Обещание, данное в темноте

Рина стояла у края плаца, засунув руки в карманы форменной куртки, подбитой мехом. Мех был жёстким, пах выделанной кожей и чем-то кисловатым, но грел — а это сейчас было важнее всего. Пальцы, спрятанные в карманах, сжимались и разжимались в такт мыслям — привычка, которую она подцепила ещё там, внизу, где руки всегда должны быть готовы к удару. Утро вымело остатки ночного тепла из всех щелей старого штаба. Ветер, прилетевший с севера, нёс запах талой воды, отсыревшей земли и отдалённой горечи пекарен Нижнего Троста — там, за облупленными стенами, уже топили печи, и дым стелился над городом, смешиваясь с утренним туманом. На чёрных, голых ветках деревьев, посаженных вдоль казарм, набухли первые почки — тугие, клейкие, готовые раскрыться, как только мир наконец решит, что зима позади. Но пока мир не решил. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным влагой, и каждый вдох отдавал холодом, пробирающим до костей. Она смотрела, как новобранцы выстраиваются для тренировки, и думала о том, что у людей есть два способа встречать холод: можно сжиматься, пытаясь сохранить тепло, а можно расправить плечи и принять его как данность. Новобранцы в основном сжимались. Только двое стояли совершенно неподвижно — Микаса Аккерман, застывшая в переднем ряду, и она сама, Рина, по другую сторону строя. Леви вышел вперёд. Без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами, словно не замечая пронизывающего ветра. Пар вырывался из его рта при дыхании, но он, казалось, не чувствовал холода — или давно привык не обращать на него внимания. Его голос рассёк утреннюю тишину, как удар кнута: — Сегодня работаем на низкой высоте. Отрабатываем манёвры с разворотом. Если кто-то сломает шею — это его проблема. Я предупредил. Новобранцы взмыли в воздух. Звук выстреливающих тросов, свист рассекаемого воздуха, металлический лязг зажимов — всё это слилось в знакомую какофонию. Рина смотрела, как они движутся: кто-то неуклюже, как подбитая птица, кто-то — с грацией хищника. Микаса была другой. Она не летела — она текла. Её тело описывало в воздухе дуги, которые казались не просчитанными, а прочувствованными — будто она не управляла УПМ, а просто позволяла механизму продолжать её собственные инстинкты. Разворот на десяти метрах — без малейшего крена, без лишнего движения корпусом, только точный импульс и мгновенное переключение точки крепления троса. Её короткие чёрные волосы хлестал ветер, но она не замечала этого. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, только глаза горели той особой сосредоточенностью, какая бывает у людей, для которых бой — не работа и не долг, а естественное состояние. Рина видела такую посадку только у одного человека. У Леви. Она перевела взгляд на капитана. Леви стоял, скрестив руки, и смотрел на тренировку с тем непроницаемым выражением, которое могло означать что угодно — от глубокой задумчивости до полного безразличия. Аккерман. Такая же, как он. Та же экономия движений, то же чувство пространства на грани инстинкта. Кенни говорил, что эта кровь — оружие. Что они рождаются, чтобы защищать. Или убивать. Микаса защищает Эрена — это видно в каждой её траектории, в каждом взгляде, который она бросает на парня. А кого защищает Леви? Свой отряд? Память о тех, кого не смог спасти? Или себя — от того, что ещё может случиться? Она снова посмотрела на Микасу. Та как раз приземлилась — беззвучно, легко, словно кошка, спрыгнувшая с подоконника. Их взгляды встретились. Микаса смотрела на неё прямо, без вызова, но и без тепла. Рина ответила тем же. Между ними протянулась невидимая нить — не враждебная, но и не дружеская. Так смотрят друг на друга два хищника, случайно оказавшиеся на одной территории. Не решая, драться или разойтись, а просто признавая: ты опасен, я опасна, будем знать друг о друге. Рина чуть заметно кивнула — сама не зная зачем. Микаса не ответила ни кивком, ни улыбкой. Но её взгляд на долю секунды стал менее колючим, будто она тоже что-то поняла. Что-то, что не требовало слов. — Аккерман! — рявкнул Леви. — Ещё три захода. С разворотом на пяти метрах. Живо. Микаса молча развернулась и пошла к исходной точке. После тренировки, когда новобранцы, мокрые от пота и висящей в воздухе влаги, попадали на мёрзлую землю, тяжело дыша и перебрасываясь короткими фразами, Рина услышала смех. Громкий, заливистый, совершенно неуместный в этом месте и в это время. Так смеются не солдаты — так смеются дети, которым удалась шалость. Саша Браус лежала на спине, раскинув руки, и хохотала, глядя в низкое серое небо. Её волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, разметались по мёрзлой земле, лицо раскраснелось, на щеке красовалось пятно грязи. — Капитан нас чуть не поубивал! — выдохнула она между приступами смеха. — Я думала, у меня сердце выпрыгнет и убежит прямо в лес, к волкам! Господи, дайте мне картошки, или я просто скончаюсь здесь, на этом холодном, мокром, совершенно неудобном плацу! Конни, сидящий рядом, ткнул её локтем в бок, но тоже ухмылялся. Даже Жан, стоявший поодаль с видом человека, который слишком серьёзен для этого балагана, не сдержал короткой усмешки. Рина замерла. Этот смех. Эта интонация — высокая, почти захлёбывающаяся, с теми особыми переливами, какие бывают у людей, не привыкших сдерживаться. Она слышала их раньше. Изабель. Подземный город. Тёмная каморка, освещённая лишь чадящей масляной лампой. Фарлан, держащий в руках краюху хлеба — тёплую, мягкую, украденную у торговца с верхнего яруса. Изабель, хлопающая в ладоши и смеющаяся — точно так же, громко, заливисто, с тем же щенячьим восторгом. «Рина, ты видела? Видела, как он дёрнулся? А Фарлан — раз! — и уже за углом! Мы сегодня будем есть как короли!» Рина почувствовала, как внутри всё сжалось. Не боль — боль притупилась за шесть лет. Скорее, эхо боли. Как старый шрам, который ноет к перемене погоды. Она приказала себе отвернуться, и ноги послушались — она пошла прочь с плаца быстрее, чем следовало, быстрее, чем позволял её обычный ритм. У стены казармы, в тени, куда не доставал ветер, она остановилась. Прислонилась спиной к холодному камню и закрыла глаза. Дыхание сбилось, и она заставила себя выровнять его — медленный вдох, медленный выдох. Сердце колотилось где-то в горле. Она достала из кармана пачку сигарет. Пальцы чуть дрожали — она заметила это с раздражением, но не стала себя останавливать. Чиркнула спичкой. Огонёк вспыхнул, на секунду осветив её лицо, и погас, оставив после себя запах серы и тлеющего табака. Она затянулась глубоко, чувствуя, как дым царапает горло, и выпустила струю в серое небо. «Отставить. Это просто девчонка из леса. Просто похожий смех. Изабель мертва, Фарлан мёртв, все мертвы, и никакой смех их не вернёт. Прекрати. Немедленно». Дым медленно поднимался вверх, растворяясь в сыром воздухе. Рина смотрела на него и думала о том, что за шесть лет так и не научилась отпускать. Она носила прошлое с собой, как вторую кожу, и каждый раз, когда казалось, что оно наконец отступило, что-то — смех, жест, запах — возвращало его обратно. Она сделала ещё одну затяжку. Потом аккуратно затушила сигарету о каменную стену и спрятала окурок в карман. Краем глаза Ри заметила, что Леви провожает её взглядом — на секунду дольше обычного, прежде чем вернуться к новобранцам. Комната допроса встретила Рину всё той же духотой и запахом сырости. Масляная лампа на столе горела неровно, язычок пламени то съёживался до синего огонька, то снова вытягивался, бросая на каменные стены пляшущие тени. Ханджи сидела напротив Ника, положив локти на стол, и в её очках отражался огонь — два крошечных, дрожащих солнца. Рина стояла в углу, у холодной стены, слившись с тенями — так, как она привыкла за годы службы. На столе перед Ханджи лежал лист бумаги — протокол вчерашнего допроса, исписанный мелким, убористым почерком. Чернила давно высохли, и бумага чуть пожелтела по краям от лампового жара. Пастор Ник выглядел хуже, чем вчера. Его сутана была измята сильнее, на подоле расплылось свежее пятно, и от него исходил слабый, кисловатый запах немытого тела. Но страшнее всего были глаза — глубоко посаженные, окружённые тёмными кругами, они смотрели в пустоту с обречённостью человека, потерявшего опору. Его вера, державшая его десятилетиями, дала трещину, и в эту брешь уже сочилось понимание: всё, чему он посвятил жизнь, может быть ложью. Ханджи заговорила первой. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь: — Пастор, я не буду повторять то, что говорила вчера. Вы знаете мою позицию. Титаны в стенах — это факт. Мы видели их своими глазами. Вы тоже видели. Ваше молчание — это не защита веры, это соучастие. Подумайте о тех, кто погибнет, если стены падут. Ник молчал. Его пальцы, лежащие на коленях, чуть подрагивали. Губы шевелились беззвучно — молитва? Или попытка убедить себя в том, во что он уже почти не верил? — Вера — это не стены, — продолжила Ханджи. Она чуть подалась вперёд, и свет лампы упал на её лицо, сделав черты острее, резче. — Вера — это то, что внутри людей. А люди, пастор, умирают за стенами каждый день. Разведкорпус теряет солдат в каждой вылазке. Гражданские гибнут, когда титаны прорывают оборону. Если вы знаете что-то, что может спасти этих людей — разве не ваш долг сказать? — Мой долг — перед Церковью, — прошептал Ник. — Я дал обет. — Обет дан людям. И нарушен может быть ради людей. В этот момент дверь открылась без стука. Леви вошёл неслышно — он вообще редко производил шум, когда не хотел, — и встал у двери, прислонившись плечом к косяку. В одной руке он держал кружку с чаем, от которой поднимался тонкий пар. Скрестил руки на груди и посмотрел на Ника. Воздух в комнате изменился. Ник вздрогнул. — Продолжайте, — сказал Леви. Голос был ровным, почти скучающим. — Я просто послушаю. Ханджи бросила на него короткий взгляд и вернулась к Нику. Она заговорила мягче — так говорят с умирающими или с теми, кто уже переступил черту и просто ждёт, когда это закончится: — Мы не враги вам, пастор. Мы просто хотим понять. Кто построил стены? Зачем? Почему внутри них — титаны? Кто те люди, которые знают правду? Вы упомянули вчера, что есть кто-то ещё. Кто-то, кто хранит эту тайну. — Я не могу, — выдохнул Ник. — Я поклялся... Поклялся на крови, на стенах, на всём, что свято. Я не могу нарушить... Леви отлепился от косяка и сделал шаг вперёд. Всего один шаг. Этого хватило. — Ты можешь, — сказал он. — Ты просто не хочешь. Ник поднял глаза и встретился с ним взглядом. Это была ошибка. — Есть... есть те, кто знает, — прошептал он. — Те, кто хранит тайну. Я всего лишь слуга. Я не знаю всего. Но я слышал... слышал об одном имени. Имени, которое передавали шёпотом даже среди священников. — Что за имя? — быстро спросила Ханджи. Ник облизал пересохшие губы. Казалось, каждое слово выдирается из него с мясом. — Хистория... Хистория Райсс. — Он произнёс это так, будто само имя жгло ему язык. — Мне говорили... что она — ключ. Не знаю, к чему. Не знаю, где она, но слышал, что ее отправили в кадетский корпус после прорыва стены Мария. Но тот, кто найдёт её... Он осёкся и закрыл лицо руками. — Я сказал слишком много. Простите меня, Стены... Простите... В комнате воцарилась тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе и как сбивчиво, надсадно дышит Ник, не отнимая ладоней от лица. Рина стояла не шевелясь. Её лицо было спокойным — она годами тренировалась держать маску, — но внутри всё пришло в движение. Хистория Райсс. Райсс. Фамилия, которую назвал Кенни. Род Райсс — теневой правитель, истинная власть за троном, человек, которого никто не видит, но все боятся. И его незаконнорожденная дочь, которую где-то прячут. Мысли понеслись, выстраиваясь в логическую цепочку — так, как она привыкла: быстро, холодно, безжалостно. Криста. Криста Ленц. Её страх. Её манера сжиматься при слове «семья». То, как она отводит взгляд, когда речь заходит о прошлом. То, как она реагирует на проверки документов — не как человек, который боится бюрократии, а как человек, который боится разоблачения. «Ленц» — простое, незапоминающееся, удобное для того, чтобы затеряться в толпе. В то время как «Райсс» — редкое, опасное, такое, которое прячут. Заменяют. Хоронят. Она никогда не говорила, что её имя ненастоящее. Но она никогда и не рассказывала о своём прошлом. Ни слова. А люди, которым нечего скрывать, обычно не выстраивают вокруг себя такую глухую стену молчания. Они не вздрагивают, когда кто-то произносит слово «аристократы». Они не смотрят на мир с тем выражением загнанного зверька, какое я видела у неё вчера на плацу. Хистория Райсс — незаконная дочь Родда Райсса. Криста Ленц — девушка, которая прячется. Слишком много деталей сходится, чтобы быть случайностью. Она чуть заметно сжала челюсти, возбуждение от полученной информации накрыло ее. Информация легла в нужную ячейку — туда, где хранились самые опасные знания. Знания, которые могли стать оружием. «Она — ключ. Ключ к Родду Райссу. А через него — к Дамиану. Если Родд Райсс — настоящая власть, стоящая над стенами, то Дамиан перед ним — никто. Пешка, возомнившая себя игроком. Информация о Райссах — это рычаг, который я смогу использовать. Мой шанс выбраться из этого дерьма. Мой билет на свободу». И тут же, почти одновременно, всплыла другая мысль — та, которую она привыкла давить: «Она — ребёнок. Сломанный ребёнок, который просто хочет, чтобы её не трогали. Как Изабель. Как я когда-то. Если я использую её — я ничем не лучше тех, кто использовал меня». Ри задавила эту мысль глубоко, туда же, куда прятала все неудобные чувства. Но та не исчезла — только затаилась, как зверь в норе, ожидая своего часа. Ханджи, казалось, ничего не заметила. Она лихорадочно записывала что-то в протокол, бормоча себе под нос: «Хистория Райсс... Хистория... где же я могла слышать эту фамилию? Нет, не помню... надо проверить архивы...» Леви перевёл взгляд на Рину. Всего на секунду. Он заметил, как напряглись её пальцы на планшете, как чуть дёрнулся уголок губ. Ханджи закончила допрос, сделала последние пометки и вышла, всё ещё бормоча что-то о церковных архивах и генеалогических древах. Леви отлепился от стены и двинулся к выходу. Рина осталась в камере одна — если не считать Ника, который сидел, сгорбившись, и смотрел в одну точку. Его губы беззвучно шевелились. Она не знала, молится он или просто повторяет одно и то же слово, пытаясь убедить себя в чём-то. Она вышла в коридор. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Рука сама потянулась в карман, достала пачку сигарет. Она закурила, чувствуя, как дым обжигает горло, и выпустила струю в тускло освещённый коридор. Она затянулась ещё раз, глядя, как дым медленно поднимается к сводчатому потолку и растворяется в тенях. Потом аккуратно затушила сигарету о каменную стену, спрятала окурок в карман и отлепилась от стены. Нужно было найти Кристу. Яблоню она нашла не сразу. Сначала прошла через плац — пустой, продуваемый всеми ветрами, с одинокой фигурой часового у ворот. Потом свернула к хозяйственным постройкам, миновала старую конюшню, давно превращённую в склад, и оказалась на задворках штаба — там, куда никто не ходил, где между облупленной стеной и грудой старых ящиков росло одно-единственное дерево, неизвестно как выжившее в этом каменном мешке. В мартовском сумраке яблоня выглядела особенно сиротливо. Ствол, изогнутый, как спина старухи, кора в глубоких, похожих на шрамы трещинах, и голые, чёрные ветви, на которых только-только набухли клейкие почки — первые, ещё робкие признаки жизни. У корней, покрытых пятнами замшелой коры, лежали прошлогодние яблоки — сморщенные, размокшие, потерявшие всякий запах, кроме сырости. Никакого сладкого аромата, который она помнила по осени в Подземном городе. Только холод и мокрая земля. Криста сидела под деревом, обхватив колени руками. Она не плакала. Просто сидела и смотрела в пустоту. В её позе было что-то неестественно спокойное — так замирает зверёк, когда понимает, что бежать бесполезно, и просто ждёт удара. Светлые волосы, обычно аккуратно заправленные за уши, сегодня висели неопрятными прядями, на щеке темнело пятно — кажется, от копоти масляной лампы. Она куталась в форменную куртку, слишком свободную для её хрупкой фигуры, будто специально выбрала размер больше, чтобы казаться незаметнее. Рина подошла и села рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Достала из кармана пачку сигарет, повертела в пальцах и убрала обратно. Не здесь. Не сейчас. Ветер шевелил голые ветви, и они стучали друг о друга с сухим, костяным звуком. Где-то за конюшней перекликались солдаты — их голоса были приглушены расстоянием, почти неразборчивы. Пахло мокрой землёй, старой древесиной и холодом — тем особым, пронизывающим холодом ранней весны, который забирается под одежду и не отпускает до самого лета. — Хистория, — произнесла Рина. Криста вздрогнула. Не так, как вздрагивают от неожиданности — так, как вздрагивают от удара. Её лицо, и без того бледное, стало белее коры старой яблони. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла — только беззвучно шевельнула губами. — Не надо, — сказала Рина. — Я знаю. — Откуда? — голос Кристы был почти неслышным, сиплым. — Я никому... Я ни разу... Криста Ленц — это моё имя. Единственное, которое я... — Неправда. Криста опустила голову. По её щеке скатилась слеза — одна-единственная, быстрая. Она не стала её вытирать. — Как вы догадались? Рина помолчала. Она знала ответ, но произнести его вслух означало перейти черту. Впрочем, она уже перешла её в тот момент, когда села рядом. — Ты никогда не говорила, что твоё имя ненастоящее. Ты вообще мало о себе говорила. — Она чуть склонила голову, разглядывая Кристу. — Твой страх. Ты боишься не титанов, не смерти, не боя. Ты боишься, что кто-то узнает тебя. Что кто-то укажет пальцем и скажет: «Это она». Я видела, как ты сжималась, когда речь заходила о знати. Как ты отводила взгляд при слове «семья». Как ты реагировала на проверки документов — не как человек, который боится бюрократии, а как человек, который боится разоблачения. Криста молчала. Рина продолжала — методично, безжалостно, будто зачитывала приговор: — Ты умна. Ты выбрала фамилию простую, незапоминающуюся, одну из тысяч. Ты ничем не выделялась, пока могла. Ты улыбалась, когда хотелось плакать. Ты помогала всем, кому могла, чтобы никто не заподозрил, что ты прячешься. Это хорошая стратегия. Я узнаю её, потому что сама так делала. Она сделала паузу. — А сегодня Ник назвал имя. Хистория Райсс. И всё встало на свои места. Криста подняла голову. В её глазах больше не было страха — только странная, глубокая усталость, какая бывает у людей, которые слишком долго бежали и наконец остановились. — Райсс, — прошептала она. — Я ненавижу это имя. — Поэтому ты его скрываешь. — Я его похоронила. Хистория Райсс мертва. Умерла в тот день, когда меня вышвырнули из дома. Я стала Кристой Ленц. Просто Кристой. Просто кадетом. Просто никем. — Она сглотнула. — Вы расскажете? Рина посмотрела на неё долгим взглядом. В голове проносились мысли — быстрые, как вспышки молнии. «Я могу использовать её. Должна. Это мой шанс». Но она — не пешка. Она — такой же сломленный человек, как и я. — Нет, — сказала она наконец. Криста моргнула. Неверие в её глазах боролось с надеждой. — Почему? — Потому что твоя тайна — это твоё оружие. Или твоя клетка. Решать тебе. — Рина поднялась, отряхнула колени от налипшей сырой земли. — Я не стану отнимать у тебя этот выбор. — Но... — Криста запнулась, подбирая слова. — Что вы будете делать с этой информацией? Вы же... вы же правая рука Закклая. Вы работаете на правительство. Если они узнают... — Они не узнают. Пока я не решу иначе. — Рина посмотрела на неё сверху вниз. — Твоё имя останется при мне. Пока. Это «пока» повисло в воздухе между ними — не угроза, но и не утешение. Скорее, обещание, что мир не закончился прямо сейчас. Криста подняла глаза и встретилась с ней взглядом. В её лице что-то дрогнуло — не страх, а скорее робкая благодарность. Или что-то, очень на неё похожее. — Спасибо, — прошептала она. Рина не ответила. Она развернулась и пошла прочь. Она шла через задний двор, мимо конюшни, мимо склада, мимо поленницы, сложенной у стены, и думала о том, что каждый её шаг — это выбор. Она могла выбрать холодный расчёт. Могла выбрать власть. Могла стать тем, кем её хотели видеть Закклай, Дамиан, даже Эрвин. Инструментом. Но она выбрала молчание. Пока, — сказала она себе. — Только пока. Я ещё ничего не решила. Внутренний голос, циничный и безжалостный, отозвался из глубины сознания: «Ты лжёшь. Ты уже решила. Просто ещё не готова себе в этом признаться». Она остановилась у стены, достала сигарету и закурила. Дым смешивался с сырым воздухом и таял за спиной, оставляя после себя только горьковатый привкус на языке. Коридор был длинным, тёмным и пустым. Редкие масляные лампы на стенах горели вполнакала, давая ровно столько света, чтобы не споткнуться о собственную тень. Их жёлтые язычки вздрагивали от сквозняка, и по стенам метались причудливые тени — то ли люди, то ли чудовища, то ли просто игра воображения. Пахло ламповым маслом, старым деревом и сыростью от недавно вымытых полов — кто-то прошёлся здесь мокрой тряпкой час назад, и доски ещё не просохли. Рина возвращалась из архивной комнаты. Ханджи попросила поднять старые записи о структуре стен — наблюдения инженеров, отчёты о ремонтах, всё, что могло пролить свет на титанов внутри. Она провела за этой работой несколько часов, и глаза устали от мелкого почерка. Но бумажная работа давала ей то, чего не хватало в последние дни: ощущение порядка. Документы не лгали. Не предавали. Не умирали. Их можно было разложить по датам, сравнить, проанализировать — и получить ответ. Люди были устроены иначе. Она свернула за угол и увидела Эрена. Он стоял у окна в конце коридора — там, где узкий проём выходил не на плац, а на задворки, на ту самую яблоню, под которой несколько часов назад сидела Криста. Эрен смотрел в темноту так, будто там было что-то, чего Рина не видела. Его плечи были напряжены, спина прямая — слишком прямая для человека, который просто задумался. Так стоят люди, ожидающие удара. Рина хотела пройти мимо. День вымотал её больше, чем она готова была признать, и мысль о разговоре не вызывала ничего, кроме глухого раздражения. Но когда она поравнялась с Эреном, он заговорил первым: — Рина. Она остановилась. Эрен никогда не выказывал враждебности, но и доверия в его взгляде она не видела поначалу. Для него она была человеком Закклая — тенью, приставленной наблюдать. Но со временем что-то изменилось. Может быть, тот разговор после 57-й вылазки. Может быть, её слова на суде. Может быть, просто то, что она никогда ему не врала. Сейчас в его голосе не было недоверия. Только усталость. — Ты не спишь, — сказала Рина. Это был не вопрос. — Не могу. — Эрен провёл ладонью по лицу. Жест был резким, почти злым. — Пытался. Не получается. Каждый раз, когда закрываю глаза... Он осёкся. Рина прислонилась к стене и стала ждать. Она знала: если человек хочет сказать — он скажет. Если нет — никакие расспросы не помогут. Тишина работала лучше любых слов. Эрен молчал с полминуты. Потом заговорил — тихо, не глядя на неё: — Мне снятся сны. Или не сны. Иногда они не похожи на сны. Они похожи на... воспоминания. Но воспоминания о том, чего со мной не было. Или было? Я не могу понять. Он повернул голову и посмотрел на неё. В тусклом свете лампы его глаза казались почти чёрными. — Я видел разрушенные стены. Не так, как в Тросте, — хуже. Разрушенные до основания. Земля была чёрной от крови. И люди... люди, которых я знаю. Армин. Микаса. Жан. Конни. Все. Они лежали на земле, и я ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. Он замолчал. Рина ждала. Она видела, что самое трудное ещё впереди. — И вы, — произнёс Эрен почти шёпотом. — Я видел вас. Вы лежали на земле, и вокруг была темнота. И я не мог ничего сделать. Я просто стоял и смотрел. По спине Рины пробежал холодок — быстрый, острый, как укол иглы. Она не была суеверна. Не верила в пророчества, в вещие сны, в знаки судьбы. Но сила титанов оставалась неизученной, и отмахиваться от того, что говорил Эрен, было бы глупо. — Это просто сон, — сказала она. Её голос прозвучал ровно, но внутри всё напряглось. — Я тоже так думал. — Эрен покачал головой. — Но с каждым разом они становятся яснее. Реальнее. Я чувствую запахи. Слышу крики. Я просыпаюсь и помню каждую деталь, каждое лицо. — Он сжал кулаки. — Может быть, это память титана. Может быть, то, что было. Или то, что будет. Может быть, я схожу с ума. Но я больше не могу притворяться, что это ерунда. — Ты — солдат, — произнесла она. — Солдаты умирают. Это факт, с которым все мы живём. Может, я умру завтра. Может, через год. Может, никогда. Но тратить время на страх перед тем, что может случиться — глупо. — Это не страх, — перебил он. — То есть... да, страх тоже. Но не только. Это... как будто я должен что-то понять. Что-то важное. Но не могу. Рина выдержала паузу. Когда она заговорила снова, её голос звучал жёстче, чем она хотела: — Ты кому-нибудь рассказывал? Армину? Микасе? — Нет. — Эрен покачал головой. — Они будут волноваться. Микаса и так почти не спит, охраняя меня. Если я скажу ей, что вижу всех мёртвыми, она вообще перестанет закрывать глаза. — Значит, сказал мне. — Вы... — он замялся, подбирая слова. — Вы другая. Вы смотрите на вещи не так, как остальные. Я не знаю, как объяснить. Рина усмехнулась — коротко, без веселья: — Я понимаю, что такое видеть кошмары, Йегер. Это да. Но я не толковательница снов. Я просто человек, который пытается делать свою работу. — Вы больше, чем это, — тихо сказал Эрен. — Вы знаете больше, чем говорите. Она посмотрела на него. В его глазах не было вызова — только усталая, почти обречённая проницательность. — Все знают больше, чем говорят, — ответила она. — Ты тоже. Твоя тайна просто сидит внутри тебя и показывается по ночам. — Она помолчала. — Я не знаю, что означают твои сны. Но если это правда — если они о том, что будет, — тогда у тебя есть шанс. Ты видишь будущее? Используй его. Не для страха — для подготовки. Для того, чтобы изменить то, что можно изменить. Эрен долго молчал. Потом чуть заметно кивнул: — Может, вы и правы. — Я редко бываю права. Но когда бываю, люди обычно выживают. — Это обнадёживает. — Нет, это просто статистика. — Она отлепилась от стены. — Иди спать, Йегер. Завтра тренировка. Если будешь клевать носом, Леви тебя прибьёт. И тогда никакие сны не понадобятся — реальность окажется хуже. Эрен не улыбнулся. Но его плечи чуть расслабились. — Спасибо, — сказал он. — За то, что выслушали. Рина не ответила. Она развернулась и пошла по коридору. У выхода она остановилась на секунду и обернулась. Эрен всё ещё стоял у окна — но теперь смотрел не в темноту, а на свои руки, будто пытался увидеть в них ответ. «Я видел вас мёртвой». Слова застряли в голове, как заноза. Рина не верила в пророчества. Но где-то внутри — там, где жил инстинкт, отточенный годами лжи и предательств, — что-то встрепенулось. Не страх. Настороженность. «Если он прав, то у меня меньше времени, чем я думала». Эта мысль не испугала её. Она заставила ускорить шаг. Ночная столовая встретила её запахом остывшей еды и тишиной. Длинные деревянные столы, за которыми днём гудели десятки голосов, теперь стояли пустыми, чисто выскобленными. Скамьи были сдвинуты к стенам, и в лунном свете, падавшем из высоких окон, их углы казались острыми, как лезвия. Где-то на кухне, за закрытой дверью, капала вода — мерный, монотонный звук, похожий на биение сердца. Пахло варёными овощами, хлебом и едва уловимым запахом пепла. Только одна лампа горела над столом в углу. И за этим столом сидел Леви. Он не читал, не писал, не просматривал отчёты. Просто сидел, подавшись чуть вперёд, и смотрел в кружку с чаем, от которой поднимался пар. Держал за ободок, а не за ручку — старая привычка, которую Рина помнила ещё с Подземного города. Тогда он говорил, что так быстрее схватить, если придётся драться. Или что ручка всегда грязная. Или и то, и другое разом. Она подошла и села напротив, не спрашивая разрешения. Леви поднял глаза. Без удивления. Без вопроса. Он, казалось, просто принял как данность, что она придёт. — Не спится? — спросил он. — Как видишь. Он кивнул. Протянул руку, взял с соседнего стола чистую кружку и налил из заварника, стоявшего тут же на подставке. Пододвинул к ней. — Чай, — сказал он. — Правда, остыл уже. Но лучше, чем ничего. Рина обхватила кружку ладонями. Фарфор был тёплым, но не обжигающим — ровно таким, чтобы согреть пальцы. Она сделала глоток. Чай был терпким, горьковатым, именно таким, какой она любила. Без сахара. Он помнил. — Спасибо. Леви не ответил. Он снова уставился в свою кружку, будто там, в тёмной глубине, можно было разглядеть что-то важное. Молчание длилось. В тишине мерно капала вода, где-то за стеной скрипели половицы — часовой обходил коридор, — тихонько подвывал ветер за окном. Рина вдруг поняла, что это молчание не напрягает. С другими людьми тишина часто становилась неловкой, требовала слов, требовала заполнения. С Леви было иначе. Их тишина была общей — как старое одеяло, которое греет не тканью, а памятью. — Сегодня ты смотрела на Микасу. — произнёс он наконец. Рина отпила ещё глоток. — Я на всех смотрела. — Не ври. — Он поднял глаза, и в них блеснуло что-то острое. — Ты смотрела на неё не как наблюдатель. Как человек, который сравнивает. Оценивает. Ищет что-то. Рина помолчала. Кружка согревала ладони. — Она двигается не так, как остальные. Ты это знаешь. Я такое видела только у одного человека. Леви чуть склонил голову. В его позе не было угрозы, но было напряжение — как у человека, который ждёт ответа на давно мучающий вопрос. — Она — Аккерман, — сказала Рина. — Я слышал эту фамилию. — Леви поморщился. — Но не знал, что она из... таких. — Из каких? — Из тех, кто больше, чем просто солдат. В ней есть что-то. Нечеловеческое. — Он отвёл взгляд. — Я чувствую это, когда смотрю на неё. Как будто мы сделаны из одного теста. Бесит. Рина чуть не поперхнулась чаем. Он чувствовал. Кровь Аккермана — та самая, о которой он не знал, — узнавала кровь Микасы. Глухое, инстинктивное родство, которое его раздражало именно потому, что он не мог найти ему объяснения. «Ты прав, Леви. Вы сделаны из одного теста. Вы одной крови. Ты, Микаса и Кенни — три ветви одного древа. Ты не знаешь об этом. А я знаю. И не могу сказать. Потому что если скажу — придётся рассказать о Кенни. О том, что он мой должник. А это значит — раскрыть всё. Дамиана. Закклая. Весь этот клубок, который я распутываю уже шесть лет». — Нечеловеческое — не всегда плохо, — сказала она вслух. — Иногда это просто... другое. Другой способ быть. — Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь. — Леви прищурился. — Я много чего знаю. Не всё могу рассказать. Он долго смотрел на неё. В тишине потрескивал фитиль лампы. Потом отвёл взгляд и снова взялся за кружку: — Тц. У каждого свои тайны. Главное, чтобы они не убили тебя раньше времени. — Ты поэтому не спишь? — спросила Рина. — Тайны? Он не ответил сразу. Сделал глоток. Поставил кружку. Посмотрел куда-то в темноту за её плечом. — Я сплю, — сказал он. — Когда получается. — А когда не получается? — Когда вспоминаю. — Он произнёс это ровно, без эмоций, но Рина знала этот тон. Он означал, что внутри происходит что-то, что он никому не показывает. — Сегодня вспомнил Подземный город. Грязь. Вонь. Фарлана. Изабель. Тебя. Рина почувствовала, как внутри всё сжалось. Не боль — эхо боли. — И что ты вспомнил? — Всё. — Он медленно повертел кружку в пальцах. — Как ты боялась крыс. Как Изабель таскала у тебя хлеб, а ты злилась. Как Фарлан смеялся. Как мы сидели в той каморке при лампе и думали, что однажды выберемся. — Мы выбрались, — сказала Рина тихо. — Не все. Это слово упало между ними, как камень в воду. И так же, как от камня, от него пошли круги — медленные, неостановимые. Рина молчала. Она вспоминала Фарлана — его вечно падающую на глаза чёлку, его улыбку, которую он не терял даже в самые голодные дни. Изабель — её звонкий смех, её нелепую веру в то, что всё будет хорошо. То, как Леви учил их драться — жёстко, без поблажек, но с каким-то отчаянным старанием, будто он мог защитить их, сделав сильнее. Не смог. — Я думала о них сегодня, — сказала она. — Услышала, как смеялась Саша. Изабель смеялась так же. Леви поднял глаза. В них промелькнуло что-то — не удивление, а скорее горькое, усталое узнавание. Он тоже это заметил. Тоже провёл эту параллель. — Дурацкий смех, — произнёс он. — Громкий. Совершенно неуместный. — Да. — Бесил меня. — Меня тоже. Их взгляды встретились. И в этот момент между ними пробежало что-то — не слова, не жест, а та особая, почти невыносимая близость, какая бывает только у людей, переживших одно и то же. У людей, которые видели, как умирают те, кого они любили, и ничего не могли изменить. Леви первым отвёл взгляд: — Тц. Хватит об этом. — Ты сам начал. — Я дурак. — Он отхлебнул чай. — Ладно. Что думаешь о допросе? Рина отметила, как резко он сменил тему, но спорить не стала. Леви устанавливал границы, и она их уважала. — Думаю, Ник сломлен, но не до конца, — сказала она. — Он дал нам имя, но это не всё, что он знает. Он боится. Не нас — тех, кто стоит за этим именем. — Райсс, — произнёс Леви. — Никогда о них не слышал. Фамилия какая-то... смутно знакомая. Может, попадалась в сводках. Рина чуть заметно напряглась. Леви не должен был узнать хоть что-то из того, что знает Ри. И если она сейчас скажет правду — придётся объяснять, откуда она её знает. А это потянет за собой цепочку, которую она не готова была разматывать. «Солги. Ты делала это тысячу раз». — Я тоже не слышала, — произнесла она ровно. — Ни в Подземном городе, ни наверху. Но если Ник прав — если Хистория Райсс и правда ключ к чему-то, — тогда мы копаем в опасном месте. Леви кивнул, принимая ответ: — В опасном месте копать — наша работа. — Я просто наблюдатель. — Ты уже по уши в этом дерьме. Так же, как и я. Просто ещё не призналась. Рина промолчала. Он был прав. Она уже не была просто наблюдателем. Где-то между тренировками, допросами и разговорами она перешла невидимую черту. Когда именно, она не знала. Может, когда сидела под яблоней с Кристой. Может, когда говорила с Эреном о его снах. Может, когда впервые за шесть лет сидела напротив Леви и пила чай, как в старые времена. — Эта девушка, — произнесла она осторожно. — Хистория Райсс. Как думаешь, где она? — Понятия не имею. — Леви покачал головой. — Но если она жива и если она действительно ключ — Эрвин её найдёт. Он всегда находит. — Ты доверяешь Эрвину? Вопрос повис в воздухе. Леви на мгновение замер, потом поставил кружку и сказал: — Я доверяю ему свою жизнь. Это больше, чем я могу сказать о ком-либо ещё. — Так себе ответ. — А ты? Доверяешь ему? — он посмотрел на неё. — Я не доверяю никому. Вот это уже моя работа. — Твоя работа, — повторил он с лёгким оттенком сарказма, — скорее твоя натура. Рина допила чай. Кружка опустела, но тепло осталось в ладонях. — Может, и то, и другое. В Подземном городе доверие стоило жизни. Здесь — тоже. Люди не изменились. Просто здесь они носят мундиры вместо лохмотьев. Леви хмыкнул: — Мундиры чище. А грязь та же. — Именно. Тишина снова опустилась на них, но теперь она была другой — менее тяжёлой, более спокойной. Рина вдруг поймала себя на мысли, что ей не хочется уходить. Что этот момент — чай, тишина, Леви напротив — был, возможно, самым настоящим из всего, что случилось с ней за последние дни. — Тебе нужно спать, — сказал Леви, будто прочитав её мысли. — Завтра тренировка. Ты тоже участвуешь. — Я не новобранец. — Раз тебя оставили здесь, значит, участвуешь. — Он встал и взял кружку. — Проверим твои навыки в деле, а то вдруг сдохнешь потом одна из первых. Рина усмехнулась: — Ты всегда так заботишься о своих солдатах или это только для меня? Леви бросил на неё быстрый взгляд — колючий, но не враждебный. — Я забочусь о тех, кто этого стоит. Пока ты стоишь. Не заставляй меня жалеть. И вышел. Рина осталась одна. Лампа всё ещё горела, и пламя в ней дрожало от сквозняка. Она смотрела на закрытую дверь и думала о том, что Леви, сам того не зная, был одним из самых одиноких людей, которых она встречала. Ты носишь в себе кровь, о которой не знаешь. Ты связан с людьми, которых не помнишь. Твой дядя — легенда Подземного города, твоя кузина — сильнейший солдат Разведкорпуса. И ты понятия не имеешь об этом. Так же, как я не имею понятия, кто я без своей лжи. Она встала и пошла к выходу. В дверях остановилась и обернулась на круг света под лампой — то самое место, где они только что сидели вдвоём. Кружка Леви ещё стояла на столе. Пар над ней уже не поднимался. В комнате было холодно. Мартовская ночь не обещала тепла, и стены штаба, сложенные из грубого камня, держали холод лучше, чем держали бы деревянные перегородки. Рина сняла куртку, повесила на спинку стула и села на кровать. Спать не хотелось. Она достала из внутреннего кармана сложенный лист бумаги — копию протокола допроса Ника, сделанную для себя. Перечитала. Имя «Хистория Райсс» было подчёркнуто дважды — её собственной рукой, но она не помнила, когда это сделала. Она думала о том, что завтра всё может измениться. Что Дамиан потребует отчёта. Что Закклай напомнит о себе. Что Леви снова посмотрит на неё так, будто пытается разгадать головоломку. Что Криста будет сидеть под яблоней и ждать, когда её мир рухнет. «Я могу использовать её. Могу защитить. Могу сделать и то, и другое». Решение ещё не было принято. Но Рина знала: когда придёт время, она его примет. И это решение определит всё. Она задула лампу. Темнота в комнате была не такой, как в Подземном городе. Там темнота была абсолютной — без проблеска, без надежды на рассвет. Здесь, в штабе, сквозь щели в ставнях всегда просачивался свет — луна, звёзды, отблески факелов на плацу. Темнота здесь была неполной. Уязвимой. Как и люди, которые здесь жили. «Я тоже уязвима. Просто прячу это лучше других». Она закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали лица: Микаса, застывшая в боевой стойке; Криста, прижавшаяся спиной к яблоне; Эрен, смотрящий в темноту так, словно там была его смерть; Леви со своей кружкой чая и словами — резкими, скупыми, но почему-то согревающими. «Ты уже по уши в этом дерьме. Так же, как и я. Просто ещё не призналась.» — Возможно, — прошептала она в темноту. — Возможно, так и есть. Завтра будет новый день. И она встретит его так же, как встречала все предыдущие — с прямой спиной и спрятанным в кармане ножом. Но что-то уже изменилось. Что-то сдвинулось внутри — невидимо, но необратимо, как лёд на реке, который трескается под первым весенним солнцем, даже когда берега ещё держат холод.