⠎⠀⠇⠳⠃⠕⠺⠾⠳

Всё, что я забыл –

Напомни

Голову мою

Наполни

Миллиардом молний

***

– Давайте, ребята, поживее надо. Я машинально принял. следующую картонную коробку – вместе с парочкой других парней мы разгружали фуру для киоска со всяким шмотьём. Типа кофточки с Бритни Спирс, полосатые адидаски и всё в этом духе. Работа тупая, но так как это не на постоянку, то за лишний косарик можно и побатрачить. А делали мы это ночью специально, чтобы пацики с соседнего района не подожгли киоск. Лихие девяностые уже закончились, но отголоски былых делишек никуда не делись, а хозяин за свой бизнес беспокоился. Не знаю наверняка, может он там за крышу кому-нибудь не заплатил. Мне в это лезть нечего. В последние дни я вообще чувствую себя подавлено, как-то неправильно. А вот в чём эта неправильность не могу себе признаться, хотя догадываюсь. Запретный плод пиздец сладкий на самом деле. Я ведь жду Виктора. Хочу, чтобы он сегодня тоже пришёл разгружать со мной фуру. Голова как будто сама поворачивается в ту сторону, откуда он должен прийти. Зорин (такая оказалась у моего соседа фамилия) слыл самым несчастным разгильдяем, который всегда опаздывал и работал в пол силы, хотя не был ни слабым, ни тупым. Он как будто по приколу заваливался на подработку, кое-как делал, что положено, и опять шёл спать. Хотя ведь мог и не приходить, он это не от недостатка денег делал. Бессонница наверное у человека. Несмотря на наши весьма дружеские отношения, Виктора я знал плохо. Откуда он, так и не выяснил, откуда бабки на жизнь – неизвестно, вроде нигде не учится, но домой всегда возвращается в разное время. Это могло бы стать тревожным звоночком, но мне как-то плевать. За этот год в моей жизни столько всякого дерьмища произошло, что я наверное непотопляемый и непробиваемый. Да уж, блин, непробиваемый! А вину перед Костей чувствую очень ясно, даже сейчас. Потому что я ему ничего не рассказал, например о том, что Виктор с недавних пор начал откровенно так приставать. Он мог просто провести ладонью по моему бедру, вроде случайно, но чем чаще это происходит, тем заметнее закономерность. Откуда Зорин в курсе про мою ориентацию, долго догадываться не приходится. Я уже говорил, что врать не умею, да и Костю невозможно запереть за замками, даже если очень попытаться. И вот этот любитель прогулок всю контору пропалил, а я не придумал нормальной истории. Хотя моей вины тут больше, я ведь никогда не пытался Виктора как-то остановить. Ну делает и делает, играется.. Тем более, знает, что я не против. Плавая в мыслях натыкаюсь в темноте на своего коллегу по несчастью, верхняя из двух коробок в моих руках съезжает и утыкается мне в нос. Отлично, теперь ещё ничего не видно. Парень, которого я толкнул, никак не реагирует, зато хозяин киоска заливается: – Мордвин, ептить тебя! Попортишь импорт, с тебя же всё сочту! Не пожалею, как липку обдеру! Бог ты мой, да действительно, палёные шмотки я ему испорчу. Куда их ещё портить, если от них краской до рвоты воняет, как и резиной от кроссовок, которые якобы американские, "инфа сотка, брат". Но даже несмотря на недовольство, в открытые конфликты никто из парней уже не вступает – мы все хотим получить свои деньги и отправиться дрыхнуть, а потом, через неделю, снова здесь корячиться. Захожу в киоск и все коробки просто ставлю в одну кучу. Утром придёт жена этого невротика – толстая женщина с крашенными губищами – и всё расставит по местам. Электричество в помещении выключено в целях экономии, что вообще-то рабочим не очень удобно, но и тут у нашего начальника есть свой гениальный ответ – защита от братков, не привлекаем их внимание. Они же как мотылёчки, на свет летят. Я одёргиваю себя – мало чувства вины, я стал очень язвительным и боялся, что когда-нибудь таким манером обижу Талькова. А он и без меня прекрасно обиделся. Пока я перешагивал коробки, какой-то умник успел захлопнуть дверь. Ну отлично, гении! В одной темноте было просто нереально трудно понять, в какую сторону я вообще должен двигаться и где конкретно толкать, чтобы попасть руками в дверь. Пошлёпал ладонью по стене, может выключатель найду, но и эта идея провалилась. Я набрал пыльного спёртого воздуха и зычно крикнул: – Открывайте, э, бля! Я выйти не успел! Дверь на секунду приоткрылась, а потом захлопнулась снова. Это что за чёрт. Если там шутник какой-нибудь нарисовался, то я ему быстро пальцы обломаю, у меня сейчас не то настроение, чтобы всякие приколы терпеть. Правда толку от моей грозности, если выход я всё ещё не вижу. Крикнуть ещё раз что ли? Может пригрозить? Я сделал слишком большой шаг, наступил прямо в ближайшую коробку и потерял равновесие, опасно накренившись вперёд. И возвращаться мне домой с разбитым носом, но чья-то рука почти мгновенно вернула меня в вертикальное положение. Рука была тонкая и очень лёгкая. – Зорин, ты..! Ты в темноте видишь что ли?! Иначе я никак не мог объяснить, каким образом он зашёл сюда, добрался до меня, так ещё и удержал. Способности этого человека как будто были безграничны, даже страшно немного. Мурлыкающий голос раздался чуть ли не у меня в ухе: – Истинно неисповедимы пути Господни. И тебе здравствуй, Андрюша. Виктор меня напрягал, вот конкретно сейчас я это очень хорошо почувствовал. У него действительно было нечто общее с чертями, по крайней мере с теми, которые иногда встречаются в старых бабушкиных сказках. Меня даже замутило. Я быстро нащупал его ладонь, которая уже находилась у меня на талии и возможно слишком резко отстранил его. Это вызвало только новую порцию смеха. – Потеют ладошки то. Расслабься, ты нервный. Прежде, чем я успел ему ответить, дверь снова открылась. Прямоугольник с бледнеющим к раннему рассвету небом и чёрными деревьями. Мы вышли, а возле фуры ничего не изменилось – парни таскали коробки, как заведённые, но уже мухлевали, поэтому просто расставляли их у входа в одинаковые ряды. Зорин опять дошёл на работу только к самому концу. Я наконец-то понял, почему так ждал его. Невыраженная острая потребность поговорить и обсудить. Между нами нет никаких особых чувств, а если игра начинает вредить моей личной жизни, значит надо твёрдо её пресечь. И чем раньше, тем лучше, потому что стоило мне взглянуть Виктору в лицо, и казалось, что я никогда не смогу ему отказать. Он уже тащил адидаски, а я подстроился сбоку, чтобы начальник опять не начал бухтеть. – Вить, надо перетереть. – По поводу? – По поводу наших отношений и того, что ты мацаешь уже когда придётся. Зорин усмехнулся и стал щипать пальцем скотч на коробке. Я не произвёл на него какого-то особого впечатления, он как будто знал и ждал, что сегодняшняя ночь должна закончиться как-то так. – Ну, если хочешь, то давай. Зайдём после смены, хлопнем по холодному пивку, оно сподручнее. – Про пивко не знаю. Мне ж на работу днём. – Да понятно, но мало ли. Иногда просто необходимо смочить горло. Меня аж передёрнуло, как он это сказал, сделал ударение на последнем слове. Я вроде не искал пошлого подтекста, но он напрашивался сам собой. Или это у меня всё же едет крыша неспеша, тихо шифером шурша, от постоянного недосыпа и нервотрёпки. Чтобы не искушать судьбу, а заодно и себя, я начал делать противоположное тому, что мне хотелось на самом деле. Виктор таскает кроссовки? Я должен переносить любые другие коробки, только не с кроссовками. Он стоит возле магазина? Не пойду ни к нему, ни к магазину. Даже не смотрю, а по возможности, не думаю. Откуда только взялась эта сентиментальность малолетней школьницы? Сам на себя удивляюсь, а ещё чего-то на Костю грешил. Но и смена ведь кончается. Ещё никогда мне не было так кисло от окончания работы, даже несмотря на пачку купюр в кармане. Зорин ничего не забыл и кивком позвал за собой. Он никогда ничего не забывал, даже самые мелочи, а я ведь не стеснялся перед ним открываться, иногда слишком сильно.

***

Мы подошли к ларьку с подслеповатыми от света жёлтых ламп окошками. Чья-то рука молча налила и поставила перед нами две кружки пива, а потом высунулась ещё раз, чтобы забрать деньги и ларёк затих, как будто нет там никого. С одной стороны – жутко, с другой – ну какое же уважение к конфиденциальности. Виктор пригубил пивко, так же изящно, как мне несколько раз доводилось видеть на лавке у подъезда. – Значит, я тебя смущаю? – Не то чтобы, только я в отношениях и говорил тебе об этом. Я старался придать своему голосу суровости: нашёл блин себе развлечения! Есть вещи, которые нельзя позволять даже самым хорошим друзьям, уж извините. А то получается, что я от него завишу, но это же неправда. Зорин перебил меня почти сразу: – Деее, я видел, Андрюш. Сегодня и встретил. Ну перестань уже, пожалуйста, это же не жизнь. Год ты с ним провозился, ну два, так и что? Он привяжет тебя к этому прости Господи городу и девятиэтажке, и будешь как те же бабушки на лавочках. Тебе надо выбираться в столицу, что-то делать, а не гнить здесь. Меня его пламенная речь огорошила. Нельзя сказать, что он прям неправ, доля фактов здесь есть, но при этом он не стесняется практически оскорблять человека, которого я люблю. Это уже не было по-дружески. В Викторе появилась какая-то странная и неожиданная гнильца, которую он то ли скрывал, то ли я не хотел замечать. Я уже не пытался быть суровым, отставил пиво. Нет, пора нам расходиться, чёрт с ним. Иди домой, Андрей, обними Костю, укрой детей и ложись спать. Забудь. – Перегибаешь. Я не люблю, когда со мной в таком тоне общаются. Вроде обходился до этого без тебя, когда строил свою жизнь. И что говорить, если ты сам сейчас здесь? Почему тогда? – Сегодня я здесь, завтра меня здесь нет. В этом и суть, я не привязан. Кто тебе скажет правду, если не я? Ты посмотри, одичал совсем, почти ни с кем не общаешься, на кого ты похож? Перспективный парень сам себя превращает в отброса! Он слишком повысил голос, я понял, что вряд ли сдержусь. Как пить дать, дело кончится дракой, вот сейчас я ему врежу по его красивой хлеборезке. Правильно говорят: и хочется, и колется. Но не успеваю я размахнуться, как Виктор прижимает меня к стенке киоска в тени, куда не доходит свет от окон. Он меня целует. Нет в этом никакой нежности, никакой радости, он просто мнёт мои губы своими. ЭТО даже можно назвать мерзким, потому что я пытаюсь сжать их как можно сильнее, а он продолжает извиваться как змея. И тянет от него хмелем, полем, немного машинным маслом – эти запахом приятны, но неуместны. Наконец, пытка заканчивается: я сплёвываю в сторону, он вытирает губы тыльной стороной ладони и тут же делает глоток своего несчастного пива, которое уже наверное тёплое. – Давно ты целовался, Андрей? Я понимаю, что ты обо мне сейчас думаешь, козёл, мол, извратник. Не, пускай, думай так. Только я всё равно тебя люблю и не смогу себя выключить. Мне просто хочется, чтобы ты меня понял, как человек человека, как мужчина мужчину. Я отвернулся, столько мерзости почувствовал в один момент. Не хочу я его понимать. Как и принимать тот факт, что.. если он потянется повторить, я вряд ли увернусь. Не смогу дать точного определения своим ощущениям: с одной стороны Зорин разочаровал меня сегодня хуже некуда, с другой – вся моя жизнь так закрутилась вокруг примитивного и тягостного быта, что даже агрессия приносила облегчение. Если я сейчас ударю Виктора, будет за что, а вот ругаться с Костей – полный ад. Я просто смотрю на него и не понимаю, имею ли вообще право злиться? Он слабее меня, и эта слабость раздражает, потому что как будто делает обязанным на всю оставшуюся жизнь. Я всё ещё думаю о том, что в аварии был виноват именно я, что Тальков пытался меня предупредить. И какие после этого претензии к нему, даже если они есть? Я прервал Зорина, потому что просто забыл его слушать. Он всегда очень много и образно говорил, я так не общаюсь. – Хватит. Мне тебя очень тяжело понять. Если бы ты любил, ты бы меня понимал и не стал бы попрекать. Зачем разводить это всё? Мы не будем вместе. В Викторе снова появилась эта резкая злая черта, которая совсем не вязалась с его вечной расслабленностью и отношением к жизни, как к игре. Он схватил меня за предплечья в какой-то лихорадке и практически зарычал в лицо, как дикий пёс, я такого даже не слышал раньше. – Нет, Андрей. Нет. Помяни мои слова, ты сам больше всех пожалеешь, когда я уйду. Если только не отправишься вслед за мной. Я смотрел в его глаза и не мог оторваться – столько чистой эмоции там было. Я просто не имел права вмешиваться в концентрированный поток той энергии, которая исходила от Зорина. И тут, впервые на моей памяти, он смешался. Отпустил мои руки, стал смотреть куда-то под ноги или в сторону. Понял, что прокололся, когда показал свою настоящую личину так рано. Когда Виктор заговорил снова, в его словах уже не было ни желчи, ни зла. – Забей. Устал просто, нервы ни к чёрту. Я всё понимаю, но не могу же я себе.. запретить. И не приведи Всевышний тебе оказаться в такой же ситуации.

***

Он не допил своё пиво и ушёл. Прощания, лишние сантименты сейчас звучали бы фальшиво, так что я тоже не стал его окликать. И тоже не допил своё пиво, но не из-за того, что оно стало мерзким и тёплым, а потому что покупали мы его вместе. Мне хотелось избавиться от всех воспоминаний за последние полчаса. Я поплёлся домой, как побитая собака. Я изменил Косте. А теперь иду в нашу общую квартиру ложиться в общую постель. Разве честные пацаны так поступают? Предают своих близких за спиной, а в лицо улыбаются? Когда я был младше, и "улицы" ещё существовали, в них были уже совсем не те порядки, которые водились в самом начале восьмидесятых. Я если и застал это время, то только в младенчестве и очень неосознанном возрасте. Со временем хулиганы перестали считать зазорным корешиться даже с "коммерсами", но предательство всегда считалось наистрашнейшим грехом, который можно смыть только кровью. Ну, во взрослых кругах вероятно было немного иначе, а когда из младшего возраста кто-то так прокалывался, приходили старшие и били его или заставляли остальных ребят бить этого одного. Естественно, с улицей он потом расставался. Я сам тоже с улицей не был, зато имел друзей оттуда и знал достаточно. А один раз даже видел, как старшие били предателя, наблюдал с крыши гаража. У того мальчика всё лицо превратилось в уродливую иссиня-серую гематому. А я каждый раз радостно взмахивал руками – мне казалось, что это справедливо. И вот сейчас кто-то обязан меня так же побить. Иначе я просто не смогу зайти в квартиру. Ага, а потом ещё буду детей учить, что такое хорошо, что – плохо. Как учить, если получается, что сам не знаю. Чем ближе я подходил к нашему подъезду, тем сильнее изводил себя, но сквозь кромешный стыд пробивалось кое-что ещё. Желание. Я не мог сказать, что мне не нравится Виктор. Очень нравится, очень хочется узнать, какие ощущения он может мне подарить. Я стыдил себя за это, но не мог прогнать мысли из головы. Эх, Зорин, не приведи Всевышний, говоришь? Да уже. Я чувствую то же, что и он. В квартире темно и тихо. Я захожу в спальню и прислушиваюсь – это же и плохо. Костя не спит, потому что во сне он обычно глубоко и шумно дышит. Я очень медленно снимаю ботинки и ложусь на самый край разложенного дивана, боясь с ним соприкоснуться. Мы ничего друг другу не говорим, но я уверен, что он уже откуда-то всё знает. И если за ужином это был вопрос, неуверенность, то сейчас он просто обладает правдой. Это уже паранойя. Нет, откуда он может знать наверняка? Он тут был, знал, что я на работу. Это просто я пугаюсь, но недолго, ведь скоро я найду выход, разберусь с Виктором, ещё смеяться будем вместе над этой "любовью". Я задабриваю себя и в приливе смелости кладу свою руку на плечо Косте, даже обнимаю. Он же хотел, ему наверное приятно. Но не проходит и минуты, как Тальков осторожно, почти нежно мою руку убирает.