Искры

***

По зову Лесного Царя,

Земную жизнь кляня,

Мы ждем тебя~

Мы ждем тебя~

      Лошадь в очередной раз наехала на особенно глубокую яму, и Изуку смешно подскочил на месте: он находился с матерью в повозке и нетерпеливо болтал ногами, не доставая до пола. Отец неспешно вёл их кобылу по ухабистому пути в красочный город Конко-Лас, где они планировали осесть на неделю-другую для торговли. Семья Мидории была широко известна в родных краях, которые они покинули, казалось, вечность назад: отец Изуку, Хитоши Мидория, был прославленным изобретателем, что виртуозно обращался с любым материалом, особенно с деревом, а мать, Инко Мидория, местной знахаркой. После рождения маленького Изуку, молодые родители решили, что их родная деревушка слишком мала для задуманных планов, и они отправились в странствие, развивая свои таланты, узнавая новое и растя прекрасного малыша. Дела шли хорошо: деревьев они встречали в достатке, различных цветов, трав и корений было не сосчитать — за почти что семь лет пути Инко расширила свои знания в лекарском ремесле настолько, что могла достойно конкурировать с известными Эскулапскими домами на большой земле. Конечно, они были в пути не постоянно: чаще всего в зимовье старались осесть в каком-нибудь городе или деревушке, а по весне, как трогался лёд, продолжали свой путь.       Этот вечер выдался особенно прохладным, и Изуку хотелось поскорее оказаться рядом с большой печкой, чтобы отогреть замёрзшие ноги, но окружал их только густой-прегустой лес, которому не было ни конца, ни края.       — Мама, когда уже потеплеет? У меня руки замёрзли, и ноги, и нос… — Изуку тёр ладошки друг об друга, стараясь посильнее укутаться в шерстяную шаль, которую ему связала мама, чтобы хоть чуть-чуть сохранить и накопить ускользающее тепло. Инко, не отрываясь от вязания, улыбнулась краем губ и выглянула на улицу, где алел закат.       — Скоро потеплеет, не бойся. Видишь, солнце красное прямо как твои щёки? — Инко легко ущипнула сына за лицо, — На закате дня, если солнце багряное, жди птиц весенних. Так ещё моя мама говорила.       — И что это значит? Сейчас же не весна.       — Значит, что скоро потеплеет. Примета такая, — ответила Инко, возвращаясь к вязанию, — Всё хорошо, Изуку, лучше подними ноги, чтобы меньше мёрзнуть. Скоро мы приедем в город, осталось немного потерпеть.       Мальчик честно терпел, просто сегодня было будто особенно холодно с самого утра, ещё и его любимый черничный пирог закончился, а ещё он потерял красивую шишку в форме баби… бабу… В общем, в форме маминой лекарственной травы. Наверно, снова тролли постарались. Инко всегда говорила, если что-то терялось или сильно болело, значит, тролли беснуются, так что Изуку точно знал, кто виноват во всём, хоть никогда их и не видел.       Дорога заняла целых четыре дня после последнего ночлега на постоялом дворе, а мальчик был не привычен к столь долгим поездкам без привалов, и теперь ему было особенно скучно: нельзя было выйти из повозки, играть тоже не получалось, потому что любая кочка, и Изуку бы распрощался со своим любимым деревянным Всемогущим, которого крепко сжимал в руке под шалью.       Эту фигурку ему вырезал отец год назад, когда в одной из множества поездок родители рассказали Изуку историю об эпохе Великих Завоеваний: где люди и нелюди шли друг на друга в попытках отвоевать леса, горы, реки и моря. Это было ужасное время, но подарившее столько прекрасных героев, которые пошли против бессмысленных битв и крови и защищали мирный народ, что о многих помнят до сих пор. Одним из них и самым великим был Всемогущий, который своей могучей силой, храбростью и величием смог окончательно положить конец эпохе Великих Завоеваний и установить мир, который сохранился до сегодняшнего дня. Родители даже смеялись и говорили, что если бы не этот поступок — Изуку бы никогда не появился на свет, ведь их далекий предок был то ли феей, то ли эльфом, — они уже и сами не помнили, — а другой предок был человеком. Такие браки были строго запрещены, но после наступления мира, когда ненависть народов друг к другу поутихла, простая жизнь тоже стала налаживаться. Изуку очень нравилась эта история, и он попросил отца сделать ему что-то, что напоминало бы о Всемогущем — так у него и появилась деревянная игрушка.       Солнце близилось к макушке деревьев, окрашивая и без того красное небо в море макового цвета, и всё было бы ничего, — картина завораживающая, — но вместе с солнцем на землю опускался и густой туман: отец Изуку всё чаще тянул поводья, замедляя и без того неспешный темп кобылы, мать Изуку отложила пряжу в сторону, потому что едва могла ли что-то рассмотреть в темени повозки, и вскоре общим решением стало устроить привал, потому как дорогу было совсем не видать, а родители Изуку не сильно ориентировались на новых землях.

***

      Изуку не спалось. Он достаточно умаялся за весь день в повозке, от постоянных кочек у него болела попа, а на спине будто уселся самый тяжёлый и самый вредный тролль, однако, сон всё равно к нему не шёл, чего нельзя было сказать о родителях: Хитоши и Инко уже давно крепко спали, хотя отец Изуку и должен был остаться в карауле и поддерживать костёр, но злые тролли и на его спине взяли своё.       Изуку ворочался с боку на бок, вглядывался в высокий свод их путевого навеса, но ничего там не видел из-за плотного тумана. Родители решили разбить лагерь под открытым небом на окраине густого леса: совсем уж близко к дороге останавливаться не стали, потому что мало ли какие путники будут проезжать мимо. Изуку только и оставалось, что вслушиваться в звуки, отвлекающих его от сладких сновидений: вот в стороне изредка всхрапывала кобыла, вздергивая длинным хвостом, шумела листва в редких порывах ветра… казалось, будто всё здесь застыло в вязком киселе, и оттого мальчик чувствовал себя неспокойно.       Вдруг откуда-то из глубин леса послышался весёлый смех, он был таким тихим и мимолётным, что Изуку даже подумал, что ему показалось. Но после краткого затишья он вновь это услышал: несколько звонких смеющихся голосов! Мальчику даже казалось, что кто-то играет на… дудочке? Но что за нелепица: на улице кромешный мрак, даже света луны не видать — Изуку вспомнил, что мать говорила что-то о новолунии, — еще и такой густой туман. Кто будет играть в лесу в такое время? Но голоса и смех становились всё громче. Изуку в любопытстве и страхе затаил дыхание, тихонько подбираясь ко входу в навес. Кудрявая голова аккуратно высунулась из убежища, Изуку, боясь дышать, огляделся по сторонам: костёр уже затух, только несколько угольков сиротливо тлели у самой земли, чуть дальше стояла кобыла, привязанная к дереву, их повозка с товаром и больше никого. Откуда же шли голоса? Даже покинув навес целиком, Изуку больше никого не видел и не слышал. Может быть, опять тролли постарались?..       На краю взора мальчика мелькнуло что-то яркое, он повернул голову и увидел чуть заметные в густой и мутной мгле огоньки: они качались плавно из стороны в сторону, исчезая и появляясь вновь. Мидория и хотел бы понаблюдать за ними издалека подольше, ведь идти в незнакомый лес ночью одному глупо. Хотел бы разбудить родителей… Но ноги понесли его вглубь леса почти в припрыжку. Он обходил могучие стволы деревьев одно за одним, цепляясь за ветки, спотыкаясь о корни, пару раз даже поскользнулся на влажном мху. Изуку бежал вперёд, не замечая ночного холода на кончиках пальцев и промокших от влаги воздуха одежд. Переливчатая трель только нарастала, огоньков становилось всё больше, Изуку уже не мог их сосчитать, и чей-то звонкий заразительный смех разливался колокольчиками по округе, подхватываемый эхом, что устоять на месте было невозможно…       Мидория выскочил неожиданно даже для самого себя на небольшую лесную тропу, но это последнее, что занимало его мысли.       Феи. Безумное множество прекрасных фей в длинных богато украшенных драгоценными камнями белоснежных одеяниях витали вокруг: кто-то играл на лютне или дудочке, кто-то беззаботно смеялся, а смех одного подхватывали сотни других, золотые крылья мелькали перед самым лицом Изуку, даже не замечая его. Феи пили и ели разные вкусности, названия которых мальчик не знал, и так завораживал этот волшебный вид, где на землю будто осело золото, а феи мягкой поступью плясали под игривые песни свои, что Мидория просто не мог оторваться, да и не хотел.       В середине нестройных весёлых рядов, выше всех и горделивей всех восседал статный мужчина, глаза его были закрыты, длинные волосы нитями паучьего шёлка спускались по плечам и одежде, сплетаясь в причудливый узор с шерстью огромного могучего серебристо-белого оленя, на котором тот восседал. Изуку никогда не видел, чтобы рога ветвились словно змеи, и цвели, как яблони. Это точно было какое-то волшебство.       И за всей этой красотой Мидория не заметил, как смех фей сменился песней:

Выходи, выходи — голос в ночи.

Мы за тобой! Ты с нами иди.

Слышишь песни в дали?

К нам иди, к нам иди~

Коли видишь огни —

К нам иди, к нам иди~

      Нежный перелив голосов, то тут, то там отдававшихся эхом, окружили Изуку. Он старался вслушиваться в дружный хор, но мысли его тяготили, думать и понимать совсем не хотелось: хотелось лишь идти следом и кружиться вместе со всеми. Мидория шагнул вперёд, как к нему подлетела одна из фей, — маленькая, почти с ладонь самого Изуку, — весело улыбаясь, она порхала вокруг кучерявой головы, подзывая своих подруг, и что-то говорила, но Мидория не мог разобрать, да и не хотел…

Выходи, выходи!

Знай — не один ты~

Лесной Царь зовёт,

За собой нас ведёт!

      Изуку был словно в меду, движения его замедлились, ноги обволокла приятная слабость. Феи подхватили Изуку за тонкие рукава промокшей нательной рубахи, щебеча, словно птички, кружили Изуку в только им известном танце. И так было хорошо, и весело! Кудри усыпаны золотом и красивыми цветами, белые ленты ложились на плечи как самое тёплое и нежное одеяло, в воздухе стоял ароматный запах черничного пирога и яблочных ватрушек. Некоторые красавицы заботливо протягивали Изуку сладости, кто-то предлагал испить фруктовой воды, но мальчик продолжал танцевать, пока феи вокруг него замыкали круг:

Под покровом новой луны

Ты за нами иди, за нами иди~

Коли съешь златой плод —

Будешь с нами на год~

Коли выпьешь вино…

      Кто-то резко схватил Изуку за руку и с силой дёрнул в сторону, убегая всё дальше от песен и света, от чего-то тёплого и такого родного… Мальчик даже не сразу понял, что произошло: в голове было так пусто, мысли не спешили появляться, и он продолжал бежать вслед без особого сопротивления. Только спустя время, когда вновь со всех сторон обступил ночной беспроглядный мрак, когда холод ранней осени закрался под тонкую нательную рубаху, всю промокшую от тумана и росы, Изуку понял, что его поймали и куда-то настойчиво ведут. Он не мог рассмотреть — кто именно, но понимал, что это ребёнок, ведь маленькая ручка очень крепко вцепилась в его собственную. Неизвестный ничего не говорил, только сбитое дыхание выдавало быстрый и долгий бег, и едва слышное бормотание, которое Изуку был не в силах понять.       — Стой! Стой, отпусти меня! Куда мы идём?! — зашипел Изуку, отчаянно пытаясь вернуть руку себе, но хватка была крепкой и обжигающе горячей, — Ай! Отпусти, говорю! Кто ты?!       Ответа не последовало. Неизвестный тащил его за руку без особых усилий, хотя Изуку сопротивлялся как мог. Мидория оглядывался по сторонам, желая разглядеть хоть что-нибудь, понять, в конце концов, куда его ведут, но всё было напрасно. Ком страха подступал к горлу, ноги слабели, Изуку казалось, что он рухнет без чувств прямо здесь.       Они пробежали ещё немного, прежде чем остановиться. В темноте ничего не было видно, и Изуку было страшно от полной неизвестности: где он, кто его сюда привёл, как он найдёт маму и папу, что с ним сделают… От переполняющей тревоги на глазах собирались слёзы, но вдруг поляну на мгновение озарили яркие вспышки, будто солнечные зайчики, сопровождающиеся мягким звуком потрескивания дров в костре. А в рваном свете Изуку наконец-то смог увидеть своего похитителя: это был ребёнок его возраста, светлые волосы беспорядочно торчали в разные стороны, в них крепко запутались какие-то ветки и листья, на щеке был маленький порез… Изуку увидел необычные узоры на теле и одежде, которых прежде не встречал, но больше всего его удивил… костёр в ладони?       — К-как… Как ты это делаешь? — восторженно спросил Изуку, подходя ближе, охваченный интересом и позабывший об опасности и страхе, которые ощущал мгновение назад, не замечая разозлённый алый взор, — Ты тоже фея? Ты можешь делать костёр? Или порох? Папа говорил мне про порох, сказал, что он опасен, легко горит и сильно шумит. Как ты это де…       — Беваку! Хе хакн учхо Йалас Хакии!       Изуку вздрогнул от громкого голоса посреди кромешной тьмы и полнейшей тишины, но ни слова не понял.       — Я не поним…       — Беваку! Вон лен саворрен пенка!       Мальчик распалялся сильнее и по лицу его было видно, что тот очень зол. Одновременно с негодованием незнакомца, костёр в его руке трещал сильнее, а свет всё ярче освещал пространство вокруг, выдёргивая из тьмы очертания растений, меховые наручи, пару украшений из животных зубов на шее. Глаза незнакомца горели огнём, смотрели, не моргая, будто обвиняя Изуку во всех проступках мира.       — Беваку! — прозвучало в очередной раз, и тут Мидория не выдержал.       — Изуку! — крикнул он в ответ, очень разозлившись. Да, Изуку знал, что поступил глупо, понимал, что опасно было идти одному в лес поздно ночью, но это не значило, что он хотел слушать ругательства в свою сторону, потому как это «беваку», очевидно, было ругательством. — Меня зовут Мидория Изуку! — сильно хлопая себя по груди, выпалил он.       Незнакомец дёрнул плечами, не ожидая такого же громкого ответного крика. Искры в его руке погасли, однако, Мидория кожей чувствовал обжигающий взгляд. Он был опасен.       Мгновение спустя свет вновь озарил поляну.       — Беваку. — спокойней произнёс мальчишка, хватая Изуку за руку свободной ладонью, направляясь вглубь леса, — Гело, те инграв тут ле пхуре…       И снова Мидорию поволокли куда-то против его воли: сердце прыгало вверх-вниз до гула в ушах, отдаваясь дрожью по телу, воздуха не хватало, и чувство, что он больше не увидит родителей накрыло Изуку с головой.       — Отпусти! Не надо… Мама!!! Папа!!! Помо…!       Завязалась небольшая потасовка: незнакомец пытался закрыть Мидории рот, чтобы тот не слишком шумел посреди леса и не привлекал местных тварей, а Мидория изо всех сил пытался выбраться из железной хватки и сбежать обратно к семье, но всё неожиданно прекратилось вместе со вспышкой яркого света, в миг осветившего всю поляну целиком. К мальчикам вышла светловолосая женщина в таком же необычном наряде. Лицо её украшали рваные полосы шрамов, а знакомый алый взгляд быстро нашёл двух нарушителей лесной тишины. Изуку ничего не успел сделать, как услышал до боли знакомое:       — Беваку! — и со свистом занесённая над головой рука тяжело ударила неизвестного мальчишку по затылку. В руке той она держала самый настоящий огонь. Изуку знал, что существует магия, и многие взрослые, которых он встречал, показывали ему разные фокусы, но никто до сегодняшнего дня не держал в руках само пламя. Если начистоту, Изуку даже не знал, что такое вообще возможно, — Насцул тхаво! Пхендэм туке тэ на цхас адиэс андо веш! Ани гве валэтта?       Мальчишка стряхивал с затылка искры пламени, будто это был снег, и ворчал что-то в ответ, а Изуку уже не мог удивляться больше, чем сейчас. Эти люди точно волшебники, потому что никто кроме них не мог управляться со стихиями. Инко говорила, что дворфы и гномы не обладали магией, феи разговаривали с природой и в редких случаях могли заклинать воду для того, чтобы видеть будущее… Кто-то ещё точно мог создавать големов из земляных валунов, но Изуку плохо помнил, кто именно. И пока мальчик витал в мыслях, поглощённый завораживающим зрелищем огненных плясок, рядом с ним разговор незнакомцев становился всё громче и громче.       — Тайце, окасса! — огрызается мальчишка, отходя подальше от разъяренной женщины. Изуку заметил, что они очень похожи между собой: не только одеждой, а именно как родные. Возможно, этот мальчишка был её сыном. — Тутту бэни, лу сарбай уо Йалас Хакии!             Сразу две пары алых глаз, сверкая во мраке подобно уголькам костра, пригвоздили Изуку к месту. Незнакомка подошла ближе к Мидории, забавно склоняя голову в сторону, принюхиваясь. Изуку думалось, что это какой-то жест, например, как поклон головы в знак приветсвия, а потому он сделал то же самое. Сначала женщина удивилась, а потом дружелюбно улыбнулась, возвращая, не глядя, новый удар по затылку сыну, будто точно знала, где тот находится.        — Твоё имя? — спросила она с непонятным звуком, будто что-то жевала, а Изуку чуть не подпрыгнул от удивления — ведь это был его язык!       — Изуку. Мидория Изуку! — дрожа от волнения и холода, ответил он. Наконец-то Мидория мог успокоиться: утихли крики, его не пытались куда-то увести, а потому волнение в груди превращалось в трепет любопытства. Женщина прикоснулась к своему лбу ладонью. — Меня зовут Мидория Изуку!       — Мидория Исцуку, я Мицуки Бакуго, — покрывая ладонью лоб, представилась женщина, — Сын мой. Кацуки Бакуго. — она повернулась к мальчику рядом, накрывая ладонью и его лоб.       — Так вот как тебя зовут… — больше пробормотал Изуку, не отрывая взгляда от семьи Бакуго. — А… Вы волшебники? Вы знаете этот лес? Вы можете отвести меня домой? Я ушёл, пока никто не видел, последовал за голосами, там были феи, а потом Кац… Кащ… Каччан схватил меня, и мы бежали долго в лесу, я не знаю как мне вернуться… — всё быстрее и быстрее говорил Изуку, а глаза наполнялись слезами, потому что не знал, поймут ли его и помогут ли.       — Медленно! Медленно… — успокаивающе погладила Мицуки по голове Изуку, а Кацуки в стороне только недовольно фырчал, — Не понимать тебя. Говори медленно. Семья где? Мать где? Отец где?        — Я не знаю, где мама и папа, — гнусаво отвечал Изуку, стараясь быстро утирать слёзы, — Я потерялся. Пожалуйста, помогите мне… — но слёзы не останавливались, а всхлипы звучали громче.       Мицуки Бакуго устало улыбнулась и мягко приобняла Изуку, согревая в нежных объятьях: Мидория даже не понимал, трясёт ли его от слёз или же от холода, а может быть от всего сразу. У Мицуки Бакуго были тёплые руки (возможно, из-за огня, который она держала в руках), заботливые объятья и Изуку уже не воспринимал её как опасного человека, и тянулся обнимать в ответ, цепляясь маленькими ручками за шершавую ткань странных одежд. Окруженный заботой, Мидория вскоре совсем успокоился.       — Мы помочь тебе. — улыбнувшись, ответила Мицуки, — Идём.       Мицуки обернулась на молчаливо стоявшего в стороне Кацуки, кивнула куда-то в сторону леса, и они неторопливо двинулись вперёд. Одной рукой женщина держала клубок огня, а второй — самого Изуку, чтобы тот, видимо, не заплутал. Огонь Мицуки был не таким: он не танцевал языками пламени, а рассеивался вокруг солнечными бликами, как круги на воде, — и Изуку не мог на эти чудеса насмотреться.       Со стороны раздался смешок, и Мидория переключил своё внимание на идущего по правую сторону от женщины Кацуки: мальчишка всё это время наблюдал за Изуку, переводя взгляд с его кудрявой головы на огонь матери, и обратно. Кацуки уже собирался что-то сказать, но, видимо, вспомнив, что Изуку его не понимает, обратился к матери.       — Вов си шукар, вов дикхель о Анесетрал Фирэ сар тэ си футуши.       Женщина на это лишь улыбнулась.       — Вов на сибаро мануш, нума стрэцно. Вов на тцаненн э тхор Анесетрал Фирэ.       Мальчишка задиристо улыбнулся и обратился снова к Изуку.       — Беваку-у деку! — за что сразу получил по голове от матери.       Изуку убедился, что странное сочетание слов, включающее «беваку», не значило ничего хорошего, а потому тоже разозлился, встревая в перепалку между матерью и сыном.       — Я Мидория Изуку! И-зу-ку! — мальчик аж покраснел от возмущения, а зеленые кудри на его голове весело подпрыгивали в такт движениям. — Госпожа Бакуго, скажите ему, что меня зовут Мидория Изуку. И что значит «беваку»? Это плохое слово? Я уверен, что это плохое слово, потому что Каччан постоянно хмурит лицо, когда говорит это, и…       — Медленно, медленно, — снова попросила Мицуки, замедлялясь, — Не понимать тебя.       Изуку смущённо замолчал.       — Извините… Скажите вашему сыну, что меня зовут Мидория Изуку.       — Беваку… — эта фраза так же сопровождалась попыткой Мицуки дать подзатыльник сыну, но тот был не глуп, а потому отошёл подальше, чтобы избежать новых попыток его побить.       — Изуку, а не «беваку» и не «деку»! — Мидория вновь воспылал гневом так, что покалывало кончики пальцев, а Мицуки просто молча наблюдала за происходящим, направляя детей дальше из леса, периодически останавливаясь и всматриваясь в непроглядную темноту, принюхиваясь. Дети, конечно, этого не замечали, увлечённые, если можно так сказать, спором.       Кацуки, будто дразня, с невозмутимым спокойствием смотрел в горящие глаза Изуку, склоняя голову в сторону на манер собаки. Нет, Мидория уверен, этот жест что-то значил, но он пока не понял — что именно.       — Цу…ку? — с трудом произнёс мальчик, наклоняя голову сильнее и всматриваясь в лицо Мидории в поисках ответа.       — И-зу-ку! (И-сцу-ку!)— вдвоём повторили Мицуки и Мидория, в ожидании уставившись на Кацуки.       — Зцу-ку! — в миг нахмурившись, бросил Кацуки в ответ, и больше не смотрел на Мидорию, не желая продолжать общение. Тишина продержалась не долго: все трое увидели впереди пляшущий свет от огня, который направлялся как раз в их сторону. Мицуки взглянула на Изуку, складывая ладони у губ лодочкой:       — Зови семья.       Изуку не представлял, как госпожа Бакуго поняла, что там именно его родители, но всё равно ей доверился. Сложив руки, он со всей возможной силой позвал маму и папу, а в ответ из леса раздались радостные крики, повторяющие имя Изуку. Наконец из черноты леса вынырнули два уставших и напуганных взрослых, заляпанных в грязи. Инко чуть не расплакалась, когда увидела целого и невридимого сына, но тут же внимание её и Хитоши переключилось на двух незнакомцев в странных одеждах, испускающих из рук огонь.       — Изуку! — испуганно вскрикнула Инко, подбегая к нему, — Иди сюда! Быстрее!       Мидория даже пискнуть не успел, как его спрятали за спину. Инко настороженно следила за движениями Мицуки Бакуго, а Хитоши достал из сапога небольшой нож, который обычно использовал для вытачивания деревянных игрушек. Семья Мидории ясно дала понять, что готова защищаться.       Мицуки на этот жест лишь слегка нахмурилась и попыталась объясниться:       — Сын твой. Терять себя здесь. Сын мой спасти его. — её речь была медленной и настолько плохо различимой, что Инко не сразу поняла смысл сказанного.       — Изуку, это правда? — тихо спросила мама, на что получила стыдливый кивок, — Они тебе ничего не сделали?       — Нет, мам, всё хорошо! — заступился Мидория, — Они правда мне помогли! Госпожа Бакуго вывела меня к вам…       Слова Изуку привнесли Инко хоть толику облегчения: как она перепугалась, когда Хитоши внезапно разбудил её посреди ночи… Никогда больше ей не хотелось это ощутить.       — Сын твой. Идти на Белое Шествие.       У Инко подкосились ноги. Охваченная страхом, она схватилась за грудь, оглядываясь на сына, а Хитоши бросился к Изуку, осматривая того с ног до головы, заглядывая в глаза, открывая насильно рот. Мидория ничего не понимал. Отец не переставая спрашивал: не съел ли он того, что давали феи, и не пил ли он чего-нибудь. Изуку только и мог, что отрицательно мотать головой. Дрожа в слезах, отец обнимал Мидорию так крепко, что мальчику становилось трудно дышать. Изуку не понимал, смотрел на госпожу Бакуго, будто мог по её лицу понять, что именно случилось, и что такое Белое Шествие, но женщина лишь молча стояла в стороне, видимо, ожидая, пока родители Изуку успокоятся.       — Как хорошо, Изуку… — шептал куда-то в макушку Хитоши, — Слава предкам, всё обошлось.       — Папа, а что такое Белое Шествие? Я видел только красивых фей, они гуляли в лесу и пели такие красивые песни… — лёгкость из воспоминаний окрыляла сердце Изуку, и улыбка не желала сходить с его лица, — … И танцевали, очень много танцевали. И там был один большо-ой… Фей? Или эльф? Он ехал на белом олене и…       — Хватит-хватит! — прервала внезапно Инко, утирая слёзы, будто не желала слушать какую-то преотвартительную историю, — Это и есть Белое Шествие. Когда в новую луну Лесной Царь и его свита начинают шествие по всему свету, чевствуя свой народ.       Кацуки, стоя за госпожой Бакуго, внимательно следил за происходящим, иногда подпинывая краем кожанной обуви сырой мох под ногами.       — Но нечего там чевствовать… — тихо и очень зло добавила Инко. Честно говоря, Изуку вообще впервые за всю свою жизнь видел, чтобы его мама так на что-то злилась, — Они затуманивают голову песнями, околдовывают красотой, чтобы в конце концов пойманный вкусил их золотые дары. Чтобы он навсегда остался с ними в качестве раба. — Инко подошла к сыну ближе, замыкая кольцо из тёплых родительских рук, — Ты наверняка видел дудочки, на которых они играли, или животных, на которых они ездили, правда ведь? — Изуку молча кивнул, внимательно слушая, — Это и есть те, кто когда-то пошёл с этой нечистью в пляс.       У Изуку от страха холодок прошёлся по телу, подкосились ноги, а голове эхом отзывались слова эльфийской песни: «Коли съешь златой плод — будешь с нами на год…». Он не хотел есть. Как же хорошо, что он так ничего и не съел.       — Спасибо вам, — вмешался Хитоши, пряча нож в сапоге, — Нет слов, как мы вам благодарны! Госпожа Бакуго, как мы можем вас отблагодарить?       Мицуки не поняла ничего из сказанного и вновь попросила говорить медленно.       — Сын мой дурак, — внезапно добавила Мицуки, оглядываясь на мальца, — Он знать о Белёсых плясках. И идти в лес! — опять Кацуки прилетело по голове огненной рукой. - Но всё хорошо повернуться. Благодари его. Ничего не нужно.       Мальчишка злобно пнул мать в ногу, крича в ответ что-то совсем уже непонятное для Изуку и его родителей, однако, после какой-то из фраз, Мицуки удивлённо посмотрела сначала на Изуку, зажатого в кольце рук, а потом на Кацуки.       — Цацци?       — Цацци-цацци! Беваку деку мицке сардас цурале варессо…       Госпожа Бакуго радостно улыбнулась в спину недовольно ворчавшему Кацуки и сокрытому от взора её Изуку. Поискав в многочисленных карманах, Мицуки достала из одного деревянную игрушку, издалека напоминующую маленькую лодку, и протянула её Инко.       — Отдать сыну. Он дуть… — показала Мицуки, подув в эту «лодку», из которой по округе тонкой и звонкой струйкой разлился свист, — Ты слышать его. И мы слышать его. Не терять больше.       Изуку не мог это точно описать, но было в этой женщине что-то необычное. Она выглядела сурово, шрамы на лице говорили о боях, которые та пережила, ставя на кон свою жизнь, но стоило ей улыбнуться, и лицо приобретало почти детские задиристые черты. Вот и сейчас: Мицуки с озорной улыбкой передавала инструмент, а взгляд был направлен лишь на Изуку, который восхищённо глядел в ответ.       — Береги сына, — сжав мягкую ладонь Инко, прошептала Мицуки, — Он есть Злато небес.       Инко кивнула, улыбаясь в ответ, понимая это по-своему, ещё раз поблагодарила госпожу Мицуки, и они двинулись обратно в сторону лагеря. Спины их были всё дальше, огонь Мицуки почти не доставал до силуэтов впереди, но горцам этот свет особо и не нужен был, чтобы видеть в темноте.       — Не будешь прощаться? — спросила у Кацуки мать, поддерживая в руке маленькое пламя, — Скорее всего, в лес он больше не вернётся. Точно не до следующей полной луны.       Кацуки ничего не ответил, молча уставившись в спину уходящему кудрявому мальчику. Кацуки бы не смог объяснить, почему, но он ждал. Ждал когда этот бесполезный дурак обернётся первым… И тут Изуку и правда обернулся, сделав даже пару шагов навстречу:       — Ещё увидимся, Каччан!       Мицуки прыснула в кулак, и, пробормотав что-то себе под нос, направилась в противоположную от Мидории сторону, а Кацуки, довольно улыбаясь, прокричал в отчет:       — Дикхас амен, Деку!       И скрылись они в темноте ночи, погасив за собой огни.