Искры

***

Во крови наших детей

Будет пламя литься вечность,

В душах наших сыновей

Сохранится человечность,

В дланях наших дочерей

Свой покой найдет народ.

Горцы выйдут в мир с дарами —

Будет миром править род.

      Перескакивая через деревяную хлипкую ограду, Кацуки стремился быстрее добраться до дома. Ветер свистел в ушах, морозным жаром ранней осени обдавало щёки, на округу опускалось плотное одеяло тумана, но мальчик ничего из этого не замечал: мысли его занимала лишь долгожданная встреча с отцом.       Каждый новый день для Кацуки начинался примерно одинаково: рано утром боевые учения, которые стали обязательными в их поселении после эпохи Великих завоеваний — горцы называли то время эпохой Великого бедствия. Владение оружием, правильное дыхание и Родовой Огонь — всему обучал их до ужаса строгий старик Сорахико Торино: ему перевалило за полвека ещё когда Кацуки не было на свете, но он до сих пор оставался учителем подрастающих малышей-горцев, что одновременно и удивляло Бакуго, и внушало уважение — не каждый способен вырастить за одну жизнь три поколения Совета Трёх. Ближе к полудню, перед трапезой, Кацуки вместе с матерью присутствовал на собрании Совета Трёх, где главы трёх родов — Бакуго, Тодороки и Шимура — обсуждали произошедшее в деревне или проблемы, которые требовали срочного решения. Сам Кацуки не любил эти собрания по многим причинам: начиная с того, что ему там было до искр перед глазами скучно, заканчивая главой рода Шимуры, Кагами Шимурой, которого Кацуки ненавидел с каждой встречей всё больше и больше, и на то были причины. А дальше, после трапезы — выпас скота, помощь по дому, и, к сожалению, посещение имперского учёного дома, в который Мицуки Бакуго заставляла ходить сына.       Если уж и говорить об учёных домах, то стоило и коснуться истории их становления в землях горцев. Эпоха Великого бедствия — время, когда горцы оказались на грани гибели, неспособные противостоять опасностям извне. Некогда дружественные народы, с которыми они вели торговые и политические дела, ополчились против, стремясь забрать себе богаство гор, рек и лесов. Дворфы и гномы наступали с нерушимыми копьями, а люди жгли леса и дома, не жалея ни стариков, ни детей. Гонимым горцам не оставалось ничего, кроме как бежать в Нечестивые земли, что населяли разные смертоносные твари и куда не сунулся бы никто в здравом уме. Горцы пробирались сто дней и сто ночей сквозь густые леса, непроходимые болота и глубокие расселины, пока не достигли сердца Нечестивых земель — Драконьей долины, которую позже назовут Колыбелью рода. Не все пережили этот долгий путь, многие погибли, но горцы были полны решимости защитить тех, кто остался, а потому трое храбрецов рода Тодороки, Бакуго и Шимура выступили вперёд, чтобы уговорить драконов не прогонять их с Нечестивых земель, а помочь и укрыть, пока снаружи бушует пламя войны.       Как говорит история, драконы были восхищены смелостью и стойкостью горцев, а потому даровали всем храбрецам силу Родового Огня: ярость его нельзя было обуздать, как нельзя было покорить никому другому на свете. Некоторые из драконов настолько прониклись уважением к горцам, что последовали за ними, покинув навсегда отчий дом. По возвращении в родные просторы состоялась кровопролитная битва и не одна, после которой горцы полностью вернули себе родину, и надолго закрылись от всего мира, ревностно охраняя границы.       Время шло, эпоха Великих завоеваний подошла к концу благодаря силе и смелости Всемогущего, чья слава добралась даже до столь отдалённых и скрытых земель. Вскоре и сам Всемогущий навестил горцев: он выступал посланником мира и яро настаивал на объединении горцев с империей, но горцы, помня старые обиды, добром не ответили. Тогда Всемогущий предложил другое — обустроить учёные дома для развития понимания и доверия между народом горцев и имперцами. Долго шли разговоры, но результат был известен — горцы согласились, однако, было условие — сами они отказались делиться накопленными знаниями. Имперцы — народ жадный, а потому такой обмен им был не по душе, но и выступать против они не осмелились после многолетней изнуряющей войны. Потому, дабы сохранить доступ к самым большим запасам драгоценных металлов и камней, имперцы проглотили обиду и недовольства, и приняли условия, возведя учёные дома как символ мира и залог безопасного сосуществования двух народов. Такая история дошла до наших дней, такую историю знает и Кацуки. Благодаря этому некоторые горцы действительно хорошо знали имперский язык, даже хотели покинуть род, чтобы совсем обосноваться на большой земле. Кацуки этот восторг империей не разделял, да и часто слышал, как взрослые шептались, что старые обиды так просто не забываются, как и заветные желания жадных людей, а потому никакого доверия к чужакам не испытывал, что уж говорить о желании посещать эти учёные дома по обучению имперскому языку, истории и быту.       Но все эти мысли лишь безмолвной рекой проплывали в голове озорного мальчишки, пока тот стремительно бежал на окрайну деревни, домой, чтобы вместе с матерью отправиться к отцу. Пробегая мимо очередной яранги, Кацуки едва успел пригнуться, как кончики волос уже опалило синим пламенем.       — Вот же троллья грязь… — проворчал рыжий мальчишка, выходя из укрытия. — Всё веселье испортил.       Бакуго быстро поднялся на ноги, принимая боевую стойку: мальчишка перед ним, что был на голову выше самого Кацуки, являлся старшим сыном рода Тодороки, Тойей Тодороки, и отношения между ними были преотвратительные. Бакуго не понимал, когда это началось, но почти с первой же их встречи на Совете Трёх этот рыжий уголёк невзлюбил Кацуки. Не сказать, что сам Бакуго как-то набивался Тодороки в друзья, но не думал, что так быстро разрушит дружественные отношения между тремя родами, даже не по своей вине.       — Пошёл прочь, Тодороки. — Кацуки было не до бесполезных драк, он слишком торопился.       — А то что? Побежишь к мамочке жаловаться? — ехидничал Тойя, сохраняя между ними расстояние в пару шагов, а в руках его мерно потрескивал синий Родовой Огонь, — Тебе не кажется, что ей уже прилично досталось от главы Шимуры? Хочешь, чтобы ещё…       — Не смей говорить о моей матери, безродная тварь! — сорвался Кацуки.       Тодороки угрожающе притих: его голубые глаза жадно ловили во мгле свет собственного пламени, распаляющегося в ладонях всё сильней, и гнев его рос неумолимо. Но Кацуки был не из робких, тем более, когда этот уголёк-переросток решил приплести к собственной выходке его мать, хотя у самого рыльце в гномьих струпьях.       История семьи Тодороки была известна всем горцам, потому что возмутительней поступка их народ не слышал. Началось это в день совершеннолетия Энджи Тодороки, нынешнего главы рода Тодороки. В свои семнадцать лет он отправился в Колыбель рода, чтобы покорить дракона и стать достойным преемником своего отца. Однако никто не мог сказать, какие опасности могли поджидать его на пути в Драконью долину, и Энджи Тодороки столкнулся со множеством преград, да таких, что на исходе второго месяца едва не испустил дух. К добру или нет, но среди болот, когда Тирра уже тянула к Энджи свои нежные руки, его увидела ведьма по имени Рей. О ведьмах знали не много: они были заклинателями земли, во многом походили больше на нечисть, чем на людей, славились своим проворным умом и холодным сердцем, часто манили чарами и уловками жертв, но и могли спасти жизнь в обмен на душу или несколько лет жизни спасённого — поэтому эта встреча не сулила ничего хорошего. Однако Энджи Тодороки был любим богами, не иначе, ведь ведьма спасла ему жизнь, даже не взяв равноценную плату. И герой вернулся домой не только восхваляемый, — ведь Энджи покорил дракона, и дракон этот последовал за ним, — но и проклинаемый, так как привёл в деревню нечисть, и мало было ему — объявил, что та станет его женой.       Естественно, что Бакуго и Шимура выступали против такого союза, но сам Энджи был непоколебим. На Совете Трёх он поведал историю о своём чудесном спасении, и что Рей принесла в жертву собственное здоровье в обмен на его жизнь. Учитывая это, род Бакуго решил не вмешиваться, отец Энджи Тодороки был слишком благодарен за спасение жизни его сына и только род Шимуры был непреклонен в своём отвращении. По решению Совета Трёх, Рей стала законной женой Энджи и от этого союза на свет появилось четверо детей — со всеми из них Кацуки был знаком, но не со всеми хотел водиться: в частности — с Тойей Тодороки.       — Ты раздражаешь меня всё больше, Кацуки, — синее пламя разгоралось и жар его обдавал замёрзшие щёки Бакуго даже на расстоянии, — Я, значит, с младшим подружиться пытаюсь, жду, когда он закончит играть в имперцев и придёт поговорить, а он ускользает от меня как склизская болотная жаба, ещё и позорит честь рода такими словами… Нехорошо это, Бакуго.       Кацуки едва успел увернуться, но щёку справа всё же опалило до красноты. Надо бежать. Бакуго очень хотелось сжечь ко всем тролльим предкам эти рыжие патлы с вечной самодовольной ухмылкой, но разница в возрасте и способностях давала знать. Тойя играюче управлялся с Родовым Огнём, когда сам Кацуки едва зажигал хотя бы искры на ладонях, да и не до драк было: мать ждала его сразу после учёного дома, а если он попадёт здесь в передрягу и об этом узнают на Совете… Кацуки не хотел, чтобы это произошло.        — Отвали, Тодороки. Иди поговори с лосями — они с радостью тебя выслушают!.. — и вновь Кацуки успевает спрятаться за стогом сена за мгновение до того, как его собственная голова вспыхнет синим пламенем.       — Какой же ты вертлявый червь, Кацуки Бакуго! — ещё несколько клубков пламени приземлились рядом с Бакуго, поджигая влажную от тумана листву под ногами. Плохо дело.       — Троллья грязь, ты что творишь?! Ты сжигаешь сено!       — О чём ты, Бакуго? — самодовольно скривился в улыбке Тойя, — Это ты тут всё сжигаешь.       — Что?.. — но не успел Кацуки ничего сделать, как Тойя завопил на всю округу:       — Пожар! Пожар! Помогите! — и принялся тушить собственный Родовой Огонь. К тому моменту, когда прибыли некоторые горцы, вокруг Бакуго была выжженная трава, а стог сена, на который он упирался, чернел обуглившимся боком.       — Что здесь происходит, Тодороки?       У Кацуки на мгновение зазвенело в ушах: он ненавидел этого человека и, одновременно, боялся его.       — Глава Шимура! Рад, что вы здесь, — Тойя накрыл лоб рукой в знак приветствия, — Случился пожар, так как младший не смог обуздать силу Родового Огня, но всё уже потушили.       Все те немногие горцы, что окружили Кацуки, впились в него цепкими взглядами: кто — осуждающе, кто — понимающе. Кацуки был не виноват, и он это прекрасно знал, как и догадывался, что Тойя не просто так ждал его после занятий в учёном доме после заката. Но его голос не имел значения, когда единственный, кто его слушал — это Кагами Шимура. Взгляд главы был острее всех, холоднее всех и наполнен почти животным отвращением, но словами этот человек сказал лишь сухое: «Ясно».       — Не беспокойтесь, глава Шимура, я предупрежу Торино о необходимости дополнительных занятий по Родовому Огню.       Глава Шимура коротко кивнул.       — Как жаль, что в прославленном роду Бакуго не осталось достойных войнов.       У Кацуки от злости сводило зубы, но он стоял молча и терпел.       — Видимо, у Мицуки и правда прокажённое чрево, раз единственное её дитя к своим восьми годам не умеет даже держать в узде Родовой Огонь.       Это последнее, что услышал Кацуки, пока остальные горцы расходились, не смея ничего сказать главе рода, да и сам Бакуго поспешил домой, проклиная себя за беспечность. Скорее всего, на следующем Совете Трёх его матери снова достанется.       Кацуки лишь отдалённо представлял, в чём было дело, ведь мать никогда не рассказывала, что произошло на самом деле, но в деревне шептались и много. Не бывало такого, чтобы в семье главы рода было только одно дитя — это считалось дурным знамением, да и повитухи говорили, что за искрой следует пламя. Но в семье Бакуго был только Кацуки. Давно, следуя детскому любопытсву, Кацуки спросил у матери, почему у него нет брата или сестры, на что Мицуки ответила, что пламя уже родилось и никаких искр ей не понадобилось. Конечно, мальчик ничего не понял, но отец попросил больше не говорить на эту тему. С тех пор Кацуки не спрашивал, но очень внимательно слушал. Слушал Тодороки, что шептались и сочувственно глядели на собраниях в сторону Мицуки; слушал драконов, что, лениво валяясь на полянах, ворчали на «смешные людские законы» и «непомерную веру в дурные знаки»; слушал ворчания Сорахико Торино, когда Кацуки в очередной раз смог вызвать только пару искр на ладони, но громче всех говорил Кагами Шимура. О дурной крови, о гниющей с головы рыбе, об обмане Мицуки с предсказанием.       Если Кацуки правильно помнил, с тех пор, как ему минуло пять зим, глава Шимура решил, что его мать — проклятье рода Бакуго и её чрево проклято, а потому отцу Кацуки, Масару Бакуго, следует выбрать себе другую жену. Отец не стерпел оскорбления в сторону Мицуки и спросил с главы Шимуры ответа, однако, бой был проигран, ведь Масару никогда не славился техникой боя. Тогда Мицуки сама защитила себя и свою честь, на память забрав левую ногу Шимуры, и бой тот запомнился всем — так неистова была мать Кацуки в том сражении.       Но, несмотря на победу, Кагами Шимура настоял на изгнании Масару на окрайны деревни, переложив на того ответственность за «порченое потомство». Горцы — народ закрытый, так что как они не желали видеть чужеземцев, так и не желали выдавать тайны народа имперцам, а потому придумали изгонять отречённых на охраняемые земли. Хвала Тирре, навещать отца допускалось, чем чета Бакуго и пользовалась: каждые несколько дней, иногда чаще, когда позволяли дела, Кацуки и Мицуки спускались к южной границе, где располагались дома отречённых. И если бы Кацуки был внимательней, они с матерью были бы уже на полпути к отцу.       Бакуго едва схватил ручку двери, как та распахнулась и навстречу ему вышла Мицуки — явно обеспокоенная.       — Вот ты где! Бери, что хотел, и пошли: солнце почти село.       Кацуки быстро пробежал вглубь довольно просторной яранги к месту сна, где под небольшой кучкой сена, накрытый зелёной плетёной корзиной, был его тайник. Он хранил некоторые интересные вещи, которые находил во время прогулок по лесу или вылазок на гору, чтобы потом показать отцу. И в этот раз он нашёл что-то дейтсвительно необычное: пыльцу фей и их совсем крошечные одежды, а ещё пару необычных ягод, которых до этого не встречал. Аккуратно запрятав их в вырез мехового наруча, мальчик поспешил на улицу.       С Мицуки они шли молча, иногда осматриваясь по сторонам, принюхиваясь и прислушиваясь. По пути Кацуки в тайне пытался вызвать в руках Родовой Огонь, но получались лишь пара неярких искр. Что же было не так? Кацуки был уверен, что в тот раз, когда он увидел мальчишку-чужака, у него в ладонях алело пламя — не меньше, но после той встречи минуло столько лун, а Родовой Огонь больше не появлялся.       — Что сегодня случилось? — неожиданно спросила Мицуки, нарушая тишину.       — … Ничего. — Кацуки не хотел обманывать мать, ведь она в любом случае завтра обо всём узнает на собрании Совета, но и говорить сейчас о Тодороки не было желания.       — Ты же знаешь, что я чую твою ложь? — Мицуки шла чуть впереди, аккуратно отодвигая вездесущие ветви кустов и деревьев, всматриваясь во тьму чащи: хоть границы горцев и охранялись, но порой твари всё равно забредали — взять хотя бы Белёсые пляски, на которые они наткнулись в прошлый раз, так что осторожность им точно не помешала бы.       Мицуки правда преследовал какой-то кислый запах вины, но больше ощущалась гарь, и всё это исходило от её сына, на макушке которого явно просматривался клок подпаленых волос. Женщина знала, что у её сына не простой нрав, о чём не забывали напоминать на Совете Трёх, но это не значило, что с ним что-то не так. Он был упрямым любопытным ребёнком, часто чрезмерно шумным — как и все в его возрасте, однако, что Мицуки могла сказать точно, так это то, что Кацуки не встревал в драки по поводу и без. Чернеющий клок волос на светлой голове — явное доказательство того, что что-то произошло по дороге домой.       — Отстань, мать!.. — проворчал Кацуки, прекращая бесплотные попытки зажечь Родовой Огонь, — Ничего не случилось.       Дальше они шли молча, и уже скоро вдали замаячили огни домов отречённых. Кацуки, не в силах терпеть, побежал вперёд, не дожидаясь матери. Уже совсем рядом со знакомым зелёным навесом, Кацуки уловил вкусные ароматы печённого картофеля и маринованного мяса. Он даже не заметил, как оказался в крепких объятьях отца.       — Охо-хо, Кацуки! Уж и не думал, что вы сегодня придёте… — Масару бережно обнимал сына, ласковым взглядом встречая Мицуки на входе, — Что-то случилось?       — У сына спроси, — с лёгкой улыбкой бросила Мицуки, закрывая за собой дверь.       Кацуки не хотел врать снова и, пока отец не успел задать раздражающий вопрос, поскорее вынул из наруча диковины.       — Смотри, отец! Я нашёл их в лесу в ночь полной луны!       Масару с интересом всматривался в крошечные вещи, которые даже на руке восьмилетнего ребёнка казались маленькими.       — Подожди-ка… Это пыльца фей? И… вуаль? Платье? Откуда ты это взял? В наших лесах не водятся феи.       Кацуки самодовольно хмыкнул, удобно устраиваясь за трапезным столом.       — Я видел Белёсые пляски: они постоянно бросались пыльцой, даже что-то из одежды кидали…       Масару выглядел обеспокоено.       — Но как ты оказался рядом с Белым Шествием? Мы же говорили тебе не подходить близко: феи коварны, могут обмануть и увести за собой.       — Я был осторожен! — Кацуки не нравилось, что его принимали за ребёнка, которому постоянно нужно повторять всем известные правила, — Если бы этот бесполезный дурак не полез к феям, я бы ещё что-нибудь забрал.       — Что? — Масару вопросительно уставился на Мицуки, — Кто полез к феям?       — Имперцы, — просто ответила Мицуки, помогая раскладывать по чашкам картофель и мясо, — Мальчик-чужак забрёл в лес на зов фей. Кацуки ему помог…       — Вот именно! Этот дурак даже не понял, что его околдовали!       Масару был очень удивлён: их край нельзя назвать самым оживлённым — в плохой сезон приходилось отстаивать свои права даже на дичь, а здесь сразу и Белое Шествие, и чужеземцы.       — Неожиданно, однако.       — Это ещё что, — улыбаясь, ответила Мицуки, — Кацуки, ты же сказал, что что-то почуял, да?       Кацуки отвлёкся от вкусной еды, которую уминал за обе щёки.       — Да, этот Деку как-то странно пах…       Масару удивлённо взглянул на Мицуки, которая, совсем уж довольная, усаживалась за трапезный стол вместе со всеми. Это был знак. Знак, которого они ждали восемь лет.       Кацуки был и правда необычным ребёнком, о котором Мицуки узнала ещё до того, как встретилась с Масару. Это произошло после её совершеннолетия, когда она покорила дракона в Колыбели рода. Наградой стало предсказание, что Мицуки и принесла в деревню как доказательство: «Через три весны родится сильнейшее Пламя Земли, что покорит мир в тот миг, когда объединится с Золотом Небес». Такой дар от драконов ценился высоко, а потому в деревне это восприняли очень хорошо, но, что было удивительней всего — глава Шимура тоже был этому рад.       Мицуки знала о том, как предвзято относился Кагами Шимура к роду Бакуго, в большинстве своём из-за распределения обязанностей. Бакуго были вхожи везде: у них было достаточно людей и мастерства для военных дел, они занимались внешней торговлей и, разумеется, входили в состав Совета Трёх. В то время как род Шимура по большей части вёл торговлю. Ранее, конечно, род Шимура уважали больше: они выступали как представители горцев на переговорах с другими народами и государствами, решали конфликты на границе, руководили распределением дичи — так было до окончания эпохи Великого бедствия. После установления мира именно род Шимуры настаивал на закрытии границ и полном отказе от сотрудничества с имперцами, что породило внутренние разногласия. Тогда было решено создать Совет Трёх, и именно в тот момент Шимура потеряли своё прежнее влияние, что отобразилось на взаимоотношениях между родами даже сквозь поколения.       Но не это стало причиной недоверия Мицуки. После того, как она огласила предсказание дракона, Кагами Шимура стал одержим идеей покорения большой земли. Не чтя памяти предков и извращая уважение к Колыбели рода, он порывался просить драконов о помощи, а в противном случае — покорить их для «наведения порядка и восстановления равновесия в мире». Конечно же, никто не поддержал безумца в его оскверняющих идеях, тогда Кагами Шимура просто перестал высказывать свои замыслы, но, как стало понятно позже, это совсем не значило, что он от них отказался.       Зарождалась третья весна, когда Мицуки, храня под сердцем дитя, увидела Нао Шимуру. Мицуки была хорошо знакома с Нао: будучи совсем детьми они часто сбегали из деревни на горные хребты в поисках редких драгоценных камней, иногда проводили ночи в кругу омег, гадая на суженного. Как часто и бывает, обе омеги выросли, вышли замуж, и по долгу жизни их разделили обязанности, но они всё равно находили время для общения, и Мицуки могла поклясться самой Тирре, что Нао не желала иметь больше детей. Хоть повитухи и причитали о своих искрах и пламени, но Нао была настроена решительно, потому что первые роды выдались для неё тяжёлыми: она потеряла несколько зубов едва ребёнок зародился в чреве, а послеродовая горячка чуть было совсем не извела девушку. Муж Нао, Котаро Шимура, был человеком мягким и заботливым, поэтому на детях не настаивал, тем более, что у его старшего брата было трое детей, так что всё было хорошо.       Но вот она, Нао Шимура, покидающая дом повитухи под руку с собственной матерью, с округлым животом. Нао была не похожа на себя: редкие короткие волосы, небрежно повязанные платком, вместо длинных прядей цвета каштана; впалые щёки без румянца, почти землистого цвета кожа и обречённый стыдливый взгляд. Мицуки не могла поверить в то, что видит перед собой. Она хотела поговорить с давней подругой, но тут из дома вышел ещё и Котаро вместе с отцом. Кагами Шимура лишь мазнул по животу Мицуки взглядом, ухмыльнулся, и двинулся вперёд, призывая Котаро позаботиться о Нао. Не нужно быть мудрее драконов, чтобы понять, что произошло в тот год: на исходе третьей весны в деревне родилось всего два ребёнка — Кацуки Бакуго и Тенко Шимура.       Роды у Мицуки прошли спокойно, однако, проблемы возникли позже. Когда Кацуки минул второй год, они с Масару задумались о втором ребёнке, но этому не суждено было сбыться. Хоть течки и приходили, но дитя не желало появляться на свет. Мицуки ходила к повитухам, к знахарям и даже шаманам, но все говорили, что она — здоровая омега. И единственный, кто сказал, что её чрево прокляла Тирра, был Кагами Шимура. После рождения мальчика, Тенко Шимуры, глава рода едва не искрил от самодовольства, ведь его внук был старше Кацуки на целых шестнадцать дней. То, что происходило следующие несколько лет было и правда похоже на проклятье, в исходе которого Масару был изгнан. И Мицуки поклялась, что даже если она когда-нибудь найдёт Золото Небес — Кагами Шимура никогда об этом не узнает.       В тот день, когда Кацуки сказал о запахе чужеземца, Мицуки всё поняла, ведь дети невинны до двеннадцати лет: они не могут учуять запах даже родных, не то, что посторонних, а в ночь полной луны именно этот запах вывел Кацуки к Белому Шествию. И Мицуки не позволит узнать об этом Кагами Шимуре.       — Ты всё правильно понял, милый, — улыбнулась Мицуки, — Мы попрощались, но я дала им свисток. Скоро падёт первый снег, полагаю, они остановятся в Дарлее: ближе него ничего нет. Поэтому, если что-то случится, мы услышим.       Масару молча кивнул, задумчиво вертя в руках ложку с мясом.       — Шимура знают об этом?..       — Нет, — ответила Мицуки, — И не узнают.       Кацуки уже доел свою порцию и внимательно слушал разговор родителей.       — О чём не узнают?       Мицуки строго посмотрела на сына: шрамы на её лице скривились вслед за бровями, изображая задумчивость.       — Кацуки, запомни хорошенько: в ночь полной луны ты никого не видел. То, что ты встретил семью Мидории — это секрет, о котором никто не должен узнать. Ты его не видел, мы не давали им свисток. Только Белое Шествие. Понял меня?       Кацуки редко видел, чтобы его мать была такой серьезной. Ему даже стало не по себе, что случится, ведь он уже рассказал о произошедшем Денки. В тайне, Кацуки надеялся, что сам Денки ещё не успел никому ничего рассказать.       — Я рассказал Денки, — коротко ответил Кацуки, пряча взгляд, — Это плохо?       Но на это родители лишь добродушно выдохнули и продолжили есть.       — Всё хорошо, Кацуки, — ответила Мицуки, — Я поговорю с его матерью. Больше никому?       Кацуки отрицательно мотнул головой, пряча диковины фей.       — Хорошо. Добавки?       Бакуго уже наелся, так что просто сидел за столом, наблюдая за тем, как его мать счастливо улыбалась в присутсвии отца, да и сам Масару заметно расслабился. Когда Кацуки приходил к отцу один, тот всегда был чем-то занят: колол дрова, вспахивал грядки, разделывал дичь — иногда он учил этому Бакуго, но в его движениях Кацуки замечал скованность, будто отец не был уверен в том, что делает. Но когда приходила Мицуки - он расцветал: плавные движения, уверенные жесты... Кацуки никогда об этом не скажет, но такие вечера были его любимыми. И если для этого нужно сохранить тайну о чудаке-Деку, он сделает это хоть тысячу раз.