Wellcum

Первое, что почувствовал Минхо, пробиваясь сквозь толщу глубокого, липкого сна — тепло. Не физическое, хотя и его было в избытке: горячее тело рядом, сбитые в кучу простыни, чужое дыхание где-то у виска. Нет, тепло было другим, глубинным, тем, которое разливается где-то под грудиной, когда просыпаешься не от будильника, не от крика, не от холода одиночества, а потому что тебя будят поцелуи. Нежные, почти невесомые, они скользили по его плечу от изгиба шеи вниз, к лопатке, задерживаясь на каждой родинке. Минхо не открывал глаза, ему хотелось растянуть этот момент до бесконечности. Губы, прикасавшиеся к его коже, были тёплыми и сухими, без той влажной жадности, с которой клиенты обычно набрасывались на него, желая «добрать своё» до истечения оплаченного времени. Эти поцелуи не требовали, они дарили. От каждого прикосновения по коже Минхо разбегались крошечные искры. Мышцы, всё ещё ноющие после вчерашнего, расслаблялись, словно их гладили не губами, а целительным бальзамом. — М-м-м, — выдохнул Лино, всё ещё не открывая глаз, но уголки губ уже поползли вверх в блаженной, почти детской улыбке. — Который час? И почему ты ещё здесь? Голос прозвучал хрипло, сонно, и от этого интимнее любых откровенных фраз. Джисон оторвался от его спины, и Минхо почувствовал, как матрас прогнулся под чужим весом, мужчина переместился, нависая над ним, упираясь локтями по обе стороны от его плеч. Запах дорогого геля для душа и ментоловой зубной пасты донёсся до обоняния, смешиваясь с всё ещё витающим в комнате мускусным ароматом ночи. — Утро, — произнёс Джисон, голос был удивительно мягким для человека, который вчера рычал грязные приказы и вбивался в чужое тело с животной силой. — Уже почти девять. Я проснулся час назад, не хотел тебя тревожить. Ты так сладко спал... Даже всхлипывал во сне. Минхо наконец разлепил веки. Комнату заливал мягкий дневной свет, пробивающийся сквозь тюль. Свечи давно догорели, оставив после себя лужицы застывшего воска. А над ним, перекрывая вид на потолок, склонялось лицо Хан Джисона. Гость выглядел совершенно иначе, чем вчера вечером. Никакой хищной напряжённости в челюсти, никакого тяжёлого, оценивающего взгляда. Влажные после душа тёмные волосы Джисона были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Белый гостиничный халат, небрежно запахнутый на груди, обнажал участок загорелой кожи и те самые бледные шрамы на рёбрах, которые Лино заметил ещё вчера. Сейчас, при свете дня, они были видны отчётливее, тонкие белые линии, следы хирургических разрезов. — Ты принял душ, — констатировал Минхо, всё еще плавая в полусонном тумане. — А я даже не слышал. — Ты спал как убитый, — Джисон улыбнулся, и от этой улыбки вокруг его глаз собрались тонкие лучики морщин. — Я заказал завтрак, за свой счёт, разумеется. Кофе, свежие круассаны, фрукты, какой-то омлет с травами. Не знаю, что ты любишь, поэтому заказал всего понемногу. Должны скоро принести. Минхо моргнул. Завтрак? Заказал? За свой счёт? Он попытался вспомнить, когда в последний раз кто-то заказывал для него завтрак. Не перекус в клубном баре перед сменой, не растворимый кофе в своей комнатушке, не безвкусный протеиновый батончик, который он глотал, чтобы просто поддержать тело, а настоящий завтрак, с круассанами, с омлетом, с мыслью о том, что ему может быть вкусно. Кажется, этого не случалось с Сеула. С тех времён, когда Хёнджин по выходным бегал в пекарню за свежей выпечкой и они завтракали в постели, деля один поднос на двоих, скрещивая ноги под одеялом и планируя будущее, которое так и не наступило. От этого воспоминания что-то кольнуло в сердце, и Минхо чуть нахмурился, но тут же прогнал тень с лица. Сейчас не время. — Ты... очень предусмотрительный, — пробормотал Лино, потягиваясь в простынях, словно большой ленивый кот. — Обычно гости либо сразу уходят, либо пытаются ухватить ещё кусочек до последней минуты. А ты завтрак предлагаешь. Я почти тронут. — Я не обычный гость, — ответил Джисон и, наклонившись, поцеловал Минхо в ямочку между ключицами. Легко, нежно, почти целомудренно. — Ты тоже не обычный работник. Я понял это еще вчера, когда ты стоял у бара с таким видом, будто вот-вот испепелишь кого-нибудь взглядом. Минхо тихо фыркнул, прикрывая глаза. Губы Джисона снова начали путешествие по его телу, на этот раз по груди, прокладывая дорожку из лёгких поцелуев к тому самому пирсингу в пупке. Парень замер, чувствуя, как язык мужчины обводит серебристую бусинку. Низ живота предательски сжался, напоминая о вчерашних подвигах. — Если ты сейчас продолжишь, — прошептал Минхо, запуская пальцы в всё ещё влажные волосы Джисона, — завтрак остынет. — Пусть, — ответил гость, перемещаясь выше, к шее. — Я готов есть тебя вместо круассанов. И на несколько блаженных мгновений Минхо снова провалился в это ощущение, что он не в клубе, не на работе, не в долговой яме. Что он просто парень по имени Ли Минхо, которого целует по утрам красивый мужчина, заказавший ему завтрак. Что весь ужас последних трёх лет был просто дурным сном, длинным кошмаром, который наконец закончился. Рай. Вот на что это было похоже. Осознание пришло не резко. Оно вползло медленно, как холод под одеяло, когда окно неплотно закрыто. Сначала запах, тот самый клубный ароматизатор с лавандой и чем-то химическим. Он не исчез даже после ночи, пропитал собой простыни, стены, воздух. Никакой рай не пахнет промышленными ароматизаторами для борделя. Потом звук, где-то вдалеке, за дверью, раздался приглушённый женский смех и бас музыки. Клуб «Wellcum» просыпался, начиналась его дневная жизнь. Уборка номеров, смена персонала, отчеты управляющему. Хёнджин. Минхо вздрогнул всем телом, как от удара током. Глаза распахнулись, и блаженная полудрёма слетела мгновенно, словно её никогда не было. Он резко сел на кровати, прижимая простыню к груди. Сердце заколотилось где-то в горле. Джисон, сидевший рядом и потянувшийся было за очередным поцелуем, замер. — Что случилось? — спросил мужчина, и в голосе прозвучала искренняя тревога. Минхо не ответил сразу. Он оглядел комнату дикими, затравленными глазами. Кожаный ободок с кошачьими ушками валялся на полу у кровати. Жилетка у двери, туда же отлетели шорты. Рабочая форма, одежда, в которой он был не собой, а «Лино». Вчера он уснул при клиенте. Провёл с ним всю ночь. Не вернулся в свою комнату. Не отметился у охраны. Не доложил Хёнджину о завершении смены. Камеры. Минхо знал, что камеры в приватных комнатах не стояли — это было частью анонимности, но коридоры? Общий зал? Парадный вход? Всё это просматривалось. Хёнджин каждое утро проверял записи. Это было его обязанностью. Он видел, кто с кем ушёл. Он видел, кто не вышел до утра. Он видел. — Мне нужно... — Минхо судорожно огляделся в поисках одежды, но понял, что она раскидана по всей комнате. Он был полностью обнажён, если не считать простыни и линзы. Линзы! Он коснулся пальцами уголка глаза и похолодел. Линз не было. Он смотрел на Джисона своими настоящими глазами. Тёмными, почти чёрными, с золотистыми искрами в глубине. Глазами, которые видели всё. Глазами, которые не имели права смотреть на гостей без защиты. — Черт, — выдохнул Минхо, отодвигаясь на край кровати. — Черт, черт, черт... Джисон не двигался. Он просто сидел и смотрел, давая парню пространство, но не уходя. Взгляд был внимательным, изучающим, но не осуждающим. — Ты потерял свою маску, — произнес мужчина спокойно, словно констатировал погоду за окном. — Я так и предположил, что тебе нужно время, чтобы найти её в себе снова. Не торопись. Минхо замер на краю кровати, вцепившись пальцами в простыню. Спина его была напряжена, лопатки выпирали острыми углами. Он дышал часто, поверхностно, как загнанный зверь. Слова Джисона дошли до него не сразу, но когда дошли, что-то внутри перевернулось. «Ты потерял свою маску. Тебе нужно время, чтобы найти её в себе снова». Он сказал это так просто. Без презрения, без насмешки, без похотливого любопытства. Как человек, который сам не раз терял маски и знает, каково это — внезапно оказаться голым не только телом, но и душой. Минхо медленно, очень медленно развернулся. Теперь он сидел боком к Джисону, всё ещё сжимая простыню, но уже не пытаясь сбежать. Его тёмные глаза встретились с глазами гостя. Без линз мир выглядел иначе. Ярче. Честнее. Опаснее. Джисон смотрел на него несколько секунд молча, а потом протянул руку. Медленно, давая возможность отстраниться. Кончики пальцев коснулись щеки Минхо. Вчера это было началом соблазнения, сегодня чем-то гораздо более интимным. — Натуральный цвет тебе идёт намного больше, — сказал Джисон, и голос прозвучал с той самой низкой, вибрирующей хрипотцой, от которой у Минхо подгибались колени. Но сейчас хрипотца была нежной, успокаивающей. — Я рад, что увидел тебя настоящего, прежде чем уйти. Большой палец Джисона очертил линию скулы Минхо, потом спустился к уголку губ, замер на мгновение и исчез. Мужчина отнял руку и поднялся с кровати. Ли продолжал сидеть неподвижно. Внутри него происходила странная, незнакомая борьба. Одна часть кричала: «Отвернись! Спрячься! Надень линзы! Стань Лино!» Другая, тихая, почти забытая, шептала: «Он назвал тебя настоящим. Он увидел тебя и не отвернулся». — Я оставлю тебя ненадолго одного, — сказал Джисон, направляясь к двери, но не к той, что вела в коридор, а к внутренней двери в ванную. Через минуту он вернулся, держа в руках аккуратно сложенный футляр. — Твои линзы. Ты, видимо, снял их перед сном. Он положил футляр на прикроватную тумбочку. Затем Джисон подошел к креслу, где висела его одежда, и начал одеваться. Движения были спокойными, размеренными, без лишней суеты. Он не убегал. Он не задерживался. Он просто давал Минхо время. Лино смотрел на футляр. Пластиковый контейнер с голубыми линзами — его щит, его броня, его вторая кожа. Без них он чувствовал себя голым даже в одежде, но сейчас... сейчас, глядя на этот маленький предмет, он впервые за три года почувствовал не облегчение от его близости, а лёгкую, едва заметную тошноту. Он не открыл футляр. Вместо этого Минхо поднялся с кровати, завернувшись в простыню, и подошел к небольшому столику у окна. Там, на подносе, и правда стоял завтрак. Серебряный кофейник, плетёная корзинка с круассанами, нарезка фруктов, омлет под крышкой-клоше, две фарфоровые чашки. Всё выглядело так, словно сошло со страниц журнала о красивой жизни. Та жизнь, которой у Минхо никогда не было. — Ты серьёзно всё это заказал? — спросил он, всё ещё стоя спиной к Джисону, но уже без дрожи в голосе. — Абсолютно, — отозвался мужчина, застегивая манжеты рубашки. — Омлет, кстати, очень рекомендую. С козьим сыром и тимьяном. Местный повар знает толк. Минхо усмехнулся, не наигранно, а по-настоящему. Короткий смешок вырвался сам собой. — Ты говоришь как ресторанный критик. — Я вдовец, который слишком много работает и слишком часто ест в отелях, — ответил Джисон, и в голосе промелькнула тень чего-то застарелого. — Поневоле станешь разбираться. «Вдовец». Слово повисло в воздухе. Минхо не стал спрашивать. Не сейчас, возможно, позже, если будет «позже». Он повернулся к Джисону. Мужчина был уже полностью одет, темно-синий костюм, белая рубашка, никакого галстука, верхняя пуговица расстегнута. Тот самый образ, в котором он появился в клубе вчера, но сейчас он выглядел иначе. — Спасибо за завтрак, — произнес Минхо. — И за то, что не сбежал сразу. — Спасибо за ночь, — ответил Джисон, беря со столика бумажник и ключ-карту от номера. — И за утро тоже. Твои настоящие глаза — это то, ради чего стоило задержаться. Он подошел к двери, ведущей в коридор, и взялся за ручку. Но прежде чем открыть, обернулся. — Лино..., — произнёс он, и парень вздрогнул. — Я отлично провёл время. И я очень надеюсь, что это не последняя наша встреча. Он не стал ждать ответа. Дверь открылась и закрылась, оставив Минхо одного. В комнате вдруг стало очень тихо. Только кофейник едва слышно позвякивал крышкой, и откуда-то из коридора доносились приглушённые шаги. Минхо стоял босыми ногами на мягком ковре, завёрнутый в простыню, и смотрел на закрытую дверь. Внутри него одновременно жили десятки чувств: благодарность, страх, растерянность, тепло, тоска, надежда. И все они сплетались в тугой узел, который он не знал, как распутать. Он подошел к столику, налил себе кофе, взял круассан. Откусил, круассан был тёплым и слоистым, маслянистым, идеальным. Он сжевал его стоя, глядя в окно на городской сад, залитый утренним солнцем, и впервые за долгое время не думал ни о чем.

***

Хван Хёнджин не спал всю ночь. Он сидел в своём кабинете за мощным дубовым столом и смотрел в монитор системы видеонаблюдения. Экран был разделен на шестнадцать маленьких окошек, но взгляд управляющего был прикован только к одному — тому, что показывал коридор восточного крыла, ведущий к приватным комнатам. В 23:47 Лино и гость по имени Хан Джисон вошли в «Лаунж №5». Хёнджин поставил мысленную отметку. Час. Полтора. Два. Обычно через два часа клиенты либо выходили, довольные, либо заказывали продление через внутренний телефон. Из пятой комнаты звонка не поступало. В час ночи Хёнджин начал нервничать. Он откупорил бутылку виски, стоявшую в нижнем ящике стола, и сделал глоток прямо из горла. В два часа ночи он разбудил Мартина, который дремал в комнате отдыха для персонала, и рявкнул на него без повода. В три часа ночи Хёнджин понял, что гость не выйдет до утра. Он сидел в полутьме кабинета, освещаемый лишь мертвенным светом мониторов, и смотрел на закрытую дверь пятой комнаты. Виски закончился, вместе с ним закончился и самоконтроль. Хёнджин плакал. Тихо, беззвучно, уронив голову на скрещенные руки. Слезы капали на полированное дерево стола, размазывая пыль и чьи-то старые отпечатки пальцев. К трём часам ночи он уже не помнил, о чем думает. Только одно слово пульсировало в мозгу, как открытая рана: «Минхо». Его Минхо. Его мальчик с тёмными глазами, которого он привёз в эту страну, обещая славу и счастье, а подарил рабство и унижение. И вот теперь этот мальчик, завёрнутый в простыню, спит в объятиях другого мужчины, который посмел прийти в его клуб и взять то, что принадлежит Хёнджину. Да, принадлежит, не как товар — как часть души. Та часть, которую Хёнджин сам же и отравил, но без которой уже не мог существовать. — Минхо... — прошептал он в пустоту кабинета, и имя растворилось в тишине, как дым от давно погасших свечей. В семь утра Хёнджин плеснул в лицо холодной водой из графина, пригладил волосы, поправил водолазку — единственную уступку внешнему миру после бессонной ночи и сел обратно за стол. Он должен был быть управляющим. Не бывшим любовником, не ревнивым психом, не сломанным человеком. Управляющим клуба «Wellcum» и управляющий должен встретить гостя, который нарушил протокол. В 9:47 дверь пятой комнаты открылась. Хёнджин увидел это на мониторе и поднялся из-за стола с такой скоростью, что кресло откатилось к стене и ударилось о книжный шкаф. Он вышел в коридор быстрым, но сдержанным шагом. Никакой беготни. Никаких криков. Только ледяное спокойствие, за которым клокотал вулкан. Хан Джисон вышел из «Лаунжа №5» свежий, в идеально сидящем костюме, с лёгкой полуулыбкой на губах. Он выглядел как человек, который прекрасно выспался, великолепно позавтракал и вообще находится в полной гармонии с мирозданием. От этого Хёнджину стало еще хуже. — Мистер Хан, — окликнул его управляющий, перегораживая путь по коридору. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. Джисон остановился. Улыбка на губах стала чуть более ироничной. — Доброе утро, мистер Хван. Прекрасный день, не правда ли? — Я вынужден напомнить правила, — начал Хёнджин, игнорируя светскую любезность. — Ночёвка в приватных комнатах оплачивается отдельно. Это услуга, которая не входит в перечень базовых обязанностей персонала и требует предварительного согласования с администрацией. Он сделал паузу, ожидая реакции. Джисон просто смотрел на него с вежливым интересом, как на метрдотеля, который сообщает о минимальной сумме заказа. — Я доплачу, — произнёс гость, и в голосе прозвучала та самая лёгкая, почти незаметная снисходительность, которая появляется у очень богатых людей при обсуждении денег. — Счёт пришлите на номер, который я оставил при регистрации. Надеюсь, проблем не возникнет. — Дело не в деньгах, — Хёнджин почувствовал, как маска спокойствия начинает трещать. Он сжал кулаки за спиной, чтобы не выдать дрожи. — Лино — один из моих лучших сотрудников. Я несу за него ответственность перед владельцем заведения. И я бы предпочёл, чтобы впредь... Он не договорил. Джисон перебил его, так, как перебивают подчинённых, чьё мнение не имеет значения. — Впредь, — произнёс мужчина, делая шаг вперёд и глядя Хёнджину прямо в глаза, — я планирую стать постоянным гостем. Исключительно к Лино. Надеюсь, это не создаст проблемы? Взгляд. Собственнический. Уверенный. Мужской. Такой же, каким сам Хёнджин смотрел на Минхо три года назад, когда думал, что весь мир принадлежит им двоим. Управляющий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Кровь отлила от лица, и на мгновение ему показалось, что он сейчас упадёт. Выучка и гордость не позволили рухнуть при постороннем. — Я передам Лино о вашем... пожелании, — произнёс Хёнджин, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он толкал валун в гору. — Всего доброго, мистер Хан. Охрана проводит вас к выходу. Джисон кивнул, коротко, почти небрежно и прошёл мимо. Его шаги затихли в конце коридора. Хёнджин остался стоять один. В висках стучало, во рту был металлический привкус. Он опёрся ладонью о стену, пытаясь восстановить дыхание. Стена была холодной, шершавой под дорогими обоями. Холод немного помог, совсем чуть-чуть. «Я планирую стать постоянным гостем. Исключительно к Лино». Он знал этот тон. Так говорили собственники. Так говорил сам Хёнджин, когда думал, что Минхо принадлежит ему навсегда. Минхо. Он всё ещё там, в пятой комнате. Следы чужих рук на теле. Запах чужого одеколона на коже. Воспоминания о чужом шёпоте в ушах. Хёнджин развернулся и пошёл обратно в кабинет. Ему нужно было взять себя в руки. Нужно было подготовиться к разговору, который неизбежно состоится.

***

Когда дверь кабинета открылась через час, Минхо уже знал, что его ждёт. Он успел вернуться в свою комнату, крошечную каморку в крыле для персонала, которую делил с Мартином, принять ледяной душ, переодеться в повседневную одежду, простые чёрные джоггеры и свободную футболку. Линзы он так и не надел, футляр остался лежать на тумбочке в пятой комнате. Возможно, намеренно, возможно, случайно. Запах кофе и круассанов всё ещё стоял в носу, когда Мартин, просунув голову в дверь их комнаты, тихо сообщил: — Тебя Хёнджин вызывает. Кажется, он... ну, ты понимаешь. Лучше не задерживайся. Минхо кивнул и вышел в коридор. Ноги несли его привычным маршрутом, и каждый шаг отдавался эхом в пустом утреннем клубе. Зал был ещё закрыт, уборщики только начинали свою работу, бармен протирал бокалы. Обычная жизнь заведения, в котором Минхо провёл три года и которое до сих пор казалось ему чужим. Дверь кабинета Хёнджина была приоткрыта. Парень толкнул её и вошёл без стука, привилегия, которую он имел с самого начала, ещё с тех пор, как они были просто Ли и Хваном, а не Лино и мистером Хваном. Хёнджин сидел за столом. Выглядел он отвратительно: бледное лицо, красные глаза, то ли от слез, то ли от виски, то ли от того и другого, растрёпанные светлые волосы, которые обычно были убраны в идеальный низкий хвост. Перед ним стоял стакан с водой, к которому он даже не притронулся. — Закрой дверь, — произнёс управляющий, не поднимая головы. Голос был глухим, севшим, словно после долгого крика. Но Хёнджин не кричал, просто молчал всю ночь. Минхо закрыл дверь и встал напротив стола. Сел без приглашения, ещё одна старая привычка, от которой они оба не могли избавиться, несмотря на изменившийся статус. Тишина висела между ними целую минуту. Две. Три. — Ты спал с ним, — наконец произнес Хёнджин. Это было обвинение. Горькое, полное яда, отравляющее в первую очередь самого говорящего. Минхо спокойно встретил его взгляд. Темные глаза против покрасневших. — Я сплю со всеми клиентами. Это моя работа. Ты сам определил её для меня три года назад. — Не прикидывайся идиотом! — Хёнджин ударил ладонью по столу с такой силой, что стакан с водой подпрыгнул. — Ты уснул! Ты никогда не спишь при клиентах! Ты никогда, за три года, ни разу не уснул! Даже со мной не спишь, Минхо! Ты всегда уходишь, всегда возвращаешься в свою комнату, всегда закрываешь дверь. А тут — уснул! С ним! С чужим мужиком, которого ты видел первый раз в жизни! Голос сорвался на последнем слове, превратившись в хрип. Хёнджин закашлялся, схватил стакан, сделал жадный глоток. Вода потекла по подбородку, но он даже не заметил. Минхо смотрел на него, на этого сломанного, пьяного (да, он чувствовал запах виски, несмотря на утреннее время), заплаканного мужчину. На человека, которого он когда-то любил так сильно, что готов был умереть за него. На человека, который продал его в рабство и теперь ревновал к клиенту. Это было почти смешно. Почти. — Что в нем такого, Минхо? — голос Хёнджина стал тихим, почти умоляющим. — Что он тебе дал, чего я не могу? Скажи мне. Я хочу понять. Я должен понять. Минхо продолжал смотреть. Внутри него боролись десятки ответов — злых, горьких, честных, лживых, сочувственных. Но он выбрал правду, ту, которую сам осознал только сегодня утром. — Он спросил, какой у меня настоящий цвет глаз. Хёнджин замер. Слова повисли в воздухе, как приговор. — Ты... — начал он, но Минхо перебил. Впервые за три года — перебил. — Ты за три года ни разу не спросил, не надоели ли мне линзы. Ни разу не сказал, что хочешь видеть мои настоящие глаза. Ты смотрел на меня каждый день, Хёнджин, и каждый день видел голубые линзы, которые сам же и придумал, и тебя это устраивало. Ты привык к «Лино». Ты забыл, что Минхо тоже существует. Это был первый раз, когда Минхо огрызнулся. Не просто возразил, а ударил в ответ. Лицо Хёнджина исказилось. На мгновение Минхо показалось, что управляющий сейчас бросится на него с кулаками, но вместо этого Хёнджин резко поднялся из-за стола, обошёл его и, схватив Минхо за плечи, рывком поднял со стула. Парень не сопротивлялся. Хёнджин прижал его к стене, у которой стоял книжный шкаф с бухгалтерскими папками. Холодные ладони сжали плечи до боли, пальцы впились в ткань футболки. Лицо Хёнджина было в нескольких сантиметрах — воспалённые глаза, дрожащие губы, запах виски и отчаяния. — Ты мой, — прошептал он, и голос дрожал. — Ты всё ещё мой, что бы ни случилось, что бы ты ни думал. Я люблю тебя, Минхо. Я всегда тебя любил. Я знаю, что я чудовище, я знаю, что разрушил твою жизнь, но... я не могу без тебя. Не могу. И поцеловал. Поцелуй был злым, отчаянным, полным боли. Губы столкнулись с такой силой, что Минхо почувствовал вкус крови, то ли своей, то ли Хёнджина, непонятно. Язык ворвался в рот, требуя, забирая, наказывая. Это не было любовью. Это было заявлением права собственности. Минхо ответил не потому что хотел, не потому что любил, а потому что это был единственный язык, на котором они всё ещё говорили друг с другом. Слова давно потеряли смысл, обещания превратились в пыль, планы на будущее сгорели. Остался только этот язык — грубый, честный в своей безысходности. Хёнджин рванул ткань его футболки, и та затрещала по швам. Ладони скользнули под одежду, сжимая ребра, царапая кожу. Движения были резкими, почти жестокими, без тени нежности. Минхо не сопротивлялся. Он позволил себя раздеть, позволил толкнуть на диван, позволил навалиться сверху. Секс, который последовал за этим, был худшим в их долгой и мучительной истории. Не было ни подготовки, ни смазки, ни мягких слов. Только грубая, сухая боль и яростные толчки, в которых Хёнджин выплёскивал всю свою ревность, весь свой страх, всю свою ненависть к самому себе. Минхо лежал лицом в подушку, сжимая зубы, и ждал, когда всё закончится. Когда душевные и физические терзания прекратились, несколько минут они лежали неподвижно. Потом Минхо почувствовал, как плечо стало мокрым. Сначала он подумал, что это пот, но мокрое пятно разрасталось, становилось горячим, и до него донеслись тихие, прерывистые всхлипы. Хёнджин плакал. Он уткнулся лицом в плечо Минхо и рыдал, как ребёнок, заблудившийся в тёмном лесу. Плечи вздрагивали, пальцы судорожно цеплялись за измятую футболку, дыхание сбивалось в истерические всхлипы. — Прости меня... — шептал он сквозь слезы. — Прости, прости, прости... Я не хотел так... Я не должен был... Минхо, я чудовище... Минхо лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал горячие капли на своей коже. Внутри была пустота, которая приходит после долгой болезни, когда перестаёшь чувствовать что-либо вообще. Ни боли. Ни злости. Ни жалости. Ни любви. Только вакуум. Он поднял руку и положил её на затылок Хёнджина. Ладонь легла на спутанные светлые волосы. Минхо гладил медленно, размеренно, как гладят испуганного пса, и чувствовал, как Хёнджин вздрагивает от каждого прикосновения. — Тише, — произнёс Минхо, и собственный голос показался ему чужим. — Тише. Всё хорошо. — Ничего не хорошо! — Хёнджин поднял заплаканное лицо, и Минхо увидел его глаза. Красные, опухшие, полные такого искреннего, безысходного страдания, что на мгновение старое чувство кольнуло сердце. На мгновение. — Ты не понимаешь... Я видел вас на камерах. Я видел, как ты на него смотрел. Ты так на меня смотрел когда-то. До всего этого, а теперь ты так смотришь на другого. — Я смотрел на него как на клиента, — солгал Минхо. И, поняв, что это ложь, добавил: — Просто клиента, который оказался достаточно внимательным, чтобы заметить цвет моих глаз. Хёнджин снова уронил голову ему на плечо. — Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что потеряю тебя. Не как работника, как моего Минхо. Минхо продолжал гладить его по волосам, глядя в потолок. Мысль, которая пришла к нему, была холодной и ясной, как лезвие бритвы. «Я больше так не могу». Она не была новой. Она приходила и раньше, во время особенно мерзких клиентов, во время особенно жестоких ночей с Хёнджином, во время визитов Банчана, но каждый раз Минхо загонял её поглубже, заливал сверху маской «Лино», прятал за голубыми линзами. Сегодня маски не было. Линз не было. И мысль осталась лежать на поверхности, отказываясь исчезать. «Я больше так не могу». — Хёнджин, — позвал Минхо тихо, продолжая размеренно гладить по голове. — Сколько ещё? Сколько мы еще будем так жить? Управляющий не ответил, рыдания стихли, сменившись тяжёлым, неровным дыханием. Возможно, он уснул. Возможно, просто не хотел отвечать. Минхо лежал под ним, использованный, измятый, с ноющим телом и пустотой внутри и считал трещины на потолке. Одна трещина. Вторая. Третья. Сколько ещё?

***

За стеной клуб начинал свою дневную жизнь. Бармен включил музыку, что-то ненавязчивое, джазовое, где-то смеялась Ева, флиртуя с охранником. Мартин, скорее всего, уже нервничал в их общей комнате, гадая, чем закончился вызов «на ковёр». А в кабинете управляющего двое мужчин, когда-то любивших друг друга больше жизни, лежали на диване среди обрывков одежды и остывающих слез. Один плакал в плечо другого, а второй смотрел в потолок и думал о том, что круассаны сегодня были вкусными. И что мужчина со шрамами на рёбрах пообещал вернуться. И что настоящий цвет глаз, оказывается, кому-то интересен. Эта мысль была крошечной, хрупкой, едва теплящейся, но по сравнению с той пустотой, которая царила внутри последние три года, она сияла, как маяк в штормовом море. Минхо прикрыл глаза и позволил себе, всего на мгновение, представить, что будет дальше. Не с Хёнджином. Не с клубом. С ним самим. Где-то там, за стенами клуба, в мире, где он снова станет Ли Минхо, а не «Лино». Где он, возможно, снова будет танцевать. Где кто-то будет смотреть ему в глаза, в настоящие, тёмные, с золотыми искрами и видеть его. Просто его. Эта картинка была размытой и далёкой, почти фантастической, но Минхо держался за неё, как утопающий держится за обломок доски. За стеной играл джаз. Хёнджин дышал ровнее, проваливаясь в сон. День только начинался.