Особая форма власти

Место и время неизвестны. Зал для переговоров.

      Солнце уже клонится к закату. Где-то вдалеке море отражает его оранжевый круг, постепенно съедая за горизонтом. Последние лучи просачиваются сквозь узкие и высокие окна, ложатся на отполированный мраморный пол длинными тёплыми полосами, скользят по ножкам тяжёлых кресел, выхватывая из полумрака свитки, разложенные на длинном столе из тёмного дерева. Где-то далеко внизу слышен шум волн, разливающихся на берега и уползающих обратно.       Райна сидит во главе стола.       Её пеплос из тончайшего льна, украшенный позолотами ниспадает мягкими складками, открывая бледные плечи. Тяжёлые белые волосы, словно совсем лишенные цвета, распущены и отброшены на одно плечо, открывая шею. Она устало наблюдает и не вмешивается в спор, который разворачивается перед ней.       Пока не вмешивается.       Двое мужчин стоят друг напротив друга по обе стороны от стола.       — И всё же, в который раз скажу — я настаиваю, чтоб Совет принял моё предложение, — голос Октавиана звучит ровно, без лишних эмоций. — В своей силе мы стали слишком беспечны, и упустить момент сегодня — значит обречь себя на неминуемую гибель завтра.       Он стоит прямо. Светлый гиматий с золотым обрамлением спадает с плеча тяжёлыми складками. На пальце тускло блестит бронзовый перстень с профилем Главка Понтийского.       Мнемос, стоящий напротив, усмехается.       — Гибель? Пф! — фыркает он. — О чём ты, Октавиан?! Силишься убедить нас в мнимой угрозе, притом ловко умалчивая о бедах, на которые готов обречь нас здесь и сейчас!       Октавиан не шелохнулся. Только желваки на скулах дрогнули.       — Беды обрушатся на нас, если совет меня не послушает, Мнемос, — отвечает он. — А я предлагаю то необходимое зло, на которое мы обязаны пойти ради собственного выживания. Потому что наша сила не панацея. Не спасение. И все здесь это прекрасно понимают, даже если не хотят признаваться себе. Рано или поздно враг опомнится. И возьмёт своё, используя главное преимущество. Их несоизмеримо больше.       Мнемос откидывает голову и фальшиво хохочет.       — Несоизмеримое зло? Враг? Ах-ха-ха-ха!       Он вмиг становится серьезным, широкоплечий, массивный, вросший в землю, как вековой дуб. Верхняя часть хитона открывает мощные предплечья со старыми шрамами. Седые волосы курчавятся на висках.       — У нас нет врагов, Октавиан, — выдыхает он. — Они лишь в твоём воспалённом жаждой абсолютной власти разуме!       В последней фразе Мнемоса сквозит яд. Октавиан смотрит на него в упор.       — Ты так думаешь? — спрашивает он тихо. — Что ж, тогда я завидую твоей легкомысленности, старый советник.       Он делает шаг вперёд, опершись ладонью о стол, а указательным пальцем другой руки с каждым своим словом стучит по столешнице, словно забивает гвозди.       — Я же, к скорби своей, вижу более полную картину и говорю: враг не просто есть. Он уже на пороге. И не врывается в наши врата только потому, что ещё не осознал своей силы. И наш долг — не дать ему это сделать.       Улыбка окончательно сползает с лица Мнемоса.       — И потому ты предлагаешь начать войну, в которой нам, как сам заявляешь, не выиграть, — говорит он уже без насмешки, жёстко. — Ты безумен, Октавиан Кавир. И совет никогда не пойдёт тебе навстречу!                      Старый советник всплескивает руками.       — Совет? — переспросил Октавиан.       Голос его стал тише. Холоднее. В движении тела происходят едва заметные изменения, которые не ускользают от ее взгляда.       — Мне кажется или ты возомнил себя его гласом, Мнемос, мой друг? Возможно, ты забыл, благодаря кому теперь всё так, как есть.       Мнемос выдерживает его взгляд.       — Не забыл. Благодаря тебе.       Повисает пауза.       — Что ж, рад слышать, — Октавиан чуть склоняет голову. — А раз так, то спешу напомнить: нас здесь трое, и не твоё решение определит нашу судьбу.       Напряжение в зале достигает пика. Кажется, между спорящими вот-вот заискрят молнии.       И тогда подает голос Райна.       — Да, Октавиан, — она поднимается, и взгляды мужчин обращаются к ней. — Если вы не в силах договориться, я сама сделаю выбор.       Она переводит взгляд с одного на другого.       — И вы примете его как должное.       Мнемос склоняет голову первым:       — Разумеется, Королева.       Октавиан молчит. Смотрит на неё. А потом губы его трогает лёгкая уверенная улыбка.       — Скажи же, наша Королева, — произносит он удивительно мягко, — каково будет твоё решение?       Райна встречает его взгляд с холодным расчетом.       — Радуйся, Октавиан. Мы поступим так, как предлагаешь ты.       Она видела, как вспыхивают его глаза. Как вздрагивают пальцы на перстне. Как расслабляются плечи.       — Благодарю, Королева, — отвечает он наконец и, следом за Мнемосом, сам склоняет голову в поклоне.       Райна переводит дыхание. Проводит ладонью по лбу и сводит пальцы на переносице — жест усталости, который она позволяет себе только здесь, только перед ними.       — Совет окончен, — коротко отрезает она, а затем поднимается и первая выходит из зала.       Тяжёлые створки дверей смыкают за её спиной, отсекая напряжение, а вместе с ним и чужие взгляды.       Быстрым шагом пересекая коридоры, мягкой поступью сандалий она доходит до своей комнаты. Факелы на стенах разгоняют сумерки, бросая пляшущие тени на фрески, изображающие древних героев и битвы минувших эпох. Где-то впереди, из открытого проёма, доносится шум моря.       Стража у дверей её покоев склоняет головы при её приближении, но она проходит мимо, совершенно не взглянув на них. Слишком сильно она устала сегодня.       Её личная комната больше напоминала малый тронный зал: высокая комната с колоннами по углам и вдоль полукруглого, каменного балкона, который от спального ложа разделялся лишь киворием над самой кроватью. Там, за невысоким парапетом, уже почти скрылось за горизонтом солнце, окрашивая небо в багровые и темно-синие тона. Если поднять голову, можно было заметить первые яркие звезды, появляющиеся на небосводе.       Сбросив на ходу лёгкую накидку с позолотами, Райна подходит к подоконнику. Опирается на мраморную поверхность, и замечает, что воздух и земля еще не успели остыть.       Мысли всё ещё там — в зале, где двое мужчин едва не разорвали друг друга. Где Октавиан стоял перед Мнемосом, холодный и несгибаемый, и требовал, требовал, требовал... А она смотрела на него и думала не только о политике.       Слишком много она о нём думает в последнее время.       Райна закрывает глаза, позволяя ветру и шуму волн хоть немного успокоить сумятицу в душе.       Она не слышит шагов, когда за спиной звучит голос.       — Ты не позвала меня.       Голос раздается тихий, спокойный, чуть насмешливый. Она вздрагивает, но не оборачивается сразу, словно пытается спрятать непрошенную мысль от случайного свидетеля. Делает вдох. Выдох.       — Я не слышала стука.       — Я не стучал.       Она впервые за вечер слабо усмехается и наконец разворачивается к визитеру.       Октавиан подходит к ней медленной, но уверенной поступью. Его руки привычно сцеплены за спиной, и спина прямая и напряженная говорит о его уверенности. Белый гиматий, хитон, перстень на пальце, блеснувший отблеском пламени факела из комнаты. Спокойное лицо, в котором невозможно прочесть ни единой мысли.       — Зачем ты пришел? — спрашивает она, нарушая воцарившуюся между ними тишину и приподнимает бровь.       — Потому что знаю, что меня не прогонят, моя королева, — отвечает он не колеблясь и тон его голоса становится мягким и послушным.       Райна ничего не говорит. Лишь отворачивается обратно к морю. Он прав. Она не прогонит его. Никогда не прогоняла.       Он просто стоит рядом некоторое время, а затем в несколько шагов оказывается прямо за ней, опираясь руками о парапет почти вплотную, так, что она чувствует тепло его тела.       — Ты рисковала сегодня, — говорит он тихо, склонившись к ее уху. — Мнемос влиятелен. Его слово многое значит для совета.       — Против моего слова он все равно не пойдет.       — Но ты всё равно поддержала мое предложение пойти на риск.       Она слегка поворачивает голову, не разворачиваясь к нему.       — Ты ведь прав. Пойдя на малые жертвы сейчас, есть шанс не жертвовать большим в будущем.       А затем она качает головой, отстраняясь от дыхания Кавира, давая понять, что желает выбраться из кольца его рук.       — Я устала, — говорит она вдруг очень тихо, спустя несколько секунд.       Он молчит. А когда она поднимает на него глаза, как делает всякий раз, когда ищет поддержку в его непоколебимой уверенности и простом присутствии рядом, он касается ее плеча властно, но осторожно. Мужские пальцы сжимаются чуть сильнее, разворачивая её к себе.       — Тогда позволь себе забыть об этом сегодня, — тихо говорит Октавиан, опуская руку на ее талию.       И она поддается.       В темноте его лицо кажется высеченным из камня — резкие линии, жёсткие скулы, тени под глазами. Но взгляд... взгляд его всегда живой. Горячий. Только наедине с ней он позволяет себе так на нее смотреть, и под этим взглядом ее броня начинает рушиться, обнажая чувствительную женскую натуру, которая, как и любой живой человек нуждается в близости и доверии.       Райна молчит.       Октавиан ждет.       Влажный с моря ветер шевелит её волосы, бросая тонкие пряди на лицо. Она не убирает их. Смотрит на мужчину сквозь эту лёгкую завесу, и в глазах её что-то меняется.       Она делает шаг ближе, почти касаясь его груди своей, словно окончательно принимая решение. Её ладонь скользит вверх по его торсу — медленно, чувствуя каждый мускул под тканью. Останавливается на шее. Под пальцами бьётся пульс — живой, частый, его. На мгновение она замирает, вдыхая запах его кожи. А потом сжимает горло властно, отчаянно, притягивая к себе. В этой хватке всё: и вызов, и голод, и то, что она никогда не скажет вслух.       Он не двигается с места, чувствуя тяжесть ее руки и хрупкость ее тонких пальцев, которые едва ли могут обхватить и половину его шеи. Только руки его сильнее прижимают тело его королевы к своему.       Она прикрывает глаза на мгновение и тогда он касается ее губ своими.       Поцелуй обжигает. Он не нежный, не осторожный, напротив: требовательный и жадный, когда он скользит языком по ее губам, заставляя приоткрыть рот. Когда они остаются наедине вдали от чужих глаз, с ним Райна позволяет себе не быть строгой и безличной правительницей. На этот миг она забывает о своих обязанностях. Он ждал этого момента весь день, пока они играли в королеву и подчиненного в душном зале Совета. Его пальцы скользят ниже, впиваясь в бедро через ткань ее пеплоса, пока её рука всё ещё сжимает его горло, не отпуская и не ослабляя хватки.       Райна отвечает на его поцелуй с тем же напором.       Она слегка прикусывает его нижнюю губу достаточно чувствительно, чтобы он выдохнул ей в рот то ли смешок, то ли стон. Его язык скользит глубже, лишая ее власти над ним.       Девушка выдыхает ему в губы, сдержав стон. Но он легко замечает, как дыхание ее сбилось.       Слегка шершавая кожа мужских пальцев особенно нежно сжимает ее бедро, поглаживает и дразнит ее нервные окончания, которые так предательски запускают раз за разом волну тепла по всему телу.       Октавиан знает ее слишком хорошо.       Мужчина делает шаг вперед, заставляя ее отступить. Он напирает на нее осторожно, шаг за шагом, пока ее спина не встречает прохладу остывающего мрамора — обжигающий контраст с его горячим телом, от которого у нее перехватывает дыхание. Не разрывая поцелуя, он ловит её запястье — то самое, что только что сжимало его горло. Прижимает к холодной поверхности колонны над её головой. Пальцы сплетаются, и его хватка становится стальной. Она распахивает глаза и тонет в его взгляде. Попалась. И оба знают: она позволила себя поймать.       Теперь ведет он.       Райна распахивает глаза и смотрит на него.       В приглушенном свете его лицо становится почти хищным — напряжённые скулы, тяжёлое дыхание, взгляд из под бровей — внутри всё сжимается. Он как раз ждал её реакции.       Но Райна не сдается, выдерживает взгляд, и не предпринимает ни единой попытки выбраться из его ловушки. Октавиан свободной рукой распускает ткань с ее плеча, небрежно отбрасывая ее с груди и оставляет свисать с пояса. Его губы находят женскую шею, ключицы, опускаются к ничем не прикрытым полукружиям.       Она не закрывает глаза.       Смотрит с вожделением, как он берет свое. Жадно, нетерпеливо, страстно.       Ее нога нежно, медленно, словно змея, обвивается вокруг его. Скользит выше, задирая подол его гиматия. Ткань ее одеяния предательски спадает с бедра по мере того, как ее колено поднимается выше. Она знает, что Октавиан любит это больше всего. И когда он со сладостным выдохом отрывается от ее шеи, она резко притягивает его к себе. Всем телом Райна чувствует напряжение в нем и его желание.       Когда мужчина поднимает на нее свой взгляд, в ее глазах он ясно читает жажду, вызов и ту самую гордость, которую отнять у нее не сможет никто. Он смотрит на неё, и на мгновение в его глазах мелькает что-то, похожее на растерянность. Слишком сильно. Слишком глубоко. Он не должен позволять себе так любить ту, кому подчиняется. Но когда она выгибается ему навстречу, все "должен" сгорают к чёрту.       Замерев и смотря на нее с высоты своего роста Октавиан усмехается одним краем губ.       — Ты всегда смотришь так, будто хочешь меня убить.       — Если б хотела — ты был бы уже мёртв.       Он выдыхает и накрывает её рот поцелуем с новым напором. Жёстким, глубоким. Свободной рукой он касается бедра, по-хозяйски ныряя под ткань и страстно сжимая. Райна поднимает голову, покорно открыв ему свою шею и Октавиан со всем своим желанием отвечает на ее приглашение, прикусывает кожу, заставляя нежную бледную кожу розоветь, чувствуя пульсацию сонной артерии, а затем скользит ниже, оставляя влажный след остывать от ночного ветра. Губы его касаются ее груди вновь и, наконец пуская по телу долгожданные импульсы, втягивают возбужденный сосок. Райна выгибается навстречу его дыханию, прежде чем сама успевает об этом подумать.       Она ненавидит, когда теряет контроль.       Но она безумно любит терять его именно с ним.       Октавиан вновь заглядывает в ее глаза, любуясь результатом своих действий.       — Не смотри так, — выдыхает она.       — Как?       — Будто смог покорить меня.       Он наклоняется к самому уху, и его голос звучит низко, почти угрожающе:       — Ни за что, — он прикусывает мочку ее уха и горячо выдыхает, запустив еще одну волну по ее телу, а затем добавляет, — я лишь заслуживаю право быть рядом.       Его слова, звучащие с такой покорностью, совершенно не вяжутся с тем, что в этот момент делает он сам.       Октавиан отрывает её от колонны резко, не давая опомниться. Его гиматий летит на мрамор, и прежде, чем ткань касается камня, она уже снова прижата спиной к опоре. Его хитон падает к её ногам, открывая перед ней его тело горячее, напряжённое. Он вжимается в неё, и через тонкую набедренную повязку она чувствует, как сильно он хочет её. Воздух между ними кончается. Остаётся только жар.       Райна с вызовом улыбается.       — Лжец, — шепчет она.       Октавиан смеется в ответ, но усмешка выходит рваной. Она знает, что и он сейчас на грани.       — Я никогда не лгу тебе, моя королева, — его голос садится на полуслове, потому что в этот момент женское тело под ним выгибается, прижимаясь к нему сильнее, требовательнее.       Его колено раздвигает её бёдра, вновь забрасывая ее ногу себе на талию. А затем подхватывает под ягодицы, заставив обхватить его с обеих сторон и ухватиться руками за его напряженные плечи.       Мужчина смотрит на нее жадно, изучающе. Заставляет плавиться под его взглядом и уступить ему. И когда Райна в нетерпении готова его умолять, он одним незаметным движением сбрасывает повязку с бедер и опускает ее на себя.       Она сдавленно выдыхает сквозь зубы.       Пальцами Октавиан гладит ее бедра, а одной рукой хватает за талию, заставляя выгнуться. Она гордо вздергивает подбородок и неотрывно на его лицо, встречая властный, торжествующий взгляд.       Райна запускает пальцы в его волосы, притягивая к себе для поцелуя почти со злобой, с голодной яростью. Он отвечает с такой же страстью, прикусывая её нижнюю губу, скользя ладонью по ребрам, сжимая талию, грудь, бедро, снова возвращаясь туда, где напряжение уже стянулось в тугой узел.       — Смотри на меня, — приказывает он хрипло.       И этот приказ она готова исполнить.       Она смотрит. Смотрит, как его грудь вздымается от тяжёлого дыхания, как под кожей скользят мышцы от каждого движения тела, когда он придерживает ее, совершая размеренные уверенные толчки, как блестят глаза в полумраке, смотрящие на нее со всем восхищением и страстью. И в них есть всё: и власть, и нежность, и что-то тёмное, древнее, от чего внутри всё мигом переворачивается.       Толчки становятся глубже, сильнее, и Райна вскрикивает, выгибается, вонзает ногти в его плечи, оставляя краснеющие полумесяцы на его коже. Ее голос раздается эхом в комнате и в нем самом. Октавиан заглушает ее стон поцелуем, полным той же дикой, необузданной ярости, что вспыхнула сейчас в ней.       Их тела скользят, в такт его глубоким толчкам. Мир сужается до границ ткани, что бережно защищает кожу ее спины от трения и неловко сползает ей на плечи, почти укрывая любовников. До неприличного влажного звука между ними. До рваного дыхания, срывающегося с женских губ от каждого присваивающего толчка.       Перед ним она раскрывается во всей своей силе и одновременно с этим в невероятной грации, на какую только способна. Ее собственные светлые волосы путаются в ее же пальцах, когда она пытается отвлечься от напряжения, что вот-вот сведет ее с ума. Пальцы зарываются уже в его светлые волосы, когда он припадает губами к ее плечу и прикусывает. Она прячет свое лицо в ложбинке его ключицы, заглушая собственные стоны, и Октавиан рычит ей в шею, вгоняя себя в нее еще глубже, заставляя забыть, где она и кем является. Он оставляет ей только память о себе самом, вместе с запахом своего тела.       Когда ее ноги стали слабеть, после еще одного резкого толчка, Октавиан опускает ее на пол. Не дав ей опомниться, он разворачивает Райну лицом к колонне и вновь входит в нее. Одежда, которая некоторое время назад еще была ее платьем, ненужной тканью свисает с ее пояса. Мужчина обхватывает ее за талию, прижимая ладонь к животу, заставляя женское тело подаваться ему навстречу. Она цепляется руками за край гиматия, всё ещё висящего на колонне, придерживаемый его рукой. Райна сжимает ткань как единственную опору, чтобы не раствориться в ощущениях и чувствах окончательно, глухо стонет, чтобы не закричать в голос, но он лишает её последнего шанса сохранить хотя бы каплю приличия.       Рука Октавиана обхватывает женскую шею, и осторожно, чтоб не навредить ей, но не теряя власти над ее телом, притягивает податливое тело к себе, заставляя выгнуться. Когда ее спина касается его горячей и влажной груди, он наклоняется к ее уху и шепчет:       — Не смей молчать.       И она кричит. И стонет, когда их тела продолжают синхронно качаться, с влажным шлепком соприкасаясь разгоряченной кожей к коже.       Громко, отчаянно, не сдерживаясь. Совсем не заботясь о страже за дверями, о Совете и о проблемах, когда мужские пальцы скользят от ее живота к клитору, и с напором кружат, стягивая все напряжение к одному месту, готовясь вот-вот отпустить его. Чувствуя приближение долгожданной разрядки и полностью отдавшись его сильным рукам Райна рвано выдыхает, невнятно промычав просьбу не останавливаться.       Но Октавиан резко останавливается, войдя в нее особенно глубоко, низко рычит у ее виска и девушку внезапно накрывает дрожь по всему телу. Мужчина замирает, чувствуя ее неконтролируемую пульсацию вокруг своего члена, впивается пальцами в ее бедра и прижимает к себе до упора.       Несколько рваных толчков и он выходит. Следом за ней и его накрывает чувство удовлетворения. Пока Райна восстанавливает дыхание, Октавиан позволяет себе неприличную даже для его положения наглость. Он удовлетворенно улыбается одним только уголком губ, собственнически наблюдает, как теплая тягучая жидкость стекает по ее бедру. И прежде, чем она успевает нарисовать дорожку по дрожащей женской ноге до самого пола, мужчина хватает ткань с колонны и краем ткани стирает все до единой капли.       Девушка устало выпрямляется. Пеплос, уже не держащийся ни на чём, соскальзывает с бёдер и тихо оседает у ног скомканной тканью. Ноги не слушаются. Она цепляется за мужские плечи, и Октавиан ловит её, ловко подхватывая, прижимает к себе. Гиматий, всё ещё хранящий тепло ее тела, укутывает её плечи. Она закрывает глаза, прижимается щекой к его влажной груди и позволяет унести себя куда угодно.

Настоящее время, 2249 год.

      Райна приходит в себя, все еще чувствуя сбитое дыхание. К горлу подкатывает тошнота, а к вискам будто приложили раскаленные пластины. Лампа гудит над головой ровно и монотонно, неприятно раздражает глаза и не позволяет сфокусировать зрение. Она жмурится и трет переносицу, осознавая, что лежит в лаборатории Марии.       Белые стены, неудобная поверхность кушетки под телом. Мария сидит за своим столом и уже закрывает блокнот, мельком взглянув на часы.       Побочный эффект от инъекции «Золотого руна» перестал действовать.