Peek-a-boo!

Повреждённую руку удалось перевязать куском, отпоротым от рубашки, после некоторых экспериментов, включавших маникюрные ножницы, мужское нижнее бельё и упоминание чьей-то матери — Катя подозревала, что её. Кого ещё было благодарить за создание столь разрушительного для воропаевской жизни существа? Александра Юрьевича покалечила после стольких покушений, Кире Юрьевне испортила отношения, хотя было бы что портить… Укол совести болезненно отозвался где-то под рёбрами, впрочем, задуматься на эту тему Пушкарёва не успела. — Что бы я без вас делал… — Чужая усталость выдохом опустилась ей на макушку. Продолжать разговор Катин загадочный сосед не стал, и слава богу! Приятного было мало для обоих, хотя немного удовлетворения она всё же ощутила, поняв, что задеть этого гуру душеспасительных бесед удалось. Не случайно же стакан треснул. — Ходили бы с целыми конечностями. — Ответила на риторический вопрос Катя и осторожно погладила чужую ладонь, перемотанную тканью. — Это так интересно… Я только сейчас осознала, что происходит. — А что происходит? Руку Александр выдёргивать не стал, лишь зашипел сквозь зубы, стоило легонько надавить на предполагаемый центр ладони. Кажется, еле-еле, краешком глаза, но Катя могла уловить небольшое искажение в воздухе, чуть более плотное и блёклое, как будто клочок тумана. Вероятно, это место, где кровью пропиталась повязка. — Вот это всё, странное. — Иных эпитетов не было, к такому её жизнь не готовила. — Никогда не считала себя особо суеверной или религиозной: я вообще скорее агностик, а в сверхъестественное и всякие приметы не верю, хотя мама настаивает, что они сбываются, как и её вещие сны… Не факт, что Александру было интересно слушать пушкарёвские размышления, с другой стороны — потерпит. Не то чтобы у него был выбор, и в этом виноват он сам. Катя никого за собой в Египет не тащила, кроме призраков прошлого, но те всегда были с ней — жили в отделах долговременной памяти и слонялись по мысленным коридорам, подвывая и звеня цепями. Якорными, многотонными. — Она даже утверждала, что один раз видела привидение на кладбище. Мы с папой тогда посмеялись, чушь же!.. Теперь мне не смешно. — Но я-то живой, — возразил Воропаев, — а привидения вроде как духи уже умерших. Тем более, что их обычно изображают… хм, полупрозрачными. — Не был бы такой вариант хуже? В некоторых случаях быть совсем невидимым удобнее, — по крайней мере, так себе это представляла Катя, насколько получалось. Отсутствие человека можно объяснить куда проще — уехал, улетел, пропал без вести, чем его бледный призрак, заглядывающий в гости попить кофейку. Эзотеричная Кристина Юрьевна, может, и не удивилась бы, но Киру точно хватил бы удар. — О да, это так удобно, — лениво прыснул ядом мужчина. — Никогда ранее мне не было так комфортно! На работу я ходить не могу, общаться с людьми — тоже. За руль сесть нереально, были б стёкла тонированные, а так… — И мы уже выяснили, что оральным путём «вылечить» вас нельзя. — Задумчиво потёрла висок Пушкарёва. Пустота многозначительно замолчала. — Только попробуйте!.. — Уже попробовал, не помогло, сами сказали. От очередной попытки рационально осмыслить происходящее начинала побаливать голова. Принятие не заставило себя долго ждать — в конце концов, именно благодаря Александру Пушкарёва сумела вырваться из дома, забрать с собой весь этот ублюдочный компромат, теперь покрывающийся пылью в багажнике её машины (он требовал индивидуальной казни через сожжение с церемониальным цитированием словесной лапши авторства Р.Д. Малиновского и отрубанием голов плюшевым зверятам). Катя и сама успела исповедаться, вылезть из старой кожи, отстоять для себя немного самостоятельности и уединения, насколько это было возможно. Даже отбрила в принципе неплохого кавалера, хотя встреться он ей ранее и не сиди Воропаев как чёрт на плече — может, и поддалась бы, особенно с подачи Юлианы… — Извиниться не хотите? Александр как будто её проверял. Обняв себя руками, девушка развернулась к окну — на Шарм-Эль-Шейх уже опустилась ночь, а она даже не заметила. Послезавтра финал конкурса, нужно будет помочь Виноградовой, отзвониться родителям — якобы она ещё целую неделю будет отдыхать, что было бы неплохо, но увы! — Не хочу, — гордо вздёрнула нос Катя. — Мне не за что. По крайней мере, не раньше, чем извинитесь вы. Они оба высказали друг другу достаточно, больше, чем когда-либо планировали и предполагали, что вообще смогут. Ещё пару недель назад Пушкарёвой и в голову бы не пришло откровенничать с этим человеком, да и он вряд ли жаждал быть практически раздетым догола и вскрытым наживо ждановской помощницей с запавшими глазами и нервно трясущимися руками. Острых ощущений Воропаеву хватило — мало того, что искупался в ледяной воде, переборов страх словить судороги и захлебнуться, так ещё и остался с такими побочными эффектами, которые ни к одному врачу не отнесёшь. С друзьями и родственниками не встретишься, на работе не появишься, даже если начальство уже обрывает трубки и грозит увольнением. Даже скорую не вызовешь при смерти и на торжественные похороны можно не рассчитывать… Господи. А ведь он действительно совершенно одинок в этой ситуации. Но почему-то решил довериться ей, именно ей — такой раздражающей его, спутывающей карты, портящей жизнь его сестре, помогающей и любившей его врага! Кате Пушкарёвой, девочке в дурацких очках. Сквозь которые она смотрит на еле заметное пятнышко в воздухе, пытается воображением дорисовать руку, рукав рубашки, плечо и шею, на которой держится недовольная голова с крупным греческим носом, тёмными глазами, острой галочкой на верхней губе… — Что, ищете, куда бы ещё ударить? — Отозвался Александр. — …зачем вам косметичка? — Кое-что проверить. — Выудив тюбик тонального крема, Катя выдавила капельку на пальцы и мазнула наугад, но аккурат поперёк невидимой наглой рыжей морды. — Надо же, работает! — Я вам говорил про пену для бритья, — Воропаев заглянул в зеркало и уцелевшей рукой растёр средство по коже. В воздухе проступил горельеф его лица — нос, скулы, подбородок, оставляя жуткие пусто́ты на месте глаз и рта. Маска ощерилась и с громким «бу!» резко дёрнулась в сторону разглядывающей её Кати, вынуждая подпрыгнуть и выронить тоналку. — Вы… Вы… — Придерживая грозящее выскочить из груди сердце, она шумно выдохнула: — Задница! Обозначенный провалом рот расхохотался, пока его хозяин уворачивался от колотящих кулачков. Потом в Воропаева полетела косметичка, затем подушка, полотенце, пляжный сланец, банан, украденный с обеда, сама Катя, когда поскользнулась на полотенце, увлекая их обоих на кровать. В бок ей больно прилетело чужим локтем, на ухо нецензурно гаркнули, когда её колено вписалось Александру в живот. По крайней мере, она надеялась, что это был живот… Её собственный сводило от смеха, этот смех растягивал уголки губ, распирал щёки, клокотал в глотке, отскакивал от охристых стен номера и белёного потолка. В принципе, уже было без разницы, что про Катю подумают соседи, а сама она устала давать оценку каждому своему шагу и оглядываться. Можно же ей хоть чуточку позаниматься какими-нибудь глупостями?.. Например, возлежанием на шёлковых покрывалах и попытками отдышаться. Вознёй на скользкой ткани, ленивыми тычками в соседа, который снова начинал утробно хихикать и провоцировать новый приступ истерики. Растиранием лица, что уже начинало болеть, а голова пухла от поднявшегося давления, делая щёки красными. — Фух-х… — Выдохнув, Пушкарёва перевернулась на бочок, к лежащему рядом мужчине. От его попыток удрать средство размазалось по рубашке, обозначая смявшийся воротник, по мочке уха, даже на волосы попало. Протянув руку, Катя коснулась чужого виска. — Александр Юрьевич? — М-м? — Отозвался он мурчанием сонного кота, который и наигрался уже, и сливок нажрался. Маска повернулась к ней, укладываясь щекой на её ладонь, позволяя почувствовать горячую кожу, отросшую щетину, ресницы, увидеть дорожки морщинок у смеющихся глаз. — Я не чувствую вину за то, что сказала вам, в конце концов, вы первый начали, так вам и надо! Но… — Мир, Екатерина Валерьевна? — Перепачканный тональным кремом мизинец возник перед её лицом. — Мир. Сеансов психоанализа они больше не устраивали.

***

— Я вас сейчас точно укушу, — прошипела Катя, когда чужая рука в очередной раз как бы невзначай коснулась её поясницы. Наряд, подобранный для финала конкурса, проводимого в шикарном, беломраморном здании казино, притягивал не только взгляды работников отеля и водителя такси, но и руки. Кое-чьи наглые, загребущие руки, на одной из которых чувствовалась ткань импровизированной перевязки. — И мне это понравится, — шепнули ей на ухо. Мудак. К которому Катя испытывала некоторую странную, мазохистическую благодарность, но мудак. — Сами меня провоцируете, Екатерина Валерьевна. Оделись бы в свою лягушачью шкурку… Кстати, всегда интересовало, где вы вообще её откопали, такой-то винтаж? — Папа считает, что только такая одежда выглядит пристойно. — Повела обнажёнными плечами Катя. За эти полтора дня они либо общались по каким-то отвлечённым поводам, совершенно безличным — вроде «что принести вам с завтрака?» или «у вас так хорошо получается стирать мне носки!», либо молчали, каждый в своих мыслях: Пушкарёва думала о работе, а о чём думал Воропаев — никто не знал, хотя, в отличие от Кролика, воспитания в нём не было ни на грош. А эта тема для разговора была ещё менее приятной, чем обсуждение её «прелестей» или комплексов. — Когда я была ребёнком, родители одевали меня по средствам, а моё мнение, естественно, никого не интересовало… Да и мне было всё равно, если честно. Я в книгах жила больше, чем в реальном мире. В школе её спасала стандартная форма, а в выходные никто не звал Зубастого Очкозавра гулять, кроме Кольки Зорькина, но даже с ним родители не отпускали дальше просматриваемого из окна их квартиры двора. В подростковом возрасте ничего не поменялось — на округлившуюся Катину фигуру мама шила вещи, всё такие же скромные и «приличные», а любой подростковый бунт подавлялся на корню. Какие там джинсы! Пушкарёва мечтала о шортах, о платьях не до середины голени, об отсутствии душащих воротничков. Не о модной одежде — об обычной. Чтобы слиться с толпой, чтобы не цеплять ничей взгляд несуразностью и неуместностью. Но она же Пушкарёва, что бы это ни значило, и должна была быть особенной. Во всём. — В принципе, с моего детства папины взгляды не поменялись… — Ну и носил бы сам эти юбки, раз они ему так нравятся! — Фыркнул Воропаев, подталкивая Катю чуть дальше за толстую, разлапистую пальму, выбранную ими в качестве укрытия. Юлиана с девочками-конкурсантками пока не приехала, одной Пушкарёвой на площадке делать было нечего. Что-то рано она из номера выбралась, с другой стороны — было время оглядеться, собраться и осознать, где она и что ей предстоит. В основном, пить шампанское и улыбаться, присматривая потенциальных партнёров и клиентов для компании. — …Вы-то тут при чём? Может, он вам ещё и нижнее бельё выбирает? — Нет, для него это табу, — поправила лямку «развратного» наряда Катя. Этот, в отличие от предыдущего, открывал спину и живот. — В смысле, всё, что как-то связано с человеческой сексуальностью, телесностью, что ли… Ему очень тяжело принять, что я половозрелая женщина и женщина в принципе. — Мальчика хотел? — Естественно, как и все мужчины, разве нет? «Наследник рода»! Очередной подъехавший автомобиль привёз Михаила, так что пришлось отступить ещё глубже в тень деревьев и нащупать ладонью воропаевский рот, чтобы не шумел. А ведь чисто из вредности мог — дабы понаблюдать, как Екатерина Валерьевна в очередной раз будет неловко общаться с поваром, которого сам же и отвадил от неё. — Наследник алкоголизма и продавленного дивана, да. — Хохотнул Александр, за что получил по губам. — Убогая позиция. С точки зрения биологии дочери куда выгоднее. Особенно такие. От касания между лопаток Пушкарёва вздрогнула. Со стороны, вероятно, это могло выглядеть немного странно. Было чудом, что до сих пор никто не заметил, как она что-то бормочет себе под нос, периодически оглядываясь! Или ей попалось исключительно деликатное окружение, привыкшее mind their business, как говорится. Альтернативной версией была мысль о том, что все заняты своими проблемами и на Катю им плевать… Балансировать на этом канате оказалось сложно: может, она и не «самая красивая», но и не самая уродливая. Никто не обязан падать ей в ноги и целовать их, но и воплей ужаса её появление не вызывает, сто́ит надеть что-то соответствующее случаю и выпрямить спину. Всего-то. Никаких гофрированных вавилонов на голове или фиолетовых цветов — только лёгкий загар, наконец не прижатые к ушам плечи и спокойный взгляд. Уверенная походка по прямой линии на каблуках, поддерживающий щебет с Юлианой и переживающими за результат финалистками, вежливые расшаркивания с представителями фирм-спонсоров и особо важными гостями («видите брюнетку в розовом костюме, Катенька? Это Елизавета Максимовна Шнайдерова…»), обносящими подносы с напитками. — Думаю, один бокал вам не повредит. — Её спутник ткнулся носом в ухо. — Трубочку взять? — Тихо уточнила Пушкарёва и вежливо улыбнулась работнику в накрахмаленной рубашке с галстуком-бабочкой. Вот они какие, светские вечеринки, если не прибегать на них как радиоактивная крыса с блокнотом в зубах (вдруг потребуется записать умные мысли и важные поручения дорогого начальничка?)… В казино Кате ещё не доводилось бывать, так что на пути к залу, отведённому под шоу, она постаралась изучить незнакомую обстановку с автоматами, столами, фишками, картами и посетителями, хватающимися за голову и кошельки. — Сыграть не хотите? — Едва слышно уточнила девушка, оглядывая игровой зал. — Нет. — Обрубил Воропаев слишком резко для такого невинного вопроса. — Не умеете? — Не в этом проблема, — спустя полминуты надутого молчания признался он. — Я… слишком азартен и ненавижу проигрывать. Так что подобные развлечения не для меня, и вам не советую. — Да я и… — Катя покосилась в сторону пиликающих автоматов. — …как-то никогда не интересовалась. Мой предел — настольные игры. Правда, один раз я чуть не придушила Зорькина за партией в «Монополию». Устный отчёт которого не обрадовал: новый кредит, запрошенный ещё Катей, не одобрили, выплата по старому поджимала, так что, вероятно, всё же стоило познакомиться поближе с любимой младшей дочерью директора Атлантик-банка. Тогда он им задержку простил, может, и в этот раз сжалится?.. Жданов по красочному Колиному описанию был бешеный, Малиновский нервный, и только суровая школа дядь Валеры помогала финансовому директору НикаМоды не дрожать зайцем при виде президента и его вице. Да и присутствие прекрасной Виктории господина Зорькина окрыляло: во время телефонного звонка Пушкарёва услышала раз десять оду Клочковой, её ногам, её губам, голосу и далее по списку… Под конец разговора друг «обрадовал» Катю новостью о переносе свадьбы её любимого шефа.

— И что? — Вытянув ноги на лежаке, Катя с прищуром посмотрела на горизонт. У них солнце ещё только садилось, окрашивая небо оранжевыми всполохами, а вот Москву темнота уже накрыла. — Мне эта информация зачем, Коль? — Ну как же?.. Пушкаридзе, ты чего? — Сомнением в голосе Зорькина можно было пытать подозреваемых в особо тяжких преступлениях. — Не говори, что нашла там себе какого-нибудь фараона, чтобы забыть… — Никого я не нашла! — Перебила Колю в унисон с голодной чайкой, патрулирующей небо, Пушкарёва. Её все сами находили и приставали как банный лист к заднице! Хотя, например, сейчас её сосед отказался идти на пляж, позволяя Кате понежиться на нагретом песке и в воде в гордом одиночестве. — Я знаю, что Жданов хотел перенести свадьбу, он… мне обещал. Но это ничего не значит, понимаешь? Андрей в любом случае женится на Кире, не в этом месяце, так в следующем, потому что ему так удобно! А я… А мне нужно отпустить его.

С прощением было сложно, правда, но отпуск — бессрочный, с билетом в один конец — Катя ему готова была дать. Чего Жданов заслуживал, так это свободы от неформатной помощницы, которая совсем его замучила своим жалостливым блеянием «ты не обязан меня любить, но!..» и выкручивающими нервы угрозами вернуть компанию, рассказать акционерам, запустить судебный процесс чуть что не по её. Бедный Андрей! Шаг влево — Кира, шаг вправо — Катя… Впрочем, с этого шахматного поля пора было убираться, пока всякие кони не затоптали. — Александр Юрьевич, всё хотела спросить… А куда вы дели папки с реальным отчётом? — Выбрав себе место на галёрке вопреки заверениям Юлианы, что она достойна сидеть в первом ряду, Катя расслабленно откинулась на спинку кресла. Соседнее кресло скрипнуло. — Они у вас в кладовке, за шкафом. — Обнажённого плеча коснулась ткань пиджака-невидимки. — Пришлось спрятать, в пакет не влезли бы. Он и так по швам трещал от всякой макулатуры… — Хорошо, туда точно никто не полезет. — К ней вообще старались лишний раз не заходить, словно боялись подцепить что-то. Отсутствие вкуса, например. — Раньше только храбрый рыцарь Андрей Жданов бесстрашно вламывался, швыряясь любовными открытками на опережение и забрасывая в пасть ненасытной страшилки шоколадные конфетки… — Бросьте, мы уже выяснили, что никакая вы не страшилка. — Раздражённо буркнул Александр. — Будь вы действительно настолько не уверены в себе, Жданова и на пушечный выстрел не подпустили бы. И добивался бы он вас не пару неделек, а целый год. — Привычка — страшная вещь, — грустно улыбнулась Катя и перевела взгляд на сцену, где уже начиналось шоу. — …то есть, жюри были неправы, и вы бы выбрали другую девушку? — Прощание с морем должно было быть медитативным и умиротворяющим, ставящим точку в Катином маленьком путешествии, но в компании Воропаева, естественно, превратилось в очередное цирковое представление. — Какую? Номер три? Её невидимый спутник хмыкнул, пиная песок. — С отсутствующей талией? Да и пальцы у неё не очень… — Как вы умудрились рассмотреть её пальцы? — Сидели-то они далековато для такого. В принципе, мероприятие неискушённой Пушкарёвой понравилось — всё интереснее работы двадцать пять на восемь, но Александр не впечатлился. — На афтерпати подошёл, пока вы с Юлианой Филипповной обжимались. И целовались (в щёки!), благодаря друг друга за помощь, за поддержку, за приятное сотрудничество, инсайты, забитый покупками чемодан. Виноградова даже немного всплакнула, когда Катя в очередной раз рассыпалась в комплиментах её мудрости и человечности — абсолютно искренне Пушкарёву распирало ощущением эйфории, видимо, под впечатлением от конкурса, этого торжества красоты. И паре бокалов шампанского всё же нужно было отдать должное. Борщов Катю не то чтобы избегал, но держал приличную дистанцию, лишь раз подойдя, дабы сделать вежливый комплимент и попрощаться — он тоже завтра улетал, правда, вечерним рейсом. Катю же ждала нервотрёпка в аэропорту с таким неудобным спутником на завтрак и промозглая Москва на поздний обед. Благо, ужина с соскучившимися родителями не предвиделось. Ложь во сраное благо. — Хорошо, тогда… м-м, номер пятнадцать? — Зарывшись стопами в песок, обернулась на мужчину она. Следы один за другим проявились в её направлении. — Не люблю блондинок. — Скупо признался Александр и шумно вдохнул прохладный морской воздух. На берегу было тихо и хорошо, без светомузыки и толп людей. Всё же они оба не были фанатами шумных вечеринок, но Воропаев банально имел больше опыта и выносливости… Катя же была готова прикорнуть на ближайшем лежаке. — Не хочу уезжать! — Потянувшись руками вверх, крикнула она набегающим волнам — ещё чуть-чуть и ноги намочат, ну и пусть. Именно такие мелочи заставляли чувствовать себя живой. Песок, налипший на стопы, лёгкий хмель, смех, ветер. Мужские ладони, прихватившие за бёдра, за талию. Прочертившие кончиками пальцев по коже и увлёкшие в медленный беззвучный танец. — Что вы… делаете? — Переступив на песке, Пушкарёва вперилась в пустоту. Пустота усмехнулась. — А на что это похоже? Со стороны — на сумасшествие, увидь сейчас Катю кто-нибудь одну, танцующую на пляже под единственную партию прибоя… Что ж, нормальной её не считала даже она сама. — Так какая девушка вам понравилась? Попытка поддержать разговор на более приличную тему (ибо обдумывать происходящее в моменте не было никакого желания) провалилась, потому что партнёр по танцу выдал ей крайне неубедительную ложь: — Никакая. Спорить с ним Пушкарёва не стала для разнообразия. Да и потом, имел же он право на свои личные предпочтения? В толпе красоток действительно могло не оказаться той самой, самой красивой. Кате вот каждая из них казалась весьма привлекательной, но оценить их, как мог мужчина, она не была способна. А Воропаев не был бы собой, если бы не испортил настроение прямо посреди их очередного пируэта на песке: — Как думаете, за следующую неделю сможете придумать объяснение для Андрюши — с чего это вы перестали пылать к нему чувствами? Он ведь до сих пор думает, что вы не в курсе подноготной его великой любви к вам… Катя стукнула привидение, на которое давно пора натравить Охотников, в грудь: — Вы невыносимы, слышите? Не-вы-но-си-мы! Саботажник, мудак и негодяй. Вот что ему стоило хотя бы сегодня, сейчас просто промолчать и не мучить её? Последнее, кажется, было любимым занятием Александра Юрьевича ещё в Москве. В ноябре, в сентябре, в дверях, через стекло которых он орал на неё и обещал кары небесные. — Да-да, я помню: выноси́ть меня сложно, а любить — тем паче невозможно. Противная едкая горечь в его голосе и Катиная жгучая потребность возразить не оставили выбора. — Это не так. Её спокойный ответ, кажется, только сильнее сместил акцент беседы в какую-то неправильную сторону. Лица коснулось горячее, чуть пьяное от шампанского дыхание: — Повторите. Я не расслышал. — Всё, старческая глухота одолела? Бедные наши внуки, не докричатся до любимого дедули! — Но руки на её талии сжались вполне серьёзно. — …Александр Юрьевич, я не считаю, что вас невозможно любить. Просто сложно пробиться через всю эту… броню. Она огладила рубашку, ткань которой наощупь была мягкой и пахнущей кондиционером для стирки, а под ней колотилось чужое невидимое сердце. Отчего он так нервничает? — Повторите. — В кончик Катиного носа упёрся воропаевский нос, она зажмурилась. — Я не счи-… — Не это, — ближе, ещё ближе, так, что щетина уже царапает подбородок, — чего достойны ваши губы? — Внимания. — И наконец-то нормального, без привкуса крови и разочарования поцелуя.