом… В ломтик лайма Пушкарёва вгрызлась, невзирая на сок, текущий по пальцам. Горьковатый цитрус своим запахом и вкусом задавал настроение, далёкое от сладкого. Воропаев тоже. Тот ещё фрукт. — Может, Михаил просто хотел немного за мной поухаживать? — Ради спора с Александром Юрьевичем стоило из принципа встать на сторону кулинара ненадолго. Запив сок лайма ледяным Спрайтом, она выдохнула себе под нос: — Вам так претит мысль, что за мной можно ухаживать? Согласна, сложно такое представить… — Заканчивайте прибедняться. — Категорично отрезал Воропаев, крепче вжавшись в неё — на соседние стулья примостились другие посетители конкурса. Губы ткнулись Кате в ушную раковину: — Мне претит, что вас снова собираются использовать. Громкий смешок сдержать не удалось, на неё покосился полный лысеющий мужичок по соседству, держащий бокал с ви́ски на льду. Какой сюр! Пойло это поганое, костюм официальный, сальный взгляд… Ещё один любитель бабочек. — Все они одинаковые, — вслух сообщив то ли ему, то ли Воропаеву, а, может быть, самой себе, Пушкарёва сползла со стула, демонстративно пошатываясь — с пьяницы какой спрос? — и, стараясь никого не отвлекать от просмотра шоу, протиснулась на зрительские места к Юлиане под бок. Однако спокойно насладиться зрелищем ей не дали, ибо в сумочке пиарщицы беззвучно зажужжал мобильник, а неподписанный номер, высветившийся на экране, заставил задумчиво нахмуриться. — Это тебя, — ответив на звонок, женщина выслушала невидимого собеседника и передала Кате телефон. — Алло? — С той стороны родной голос оповестил её о скорой расправе. — …привет, Коль. Её собственный «кирпичик» был благополучно оставлен в номере, так как не влезал в клатч, подобранный к платью. Туда вообще ничего не влезало, кроме карточки-ключа, блеска для губ, полупустой упаковки бумажных платочков и шоколадной конфетки. Так что номер Юлианы Коле пришлось искать в Катином рабочем ежедневнике, оставленном в ящике стола в её спальне и по совместительству офисе НикаМоды. — …и я рада тебя слышать, — выскользнув из зала, где громыхала музыка, она прислонилась к прохладной мраморной колонне. Дышать стало определённо легче. — Ну как оно там? — «Как»? «Как»?! Пушкарёва, меня чуть не сожрали вместе с галстуком! — Коля звякнул на фоне керамикой и звучно промочил горло чаем. Хотя, судя по уровню стресса в голосе, мог и папину наливку открыть. — Что ты там вообще Жданову про меня наплела? — Ничего я не наплела! Всего лишь сказала, что ты будешь меня замещать и что я доверяю тебе, как себе. — То есть, не очень, — хмыкнул друг и чем-то закусил, чавкая в трубку. — Полегчало тебе вдали от любимого? Колька точно имел право подкалывать её на этот счёт, потому что именно из-за дурацкой влюблённости Пушкарёвой в шефа он был втянут в этот дурдом… Но приятнее не становилось. — И ты, Брут? — А кто ещё с тобой это обсуждает? Катя прикусила губу. Всё-таки дура. — …Юлиана. Я ей обрисовала ситуацию в общих чертах. Она, кстати, меня не осуждает! Однако, по Виноградовой вообще было сложно определить её истинное отношение к ситуации. Казалось, пиарщица хотела выглядеть хорошей для всех, помещаясь пятой точкой на нескольких стульях сразу. Винить её в этом Катя не могла, как и не могла не замечать удивительным образом сочетающиеся факты Юлианиной дружбы с Кирой и поддержки Кати, мерзкой разлучницы и любовницы. Сложно. Зорькин вздохнул одновременно с ней: — Да и я, собственно, тебя не сильно… Кать? Расстроилась? Ну прости! — Нет. Всё нормально. — Насколько вообще может быть в её случае. Стремительный побег, лишь бы не чувствовать ждановскую «любовь», холод и тепло, общение с невидимками, почти-объятия с призраком Так-и-не-наступившего Рождества. Отвращения близость с Воропаевым не вызывала, стоило признать, но небольшой ужас внушала. — Ты прав, мне полегчало! Думаю, некоторых проблем можно было избежать, если бы я просто вовремя ушла в отпуск… Скажи мне лучше, что у них там? Потому что уточнять про Андрея желания никакого нет. Как у него может быть? Да прекрасно: отдых от нелепой, противной страшилки, которая, должно быть, достала его уже своими фокусами! Вероятно, Жданов даже познал всё в сравнении и понял, что традиционные истерики и шпионаж Киры были куда приятнее. Привычнее, хотя бы. Тот контрастный душ, что устроила ему Пушкарёва, вытянул все силы из них обоих — Андрей не знал, в какую сторону дёрнуться, ведь каждая попытка подступиться к Кате оборачивалась провалом; Катя мечтала лишь об одном: закончить всё это. Исчезнуть, раствориться дымкой, стать совсем неосязаемой, чтобы ничьи широкие горячие лапищи не хватали её за шею и не утягивали в поцелуй. Возможно, ей тоже стоило пойти искупаться одним морозным февральским вечерком. У «них» всё оказалось не так плохо, как она успела себе нарисовать. Жданов и Малиновский, конечно, с опаской встретили коварного жиголо Зорькина, но аргумент в виде судебного процесса ЗимаЛетто vs НикаМода всё ещё действовал, и либо Николай Антонович выполняет распоряжение Екатерины Валерьевны, либо им всем секир башка. Да и помощь в финансовом отделе была явно нужна — помнили ещё, голубчики, «бизнесс-план» мисс Два-курса-МГИМО, которая в последнее время не справлялась даже с приготовлением кофе. Впрочем, из её рук лично Коля готов был пить хоть настойку на цианиде, а господа президент и вице-президент уже привыкли сами ходить в бар за горячими напитками. Горячительные и вовсе были у них всегда под рукой. — Они и раньше так квасили или это мы их потрепали? — Уточнил друг в трубке. Катя присела на скамеечку и вытянула ноги, слегка побаливающие от каблуков. — Совокупность факторов, Коль, — дерево скамейки скрипнуло, и Катин локоть задело ощущение ткани. — Хотя, думаю, некоторые наши действия усугубили симптоматику. А кое-какое пушкарёвское враньё про богатого жениха и вовсе послужило катализатором для реакции, бурной, токсичной, непредсказуемой. — Ты с моими записями разобрался? — Обнажённой коленки коснулась невидимая штанина. Включить, что ли, громкую связь, а то это как-то невежливо — обделять Александра Юрьевича, учитывая его неуёмное любопытство… — Хорошо. Потерпи, пожалуйста, ещё немного, всего недельку с небольшим! Страдальческий стон по ту сторону трубки внимания не удостоился — Катя отвлеклась на приближающегося Михаила. Сообщив Коле погромче что-то вроде: «люблю, целую, скучаю!» — ему не привыкать, Пушкарёва сбросила звонок и мысленно скрестила пальцы. «Он пришёл за мобильником Юлианы, он пришёл за…» — Ещё раз добрый вечер, — весь в бежевом, Борщов мило улыбнулся. Стало немного стыдно, ведь по сути никакого зла он ей не сделал и вообще, это Катю Воропаев настропалил. — Я присяду? — Нет! — Чувствуя, как напрягся Александр, очевидно не желающий служить подушкой для задницы кулинара, поспешила встать Пушкарёва. — То есть, вы, конечно, можете присесть, но мне уже пора. Как минимум, нужно было вернуть телефон хозяйке. — Что же вы от меня убегаете постоянно? — Смущённо почесал затылок Михаил. — Я вас чем-то обидел? — Нет, что вы, просто… — Сделав глубокий вдох, она собралась. Ну же, резко, как пластырь! — Михаил, ваше внимание могло бы быть мне приятно, но… не сейчас. У меня не лучший период в жизни и, если честно, я не ищу новых знакомств. От старых бы отвязаться. Одно такое знакомство сверлило её чёрным взглядом со скамейки — это ощущалось кожей. — Ничего личного, просто в данный момент я настроена на уединение, — три раза «ха», Катюш, — и не настроена впускать людей в свою жизнь. Не знаю, что вам там пообещала Юлиана, но… — Ничего. — Выпятив грудь, мужчина сцепил руки за спиной. — Относительно вас она мне ничего не обещала, просто намекнула, что вам нужно развеяться и развлечься. — Мне достаточно развлечений. Извините. Обогнув Борщова, Катя влетела в зал, нашла взглядом Юлиану и без лишних объяснений вернула ей гаджет. Уе-ди-не-ние. Оно ей только снится! Вероятно, даже на том свете Пушкарёву будут доставать почившие родственники и знакомые. Она даже успела пожалеть, что согласилась на предложение Воропаева пожить оставшуюся неделю отпуска с ним. Можно было бы снять номер в какой-нибудь московской гостинице, но возникала другая проблема — свободных денег не было. Можно было бы попросить Колю, но тот мог случайно, совершенно не со зла выдать её родителям, которые точно не погладят по голове в очередной раз совравшую им доченьку… И от сложных схем, от перебежек из одного тёмного угла в другой Катя просто устала. Хотелось залечь на дно подобно плоскому скату и дрейфовать, наблюдая за суетящейся мелкой рыбёшкой на поверхности. Вариант, предложенный Александром, был не таким уж плохим. Немного привыкнуть к нему и его фокусам она уже успела, понятнее этот человек не стал, а Катино любопытство было точно таким же неуёмным. Оно её и сгубило, когда подтолкнуло залезть в тот розовый пакет. Сейчас бы жила в блаженном неведении, веря в искренний интерес Андрея Палыча, ждала от него очередной подарочек, купленный Малиновским где-нибудь в переходе метро, и горя не знала бы, купаясь в насквозь фальшивом внимании и своих идиотских мечтах. Ведь Киру бы Жданов не бросил и свадьбу не отменил бы. Слишком удобно устроился: и официальная невеста, дающая какой-никакой статус, и послушная исполнительная мартышка, которая из-за пазухи хоть подправленный финансовый отчёт, хоть бюст в розовых шелках достанет… Только вот последний, кажется, господину президенту опостылел. «Если Катя исчезнет, я почувствую себя свободнее.» — А мне-то как хочется исчезнуть… — Гоняя приглушённые тогда закрытой дверью слова начальника в голове, вслух выдохнула Пушкарёва, медитативно оглаживая покрывало ладонями. Она сама стала бы куда свободнее, если… — Александр Юрьевич! — М-м? — Раздалось из коридора. Ходил Воропаев практически бесшумно, чем уже успел обеспечить ей предынфарктное состояние пару раз. В проёме появилась обозначенная пижамными штанами и футболкой фигура — в отличие от Пушкарёвой, с мазохистским наслаждением пережёвывающей мысленную жвачку, он в номер вернулся довольный и расслабленный. Выпил её йогурт, отпустил пару комментариев по поводу Михаила, которые Катя пропустила мимо ушей. Быстро принял душ и переоделся, а вот она никак не могла наскрести сил, чтобы вытащить себя из платья. — Чего изволите, Екатерина Валерьевна? Музыки, цветов? — Мыло и верёвку, — хмыкнула она, садясь на кровати ровно. — Скажите… Вы не в курсе, это ваше… заболевание заразно? — Половым путём не передаётся, не надейтесь. — Фыркнула пустота. Красная ткань футболки на груди пошла морщинами, вероятно, в этом месте Воропаев чесался. — Да вы же не проверяли! — Вряд ли нашлись любительницы подобных игрищ. Воропаев и в нормальном виде был трудноперевариваемым, и с учётом всех аномалий приятнее не стал. Пушкарёва пружинисто подскочила с матраса и двинулась к застывшей в проёме пижаме. Рукава футболки поднялись, словно Александр развёл руки в стороны и опёрся на стены арочного проёма. Наверняка пялится на неё как на диковинную зверушку, как будто он тут самый нормальный. — Хотите ещё раз проверить? — Ядовитое разлилось в воздухе. — Повторюсь: закатайте губу, особенно нижнюю. Скотина. Самоуверенная, вредная, колючая, проницательная, вкусно пахнущая, сладкоголосая сволочь. — Какое внимание к моим губам, — выпятив ту самую, любуйтесь, Сашенька! Катя встала вплотную к невидимому, но вполне осязаемому телу. От него исходило тепло, дыхание оседало на лбу и глазах. Если последние закрыть, то можно представить мужчину — как всегда ощетинившегося, криво ухмыляющегося, — как наяву. Морщинку над вечно выгнутой в высокомерном недоумении бровью, родинки под глазом, на носу, на скулах, жёсткую линию рта. Рукава футболки и ткань на плечах натянулись — куда он протянул руки?.. — кажется, Катино лицо задели пальцы. Чужое дыхание коснулось губ: — Они действительно достойны внимания. Скрытое тканью и странным проклятием тело вздрогнуло. Что, Александр Юрьевич, на трезвую голову сложно решиться поцеловать страшилище с железной пастью? Жданов вон, чуть третью стадию алкоголизма не заработал, пока решался. Подавшись вперёд, Катя прикрыла глаза. Ей просто нужно проверить теорию — передаётся ли странное воропаевское состояние перорально, если целоваться достаточно долго? И можно ли взять Александра Юрьевича на понт. Пустота обожгла её своим бездействием. А затем перестала греть присутствием. — Могу понять Андрюшу. — Хмыкнув, Александр подчёркнуто громко уто́пал обратно в ванную, шаркая белыми отельными тапочками, и хлопнул дверью.