Peek-a-boo!

Спрятаться от Воропаева не составило труда — всего-то нужно было сбежать из номера и бродить по пляжу до часу ночи, предположив, что к моменту её возвращения Александр Юрьевич уже уйдёт на боковую. Что, в общем-то, и случилось — куда сложнее оказалось не свернуть никакую вазу и не вписаться в кресло в темноте номера, пытаясь максимально тихо переодеться и лечь в кровать. А вот убежать от себя Пушкарёва так и не смогла. Может он понять Жданова, ха! Самый умный выискался. Да Катя работала с Андреем бок о бок до посинения, была правой рукой, третьим глазом, шестым чувством! Она препарировала шефа в своём дневнике — мир его праху, — выводила стройные теории на тему того, почему Андрей такой, какой есть, почему держится за Киру, почему меняет женщин, боится отца, рискует в бизнесе, прислушивается к авантюрам Малиновского, не замечает свою помощницу… Пожалуй, ранее никто и никогда не проводил такой тщательный анализ личности Андрея Жданова. По нему Пушкарёва могла бы написать целое сочинение на десять листов или даже научно-исследовательскую работу — и защитить её перед самой строгой комиссией. Правда, он в защите не нуждался, как оказалось. И в протянутую ладошку помощи решил нагадить, впрочем, не одна Катя вляпалась, с Кирой Жданов поступал точно так же: она ему поддержку голосом на совете, он ей — измены, сокрытие реальной ситуации в компании, пустые обещания и сплошные отодвигания даты свадьбы. Кажется, в последний раз переносили на март, который ужé. Уже март, чёрт возьми, а Катя душой застряла в морозном январе, распиленная надвое хорошо заточенной пилой ловкого иллюзиониста — счастливая дура Катя, со всех ног летящая с новогодних каникул в офис, и разбитая дура Катя, этих самых ног не чувствующая и скрючившаяся на полу. Фокусник оказался садистом и ассистент у него такой же. Хотя — не без помощи кое-кого, — понять их Пушкарёва могла. Слишком много она о себе возомнила, чтобы требовать с этих людей беспрекословного повиновения, и никакие красные корочки, опыты работы не гарантировали абсолютной любви со стороны коллег и начальства. Особенно, когда в дело их жизни влезла грязными башмаками вчерашняя студентка со своими взглядами на бизнес, от которого была максимально далека. Оказывается, лозунг «Мы Пушкарёвы, нам все должны, потому что мы такие замечательные!» перестаёт работать, когда на поле появляются другие игроки — всякие Ждановы, Воропаевы, Краевичи, Нестеровы, Изотовы, Вукановичи, Полянские, Клочковы, Виноградовы, Борщовы… И не каждый из них готов целовать Катю в задницу просто по факту её существования. На это даже маму с папой не всегда хватало. Осторожнее надо было действовать, медленнее, продуманнее, но расположение начальника манило — улыбками его шкодливыми, горящими глазами, панибратскими прикосновениями (в пределах приличий, но много ли той июльской Катеньке надо было?). Энтузиазм Андрея был заразителен, за ним хотелось лететь, записывая распоряжения, угадывать настроение, чай заваривать, когда шеф осипнет после беготни в одном платье по осеннему холоду… Надо же, это приключение словно осталось в прошлой жизни, где трава была зеленее, долги компании меньше, а Пушкарёва даже не надеялась, что её наивные розовые фантазии станут явью. За свою жизнь она прочитала много книг, но, вероятно, недостаточно, чтобы понять — далеко не все истории любви заканчиваются голубями в штанишках и смертью в один день. Катя вот умерла сильно раньше своего прекрасного принца, а потом ещё месяц бродила как зомби и источала гнилостный запах для себя самой — им отдавали и пассивно-агрессивные пикировки с Андреем, и псевдо-свидания с Колей, покупка дорогущей тачки, враньё-враньё-враньё… Золушкам с Белоснежками и не снилось такое отчаянное желание превратиться в тыкву после двенадцати или обожраться отравленными яблоками. Принцесса из Пушкарёвой вышла откровенно паршивая, временами смахивающая то на гнома, в шахте-каморке добывающего для компании алмазы из воздуха, то на Чудовище, у которого выходит общаться только с утварью и мебелью. Калькулятор, дырокол, компьютер бессловесно терпели и поддерживали Екатерину Великую, когда весь остальной мир жил свою сказочную жизнь по ту сторону заколдованной двери. И пусть не всё было так гладко у королевны из отдела продаж, пусть склочная сводная сестра никак не могла найти себе обеспеченного тридевятым царством принца или хотя бы какого-нибудь мелкого князька; пусть «простой люд» ежедневно собирался на площади-курилке ради обсуждения своих бед — то Бурёнка никак не помрёт, то очередной королевич оказался безответственным и бросил скромную служащую ресепшена… Катя в это время чахла как Кощей над финансовым отчётом, проживая «лучшие годы» своей жизни. По закону жанра помогло появление феи-крёстной, но вряд ли Золушке или Спящей Красавице пришлось проходить через такую ментальную мясорубку. Да и в комплекте к чудесному высвобождению из темницы шёл дракон в подарок, кусачий и фыркающий огнём через ноздри, а защитных перчаток и инструкции по приручению Пушкарёвой не выдали, только билет на самолёт и бутылку шампанского. Расколдовываться фантастическая тварь отказалась, хотя первая попытка была не такой уж неудачной, не считая небольшого кровавого жертвоприношения, но куда же без них? Катя вон чуть лёгкие не выблевала, стараясь избавиться от разросшихся сорняков, именуемых лю-бовь-ю. А от второй попытки он отказался сам, что было даже немного… обидно? Впрочем, заглядывать в эти дебри Пушкарёва пока не планировала — страшно. И даже обсудить не с кем — Коля не поймёт, Юлиана скажет о шиле на мыло, даже не будучи введённой в контекст, мама… О нет, с ней-то даже первые недоотношения с Денисом обсуждать было некомфортно, не то что роман с Андреем или нечто с Воропаевым. Не любовь, не ненависть, дружбой назвать нельзя, как и враждой. Ничего не было понятно, но очень интересно. — …дорогая, ну что ты такая задумчивая? — Виноградова подцепила её за локоть после завтрака и поволокла на улицу, на каменистые дорожки под тенью пальм. — Давай, рассказывай! — Да нечего, Юлиан, — по крайней мере, из легального и объяснимого. Криминального и сверхъестественного в её жизни в последнее время стало слишком много. — Всё как всегда, ничего нового. — Зато я знаю, какое старое занимает твои мысли, — понятливо улыбнулась женщина. — Планируешь своё возвращение, как придёшь в компанию вся такая красивая и залепишь Жданову по роже заявлением по собственному? — Было бы неплохо! — Хмыкнула Катя, представляя ситуацию. — Но нет, не получится. Я должна задержаться в компании ещё месяцев на девять-десять. Примерно столько пришлось заложить на внедрение и реализацию антикризисного плана. Это если всякие пронырливые акционеры не будут мешать и до старших Ждановых не дойдёт шокирующая правда о реальном положении дел. — Посвятишь, почему такие сроки или это ваш внутряк? — Наш, извините… А зачем мы сюда пришли? Перед ними раскинулся сад камней — с концентрическими узорами на песке, серыми и белыми валунами, редкими деревьями и кустиками, усыпанными цветами. В эту часть отельного комплекса Пушкарёва ещё не заглядывала, ноги как-то не доходили — всё бегала за Юлианой с требованием занять её работой по самые уши или от Александра. Потому что эти уши устали краснеть. — Идеальное место, чтобы спокойно подумать о проблемах… О твоей проблеме, Катюш. Что-то вроде медитации, я смогу тебя направить в нужное русло, не волнуйся. Не специалист, конечно, но кое-что умею, в нашем деле без знания психологии никак, сама понимаешь. — Спасибо за идею! — Поспешила остановить её, уже занёсшую ногу над границей входа в сад, Катя. — Но я бы хотела пойти одна. Мне… мне это нужно. Хоть немного послушать себя, без посторонних и их комментариев. Усевшись на тёплый песок, она прикрыла глаза. Очень сложно было мысленно отрезать ненужные стимулы — солнечный свет, крики чаек, отзвуки волейбольного матча на пляже, шум проезжающих за пределами отеля машин, — но свой «внутряк» в итоге победил, и Катя провалилась в себя, гоняя воспоминания кадрами в ускоренной перемотке. Вот она приходит в компанию, вот впервые видит Жданова в золотистом ореоле, он солнечно улыбается куда-то мимо странного существа, ползающего по полу и собирающего салфеткой остатки пирожных. Он открывает перед Катей дверь каморки, из вежливости слушает её small-talk о бедном забайкальском детстве, насмешливо бросает «да не за что» на её вымученную благодарность за такие щедроты. Катина гримаса недовольства достаётся ждановской широкой спине. Он рвёт её заявление после выходки на показе, отказываясь увольнять. Он, сам того не зная, поручает ей составить отчёт к собранию — Пушкарёвой несложно и выслужиться перед начальством приятно, правда все её труды идут прахом и в загребущие руки Виктории с подачи Киры Юрьевны. Но это нестрашно, Катеньку подставляют — она копает, кропотливо и упорно. Яму для себя и Жданова, когда правит первые цифры, когда защищает насквозь дырявый план, когда врёт совету директоров, размышляет о взятке от Краевича, бессильно соглашается на аферу с узбекскими тканями, понимая, что Малиновского со Ждановым не переубедит, а все свои альтернативные варианты может запихнуть себе в одно место. Всё равно получается так, как получается. Вот Андрей предлагает записать на помощницу подставную фирму. В это воспоминание хочется ворваться, растолкать действующие лица, приказным тоном в лучших традициях Валерия Пушкарёва заорать «не сметь!», переиграть, переписать сюжет, чтобы Катя не соглашалась, чтобы не позволяла втянуть себя за косички в эту блудню… Но любая история не терпит сослагательного наклонения, а потому Кате приходится молча наблюдать, как они с Колькой регистрируют НикаМоду, открывают счёт в банке, Зорькин прикидывает количество визиток, которые он будет предъявлять воротилам бизнеса с пафосным лицом: «Николай Антонович, финансовый директор, очень приятно!». Правда, предъявить получилось только охраннику в здании, где проходил ноябрьский показ, и Виктории, но та расслышала лишь про финансы, а большего ей и не надо было для счастья. Вот ЗимаЛетто с потрохами отдаётся НикаМоде, Жданов собственной рукой подписывает договор о залоге, а Катя жужжит у него над ухом и сомневается, но дороги назад нет — она перекрыта кредитами, долгами, провалившейся коллекцией, неудачными продажами, по поводу которых рвёт и мечет Кира, а Пушкарёвой так хочется Андрея закрыть от гневных взглядов и придирок. Ведь он же не виноват. То есть, виноват, но не совсем, не полностью, не настолько! Он же сам… Он же хотел, так надеялся… Жданов хотел как лучше, быстрее, удобнее. Как не узнают родители и умоется Сашка Воропаев, а Кира поймёт, что не зря отдала свой голос за жениха! Который и в этот раз воспользовался своим излюбленным приёмом — пригрозил отменой свадьбы, если Воропаева не отстанет со своими претензиями. Кате Киру в тот момент даже жалко стало, чисто по-человечески: каждый, ну каждый божий раз возникал этот шантаж женитьбой! Неужели она готова так унижаться ради кольца на пальце и штампа в паспорте? Как оказалось, сама Пушкарёва унизилась за меньшее, ведь звон колоколов ей причитался один — и не свадебный, а поминальный, на отпевании её карьеры, моральных принципов и веры в людей. Веры в любовь. Пусть Андрей не любил Киру, что было прекрасно видно всем, кроме самой Воропаевой. Пушкарёву он тем более не любил — ни в её влажных фантазиях, ни в реальности, да и не обязан был, правда! Катя же не сто долларов, чтобы всем нравиться, особенно в тени каморки и серых рюшках поперёк тщательно скрываемых нижних девяносто. Понимать, принимать и жалеть Жданова она привыкла, хотя в последний месяц обида и желание отомстить застили глаза. Слишком хорошо она его изучила, чтобы так демонизировать, ибо Андрей, конечно, импульсивный, непостоянный, порой ведомый, взрывной и далее по списку… Но не злой. Не плохой человек, просто запутавшийся. Где-то уставший, где-то малодушный, принимающий решения слишком быстро и в отрыве от суровой реальности. — Мне просто нужно его простить. — Выдавила она себе под нос вывод. Неутешительный для мстительной февральской Катеньки, но дальше так продолжаться не могло, в конечном итоге это чувство выжжет дотла в первую очередь её, Жданову достанутся хлопья пепла. — Не сможете, — внезапно сообщили ей на ухо. Пушкарёва вздрогнула, кожа пошла мурашками. Когда он успел подкрасться, как давно здесь находится? Гад. — При любом конфликте у вас будет всплывать эта тема. «Ты не подарил мне цветы на годовщину? Конечно, ведь рядом не было Малиновского, чтобы подсказать!». Плечо сжала чужая рука. Открывать глаза не было никакого смысла, всё равно ни черта не увидит, а Воропаев только этим и пользуется, но темнота перестала быть спасительной, там стало куда неуютнее, чем под палящим солнцем. — «Что-что, задерживаешься на работе? Кире ты то же самое говорил, когда вёз меня в зассаную пивнушку на окраине Москвы!» — Александр искренне смаковал каждую деталь, каждую криво склеенную декорацию цирка, который построила сама Катя, собственноручно разрисовывающая клоунскую маску на свой вкус. — «…ты меня любишь? Ты правда меня любишь или тебе снова что-то нужно?» Вы же понимаете, что больше никогда не сможете ему поверить на сто процентов, даже если простите и отпустите? И даже не столько потому, что Андрюша такой безнадёжный, а потому что вы упрямая и эгоцентричная. Чувствуя, как глаза начинают жечь злые слёзы, она опустила голову. Хватка на плече ослабла, отпуская — возможно, останутся синяки, и объяснить это никак не получится… М-да, сеанс психотерапии авторства Юлианы точно был бы приятнее, но не таким эффективным, это с сожалением пришлось признать. Воропаев «чинил» её с нежностью хирурга-ортопеда. — Катенька, вы отличный манипулятор, — он присел на большой серый валун, судя по отпечаткам подошв рядом. — Прекрасный стратег, прорвались в ЗимаЛетто как Троянский конь и добились всего, чего хотели: должности, денег, внимания того человека, которого видели трофеем. — Я не такая… — Шепнула она едва различимо, но Александр услышал и оповестил её об этом раздражённым цоканьем. — Такая-такая, Катенька, и в этом нет ничего плохого. Всем бы быть настолько амбициозными и продуманными, — в неё прилетел небольшой камешек. Утерев слёзы и нос, Катя подняла его дрожащими пальцами — мелкая серая галька с белым узором в виде спирали. По ней-то она и скатывалась последние несколько месяцев. — Даже то, что Жданов вами заинтересовался — вы же всё для этого делали с самого начала: завоёвывали доверие, выгораживали его с любовницами перед Кирой, дневали и ночевали на работе, соглашались на авантюры… Я бы, может, тоже в такую помощницу влюбился. Катя замотала головой так, что легкомысленная зелёная панамка слетела на песок. И тут же была подобрана Воропаевым: — Отлично, мне как раз некуда было напихивать… Катя? — М-м? — Промычала она, чувствуя, что в глотке образовался новый ком. Задницу жгло и царапало песком, горло болело, нос отказывался дышать, макушку пекло солнцем, а в груди что-то противно ворочалось и кололось. — Думаете, что это такое болит? — Проницательно уточнил он, и Пушкарёва даже отвлеклась. — Это шаблон треснул. Клоунская маска. — Ваше мнение о себе, во-первых, никогда не было исключительно вашим, а во-вторых, безнадёжно устарело. Панамка упала, цепочка следов устремилась к Кате. Напротив неё присели, судя по отпечатку задницы на песке. — Знаете, что я вижу? — Она не переспрашивала, но он всё равно ответил. — Взрослую умную женщину, которая давно выросла из угождения мамочке с папочкой и детских комплексов. Которой уже неинтересно играть карманную собачку, быть хорошей и со всеми соглашаться в урон себе. Вам станет проще, если вы позволите себе быть «плохой» и считаться таковой другими. Да, участвовали в махинациях. Да, вели бизнес нечистыми способами. Да, завоевали доверие и спали с мужиком, который понравился, чьим бы женихом он ни был. Как говорил мой отец: «Что теперь, обосраться, что ли?» — Очень мудрый был человек, — прокомментировала она, глотая сопли. — Александр Зигмундович, скажите, что же мне теперь делать с таким заинтересованным Ждановым и его компанией? — Работать. Это получается у вас лучше всего. — По лбу прилетел лёгкий щелбан. Даже не обидно в контексте их беседы. Видимо, Воропаев решил отыграться за её вчерашние выходки — и за отдавленные ноги, и за провокацию… И был прав. Не представляла себя Катя ни мамочкой трёх ангелочков, ни покорной жёнушкой, стирающей чужие грязные трусы и кашеварящей обед из десяти блюд. Во всех мечтах — она успешная, она на коне и в компании обожающих её людей, пока поверженные противники валяются в ногах и молят о прощении. Катя успешная, родители обеспеченные благодаря её успеху, а Жданов наконец понял, что именно эта Клава с косичками — идеальная для него женщина. Не зря Малиновский её Терминаторшей называл и железной леди — стержень у Пушкарёвой не мягкий, не женственный, начинка несладкая. Она не принцесса, она солдат с прицелом на генерала, у которого из всех девчачьих штучек — личный дневник, и тот был безжалостно уничтожен. Мягкие игрушки, которые мама жалела выбрасывать, и которые дарил Андрей с подачи Романа, почему-то решившего, что заводной обезьянке наскучило спать в обнимку с калькулятором. — А результат у моей работы какой должен быть, не подскажете? — Забрав панаму, Катя водрузила её на нагревшуюся макушку. Только солнечного удара не хватало в последние дни отпуска. — Для меня идеальным вариантом было бы выгнать Андрюшу поганой метлой из ЗимаЛетто… — Мечтательно протянул Александр, выводя на песке фаллический символ. Воистину, первые сорок лет детства в жизни мужчины самые сложные. — Но не потому, что вы хотите для компании лучшего, а просто чтобы его уесть. — Возразила Пушкарёва, чувствуя, как внутренняя мясорубка перестала перемалывать её кишки. — Жданову нельзя уходить, он должен исправить свои ошибки, как и я… Да и других претендентов на пост президента нет: Кира Юрьевна не согласится, Павлу Олеговичу здоровье не позволит, у Маргариты Рудольфовны нет опыта руководства, верно? А Кристину Юрьевну никто в здравом уме не допустит, простите. Мужчина фыркнул, стирая своё творчество и, судя по звуку, поднимаясь на ноги. — То есть, меня вы со счетов списали? Отчего же? Локтя Кати коснулась шершавая от налипшего песка чужая ладонь, прошлась до запястья и потянула вверх. Это он ей так встать помогает? — Оттого, что вами движет желание не привести компанию к успеху, возглавив её, а напакостить Андрею, — отряхнувшись, она глубоко вдохнула. Становилось откровенно жарко и душно, стоило переместиться в тень, дабы потом не искать по всему Шарм-Эль-Шейху сметану, чтобы обмазать сгоревшие плечи. — Это ваше личное дело, но будьте добры заниматься фаллометрией вне стен ЗимаЛетто. Пожалейте хотя бы сестру… В баре, растянувшись на белоснежном диванчике у самой дальней стены, чтобы иметь хороший угол обзора, Пушкарёва вытянула ножки и затянулась через трубочку ледяным оранж джюсом. Кажется, впервые она почувствовала, что правда в отпуске. В другой стране, на море! Ест до отвала, спит до упора, когда тревожный мозг позволяет, жарит бока на солнце, развлекает себя разговорами со всякими подозрительными личностями. — …а вы мою сестру не жалели, когда покрывали любовниц Жданова, врали ей в лицо, спали с ним. — Привалившийся к её плечу Александр вкрадчиво шепнул, уводя под шумок трубочку в свою сторону. Лёд в стакане застучал по стенкам, стакан опустел наполовину. Благослови господь all-inclusive, Катя сейчас пойдёт и закажет ещё! Только немножко полежит. — Да, спала. Даже удовольствие получала от этого, — в отличие от Андрея, заливавшего зенки ради благой цели. Насколько же Катя запугала его «женихом» Зорькиным? И смогла бы сама в подобной ситуации поступить так же — убедить человека в своих нежных чувствах, чтобы не рыпался и с поводка не сорвался, ведь того требует дело? Вопрос занял девушку настолько, что вырвался словами через рот, перебив Воропаева с его просьбой заказать ещё сока: — А вы бы пошли на такое? Интимный шёпот с запахом апельсина коснулся её скулы: — На что именно? Финансовые махинации, обман, доведение компании до банкротства, подделку документов, отношения с несвободным человеком? Она закатила глаза. Хоть бы раз этот мерзавец ответил на вопрос прямо, без увиливаний! Александр выскальзывал из лап оборотня скользким речным лососем — надо будет уточнить у мамы, насколько плохо Рыбы сочетаются со Стрельцами, — упархивал мотыльком со светящейся задницей, сливался с травой своими зелёными чешуйками… — Вы поняли, о чём я. — Хм, стал бы я соблазнять свою секретаршу, чтобы она и её жених не отжали у меня фирму? Нет, не стал бы. Пушкарёва выдохнула. — Стал бы я соблазнять свою секретаршу, потому что она привлекательная и умная женщина, отношения с которой мне хочется перевести в горизонтальную плоскость? Определённо. — В него полетела трубочка. — Не очень-то я умная, получается… — Зато насчёт своей привлекательности уже не спорите, прогресс.

***

В руке её была зажата маска для сна, шёлковая, нежно-сиреневого цвета. Его вопросительно выгнутую бровь Пушкарёва видеть не могла, так что Воропаеву пришлось открыть рот: — И зачем это? — Моему мозгу всё же сложно не видеть вас с открытыми глазами, — пояснила Екатерина, натягивая на голову маску — к ней в комплект не хватало кружевного пеньюара и не менее кружевного белья. Но увы и ах, Пушкарёва спала в пижаме с рисунком жёлтеньких цыплят. — С закрытыми не так странно. Она натянула маску на глаза и выжидающе уселась на кровати. — Совсем ничего не видите? — Воропаев помахал рукой перед её глазами и только потом понял, как глупо это выглядело. Она и без маски тебя не видит, Саш… Она тебя вообще не видит. — Не-а, — Пушкарёва поёрзала на заднице. — Но так даже спокойнее… логичнее. Я могу представить, что вы сидите передо мной. — Всегда мечтал быть объектом ваших фантазий, — скривился Александр. Екатерине слышен лишь ядовитый тон и совсем не виден проблеск сожаления в его глазах. — На мне, если что, тот же костюм, который был… Помните, я заходил к вам, спрашивал про машину и жениха? Девчонка кивнула: — А также держали меня за руки и проникновенно заглядывали в глаза… Помню, как можно забыть! С чего был такой интерес? Воропаев мысленно отправил благодарность Вселенной: голосом он владеет хорошо, а то, что у него на лице написано, Пушкарёва не считает в любом случае. — С того, что вы происходите из небогатой семьи, — начал он, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, — ваша мать — домохозяйка, отец — военный на пенсии, сейчас безработный, насколько я знаю. — Не знаете, — поправила его Екатерина, — папа работает бухгалтером в НикаМоде. — И вы ему, разумеется, достойно платите? — Кажется, он попал в точку, ведь собеседница смущённо примолкла. — …на-а-адо же, Екатерина Валерьевна, зажали нормальную зарплату для самого близкого человека? А ради Андрюши на британский флаг рвались, ночей не досыпали, на должностное преступление шли. Спустя несколько минут стыдливого молчания, Пушкарёва всё же подала голос, меняя положение на кровати — легла, потянулась так, чтобы пижамная кофта натянулась на груди и задралась, обнажая животик. Слегка раздвинула бёдра, позволяя Александру пересчитать цыплят на внутренней стороне. — Мои отношения с родителями вас не касаются, Александр Юрьевич, — почесав нос под краем маски, она закинула руки за голову, — мы сами как-нибудь разберёмся. А то, что вы рыли под них… — Бо-оже! — Вскинул ладони мужчина. — Меньше пафоса, Екатерина Валерьевна. Самое обычное общее досье, никакой интимной информации там не было. Всего лишь образование, работа, место жительства… Доходы, с которыми вы точно не могли себе позволить такую машину. Кстати, вы же ещё выплачиваете кредит на автомобиль вашего отца… Екатерина тяжело вздохнула, отчего пижама на груди натянулась сильнее. Неужели она совсем не видит себя со стороны? — …судя по датам, этот кредит на вас повесили, ещё когда вы были простой секретаршей, одной из двух, и получали очень мало. — Ехидство текло с языка сиропом, капало на рубашку, попадало брызгами на Пушкарёву. — Действительно, с вашей семьёй разберётесь сами. Хм, высокие отношения, ну да не суть… Меня больше интересует казна вашего небольшого предприятия. Откуда деньги, Лебовски? Екатерина привстала на локтях, позволяя увидеть блеснувшие во рту брекеты, выступающие ключицы в вырезе пижамной кофты, румянец, выползающий на щёки из-под маски. — Ваш верноподданный Ярослав не рассказывал, как брал откаты у поставщиков? — Розовый язычок облизнул нижнюю пухлую губу. — Когда Андрей Палыч его сместил и отдал должность финансового директора мне, Михаил Краевич из АйТи-Коллекшн по привычке предложил взятку. — Да, я помню эту историю… Воропаев тогда как кретин припёрся в ЗимаЛетто, ликуя, что сейчас выведет мышку-норушку на чистую воду и уберёт её с поля, но Андрюша не впечатлился. Выглядеть кретином Александр не любил и уязвлённое эго пришлось заливать французским коньяком и компенсировать брэйнштормом: как ещё ликвидировать этого серого кардинала? — Я не стала скрывать от Жданова это предложение, и он решил вложить взятку в НикаМоду, — Пушкарёва пожала плечами. Мол, посмотрите какая я честная — во всём призналась и всё равно вышла победительницей!.. Сучка. — А финансовый директор НикаМоды и, по совместительству, мой «жених», — она изобразила пальцами в воздухе кавычки, — неплохо играет на бирже. Так что деньги капали, кредиты для ЗимаЛетто брались… Офиса у нашего предприятия нет, пусть хоть машина будет. Хотя я бы выбрала что-то попроще. — Четырёхколёсный велосипед с корзинкой вам бы больше подошёл, — съёрничал Воропаев. — Перед этим нужно было гардероб обновить, чтобы у таких, как я, диссонанса не возникало. Екатерина хмыкнула, подгребая к себе подушку. Его подушку. — Я пыталась, вы забраковали, — ну да, тот жёлто-фиолетовый ужас весь административный этаж ЗимаЛетто надолго запомнил. Это ж надо было позволить так себя изуродовать! Собственно, именно это он ей сообщил — тогда и сейчас: — А вы сами не понимали, насколько отвратительно это выглядело? У вас очень нежная, женственная внешность, попугая из себя делать не нужно. Вам даже краситься не обязательно, просто собрать адекватную офисную капсулу. Вне офиса, так и быть, одевайтесь как хотите. Пушкарёва стыдливо отвернулась, потому что он, конечно, прав. Потому что не дура и не настолько слепая, прекрасно видит, как выглядят люди вокруг и как они на неё реагируют. Деньги у неё теперь были, возможность сменить образ — тоже, следовательно, проблема лежала в иной плоскости. Психотерапевтом Воропаев не нанимался, но раз утро у них началось с такого разбора полётов, а теперь она сама пришла и разбросала перед ним свои конечности, значит, он право имел. Поднявшись с кресла как можно тише, Александр подошёл к кровати, сверху-вниз разглядывая лежащую на ней девушку… нет, молодую женщину. Как минимум один мужчина в её жизни уже был. Тот, которому требовалось свински нажираться, чтобы ложиться с ней в постель, и следовать указаниям своего дружка. Впечатлять и возбуждать эту женщину дебильными открытками со слащавыми стишками, детскими игрушками и дешёвыми шоколадками. Н-да, никогда Воропаев в интеллектуальные способности Жданова не верил, но теперь особенно. Пушкарёва от тишины явно напряглась и даже попыталась стянуть с лица маску, но Воропаев накрыл её пальцы своими. — Я здесь, Екатерина Валерьевна, — особенно хорошо выглядит родинка на её животе. И растрёпанные волосы, а уж про влажные, искусанные губы и говорить нечего. — Куда я денусь… Присев на край кровати, он смахнул с пушкарёвского лба русые прядки. Кожа под его руками была прохладная. Ему почему-то показалось, что Пушкарёва должна быть горячей… Очень, очень горячей, нагретой солнцем — на бледную кожу уже лёг намёком, невесомой вуалью лёгкий золотистый загар. — Ну и кто был этот негодяй, который вам внушил, что вы этого недостойны? — Чего недостойна? — Нахмурилась Екатерина. Наверное, нахмурилась — маска подвигалась в зоне её бровей. — Всего. Уважения, любви, достойной заработной платы… — Александр начал загибать пальцы на её прохладной руке. Сначала Пушкарёва попыталась ладонь вырвать, но он банально был сильнее. — Удобства, удовольствия… — Вам в алфавитном порядке? — Хрипло уточнила она, уже не дёргаясь, но еле дыша. — Как хотите. Всех найду и заставлю извиниться. Екатерина, покусав всю ту же многострадальную нижнюю губу и помолчав, наконец сообщила: — Вадим Семёнов, читинский детский сад номер семнадцать. Он кидался в меня комочками из манной каши… Воропаев не постеснялся заржать — уж больно комично выглядела серьёзная Пушкарёва, припоминая обиды двадцатилетней давности. — Лариса Игнатова, первый класс самарской общеобразовательной, — продолжила она, не обращая внимания на басовитые воропаевские смешки, — засунула мне за шиворот кучу дождевых червей. Её подруга, Маша Митяева пнула меня под коленку на лестнице, и я свалилась. Костей не сломала, но очки разбила, обидно. У нас тогда было не очень много денег, а ещё родители не сильно верили, что я настолько плохо вижу, так что полгода пришлось походить вслепую. — И за что Маша вас так? — Уточнил Александр, загибая очередной палец. Кажется, она совсем этого не замечала, погружённая в воспоминания. — Я… до этого инцидента мы с ней участвовали в математической олимпиаде… — Неуверенно начала Екатерина. На его «и вы, конечно, победили» кивнула. — Маша заняла второе место. — Не выдержала поражения? — Нет, я ей на вручении грамот шепнула, что она на втором месте везде, даже в своей семье. От них просто папа ушёл к другой женщине, там тоже был ребёнок, девочка… Маша явно из-за этого переживала, а мне было обидно из-за червяков, да и до этого они с Ларой надо мной смеялись из-за очков и зубов. Александр отпустил её руку и замолчал. Взрослая девочка Пушкарёва уже должна была сама понять, что с этой историей не так. — Меня бы не столкнули с лестницы, если бы я этого не сказала. — Подтвердила его мысли Екатерина. — Но я бы этого не сказала, если бы она не дразнила меня. У меня бы не появилось желания её уязвить… — Вы над этим оправданием долго думали? — Вскинул брови Александр. — Точно так же, как вы смакуете обиду на эту Машу, она прямо сейчас может жаловаться своему психоаналитику или подруге: «Да, я поступала некрасиво, дразня мою одноклассницу за очки и брекеты, но она надавила на самое больное — на бросившую родительскую фигуру, эта травма аукается мне до сих пор, я не могу завести собственную семью, ведь боюсь, что меня снова бросят!..» Как я уже говорил, Екатерина Валерьевна, любящая полная семья, пусть и душащая заботой, это привилегия. Вы уже давно не в детском саду, и хватит там оставаться. Возьмите ответственность за свою жизнь, прекращайте лелеять старые обиды и надрачивать на идею своего мнимого уродства и превосходства. С вами поступали плохо — вы поступали в ответ не лучше, не благороднее, но как любой из нас. Как человек, уж простите, что напоминаю вам: вы не сверхсущность, не робот, не божество. Даже ваши родители при всей их требовательности на самом деле не ждут от вас открытия Америки, им достаточно поводов для гордости, я полагаю… Отвернувшаяся спина была ему ответом. Воистину детский сад — в расцветке штанов и комочках манной каши в ушах. — С жиру беситесь, Екатерина Валерьевна, — медовым тоном заключил он, тыча пальцем ей в рёбра до недовольного взвизга. — Всё при вас: и красота, и ум, и умение с этого ума сводить мужчин. А главное — вы уверенно этим пользуетесь… — Да кого я там свела-то? — Шмыгнула носом Пушкарёва. — Согласен, у Андрюши ума нет, чтоб с него сводить, — хохотнув, мужчина обвёл контур цыплёнка на её плече, — Борщов быстро сдался, значит, тоже не блещет. — Вы же сами!.. — Её подкинуло на кровати. Наощупь оперевшись на его ноги, Екатерина села ровно. — Вы так старательно его обесценивали при мне! Караулили, чтобы слишком близко не подошёл! Вы… ревнуете. Зараза. Маска покинула её лицо, являя ему горящие озарением глаза. — С чего вы взяли? — Вышло как-то неуверенно, теряешь хватку, Саш. — Я понимаю, что это звучит бредово, но другого объяснения не нахожу. Вы полетели сюда со мной, следуете хвостиком, отгоняете от меня мужчин, поучаете проповедями, пригласили пожить с вами в Москве… Александр Юрьевич, ничего этого не случилось бы, если бы вам было плевать на меня и мои проблемы, у вас и своих достаточно. Запрокинув голову, он мысленно застонал. Вот и волчья шерсть полезла сквозь пижаму, и зубы опасно заблестели, про мозги и говорить нечего — с хищническим инстинктом Пушкарёва заприметила новую цель. Добычу, приклеившуюся задницей к покрывалу. — Я тоже могу вас проанализировать, — скрестила ноги по-турецки она, подсаживаясь поближе и пялясь в его личную Пустоту как голодная сова на мышь. — Вы большой закомплексованный ребёнок, тревожный невротик, старательно прячущий это под маской самоуверенного подонка. Все ваши попытки укусить других первым лишь для того, чтобы не куснули сначала вас. Я знаю, как это бывает больно… Быть собой вы можете лишь в полном одиночестве, потому что боитесь, что слабого вас, уязвимого, не держащего оборону двадцать четыре на семь, никто не полюбит. Вас, конечно, любят сёстры, но даже их вы отталкиваете, как капризный трёхлетка, чтобы потом, заперевшись на десять замков, ныть, что вас все бросили, хотя вы собственными руками… Попытка прикрыть ей рот ладонью не увенчалась успехом — за невидимые пальцы Пушкарёва просто цапнула его, резко и безжалостно. Тряся пострадавшей конечностью, Александр поднялся с кровати. Слишком жарко, душно. Слишком близко. Скинуть пиджак не помогло, ополовинить графин с водой — тоже. — Что такое, от нервов в горле пересохло? — Догнало его в спину. — Я же говорю, невротик… Александр Юрьевич, не мне вас судить, как вы сказали, мы все ошибаемся и справляемся с этой жизнью по-разному. Ваш любимый метод — проверять людей на прочность: как долго они смогут выдерживать такого невыносимого засранца? Многие не продержались и рядом с вами не задержались, верно? Только Кира с Кристиной терпят исключительно из родственных уз. Но сейчас, когда вы и для них пропали… Господин Воропаев, получается так, что вы совсем никому не нужны. Его полный ненависти взгляд она не почувствовала — растянулась снова на кровати, выглядя донельзя довольной своим монологом. — Сколько людей справились о вашем здоровье, когда вы «заболели»? Может, кто-то цветы с апельсинами прислал под дверь или хотя бы позвонил? — Дистанционные пинки по почкам давались ей на «отлично». — Да все только рады были, что вы наконец ушли — хоть в отпуск, хоть на больничный! Министерство вздохнуло с облегчением, если вы там ведёте себя так же, как в ЗимаЛетто. И, знаете, мне кажется вовсе неудивительным, что вас пытаются убрать… Может, не в подковёрных играх дело, а в том, что вы абсолютно невыносимый и жалкий неудачник, только и умеющий, что самоутверждаться за чужой счёт и завидовать… ну, скажем, Жданову? Он, конечно, далеко не ангел, но его все любят — работники компании, его друзья, мать, Кира… я. А вас кто любит по собственному желанию? Таких людей не осталось и не может остаться рядом, пока вы не позволите им. Но вы не можете позволить, потому что в глубине души не верите, что вас можно любить. Раз капля, два, три — на пол номера медленно засочилась кровь из ладони, порезанной стеклом треснувшего стакана. Дури хватило сжать его достаточно крепко, слишком крепко. Скинув осколки на столик, Воропаев уставился на руку. Больно, но это ладно, пройдёт. Кровь остановится, порез заживёт со временем… Надо же, прямо поперёк линии сердца. Хиромант из Александра был никакой, Кристина как-то пыталась ему гадать, но пальцы неумолимо сгибались в жест из одного. — Что случилось? — Пушкарёва зашуршала на периферии зрения, подорвавшись на кровати. — Александр Юрьевич, что с вами? Он бы ответил, да настроения не было, слова не шли, алые ручейки, текущие по руке на пол, завораживали. Екатерина нашарила ногами тапки возле кровати, осторожно обогнула его, застывшего посреди комнаты, и зарылась в свою дорожную аптечку, что-то приговаривая себе под нос про жгут и носилки. — Какой же вы дурак, какие вы все дураки! — Прихватив его за запястье, она отогнула пальцы, внимательно осматривая единственно видимые ей кровавые дорожки на предмет застрявших осколков. — Сильный пол, мать вашу, добытчики мамонтов хреновы… Что смешного? Подавив очередной нервный смешок, Александр оторвал взгляд от своей окровавленной руки: — Был неправ. Учитывая, как часто в вашем присутствии я оказываюсь в крови, вы не оборотень, Катенька. Вы вампир.