rules of three “L”.

Петербург встречает пронизывающим ветром и до противного уныния мелкой моросью. Джинн поправляет сумку на плече, безуспешно пытаясь перехватить у отца чемодан, – «я донесу, дочь, иди», – и мир перед глазами теряет яркость. Ледяные ладони холодят лицо, а над ухом раздаётся мягкий и такой знакомый голос: – Ах, милашка, какими судьбами в наш суровый край? Джинн не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто там – присутствие родного человека ощущается позвоночником. Но оборачивается всё равно – смеющиеся зелёные глаза блестят, как и полгода назад. – Ты здесь, – слова на выдохе звучат по-детски недоверчиво, а разум не может прийти в согласие с сердцем. Наманикюренный указательный палец обвинительно утыкается в собачку на куртке Джинн: – А ты снова ничего мне не сказала. Разумеется, не сказала, это ведь был сюрприз. И, разумеется, кто-то из Рагнвиндров не умеет держать язык за зубами. Чутьё подсказывает, что тот из них, который Альберих. Джинн удерживается от закатывания глаз. С Кэйи причитается. – Ты бы приехала сюда в ливень и мёрзла в ожидании самолёта, – отчасти правда, но в том и дело, что лишь отчасти. Джинн не хочется сталкивать две части семьи между собой, тем паче зная отношение набожного отца к её выбору спутника, оказавшегося – вот неожиданность – спутницей. – Я и так сюда приехала, – парирует Лиза, – но мне, милашка, куда больше нравится знать, что моя невеста в курсе моего ожидания. Ладони пробегают по плечам, шурша тканью куртки. Лиза опускает подбородок на плечо спутнице и прикрывает глаза. – По-моему, твоему отцу пора смириться с тем, какая ты есть. Тебе двадцать три, ты почти взрослая. – Искры в глазах и пламя в груди? – сухо усмехается Джинн. Странная любовь к странным цитатам из странных песен – к месту и не к месту – была с Лизой, по ощущениям, с самого рождения. По заверениям родителей Минчи, первым словом девочки было «засыпай» – и что ещё это могло быть, если рокерскую песню в качестве колыбельной она слышала чаще, чем «доброе утро»? Мягкие ладони Лизы смыкаются на чужом животе. Тонкий аромат цветочных духов сбивает спидометр сердца Джинн с двух сотен – по встречной – до почти приемлемой одной. Вывезти «хорошую девочку» из хорошей девочки – задача не из лёгких, но у Лизы в запасе достаточно терпения. – Даже если, – размеренно и почти мурлыча, – даже если ему что-то не нравится, он может проявить тактичность и ничего не говорить. Мы вместе шестой год, в конце концов. Сами разберёмся. Джинн накрывает чужую ладонь своей, чувствуя, как тепло родного сердца забирается в душу и сворачивается мурчащим котёнком. – Спасибо, – выходит дежурно-сухо, будто на работе, и Джинн мысленно ругается и хочет рассыпаться в извинениях, но вот она, её Лиза, рядом совсем, и извинения тают на языке леденцом, а уголки губ невольно ползут вверх. – Спасибо, – горечь извинений обращается сладостью благодарности, когда Джинн повторяет слово. Лиза фыркает тихонечко, сдувая закрывающую обзор прядь чёлки: – Я услышала с первого раза, дорогая. – Лиза, милая! Давно не виделись, здравствуй! – одного только голоса матери достаточно, чтобы расслабленные плечи Джинн напряглись снова. Фредерика не осуждает, но по старой памяти её дочь предпочитает искать двойное дно в каждом слове родителей. Когда-то это имело смысл. Губы легонько касаются щеки – «я рядом, всё хорошо» – и Джинн чувствует, как холодный ветер лижет плечи сквозь осеннюю куртку. Без объятий любимой зябко было бы даже в июльский полдень. Обернувшись на радостный возглас и хруст колёсиков до отказа набитого чемодана, Лиза напарывается на острие недовольства. Яд сквозит в слишком пристальном взгляде, а молчание Шеймуса повышает процент гомофобии одного из самых толерантных городов необъятной. – Здравствуйте, – на зарубежный манер Лиза обращаться никак не привыкнет, – очень рада вас видеть. Как здоровье? – Потихоньку, – Фредерика отмахивается от вопроса, скользя взглядом по дочери и её подруге-супруге и напрочь игнорируя стоящего рядом бывшего мужа и излучаемую им радиацию осуждения. – Мы на пару недель тут. – Всего пару недель? – сквозь расслабленную натуру Минчи пробивается искренность разочарования, а воздушные замки надежд уносит ледяной петербургский ветер. Каждый раз она тешила себя мыслью, что у них будет больше времени – и каждый раз мысль эта вдребезги билась о чувство долга младшей Гуннхильдр и о неуёмный трудоголизм обеих – и матери, и дочери. Шеймус выразительно кашляет: – Прошу прощения, но вы не планируете ехать? – Я планирую, – цыкает Фредерика, и хорошее настроение росой в жару испаряется разом у всех, – а вот девочкам, пожалуй, в другую сторону. Я вызову такси, убери, – женщина ловко перехватывает телефон Лизы, не позволяя потратить лишние деньги, – сходите лучше куда-нибудь, вы давно не виделись, вам есть что обсудить. Джинн на выдохе бормочет что-то вроде «спасибо, мам», и четверо – если считать отражения – превращаются в две пары, зеркально расходящиеся к машинам. Лиза машет на прощание, обе Гуннхильдр – и старшая, и младшая – обмениваются улыбками. Шеймус не считает нужным обернуться, поторапливая бывшую супругу. Чемодан дочери забирает Фредерика.

✿ ✿ ✿

– Не могу понять, поменялось что-то или нет, – взгляд Джинн скользит по бесконечным книжным рядам и снующим нарядным подросткам. – А ты бывай у нас почаще, милашка, тогда и задумываться не придётся, – в словах спутницы безошибочно угадывается лёгкий укол обиды. Джинн давит желание отзеркалить колкость – на языке угольком жжётся правда. Лиза смотрит поверх бесконечных книг и хаотичных туристов, поверх Джинн с её пожирающей изнутри тревогой и чувством вины, ведёт зрачками дальше и дальше, пока наконец не замечает что-то, что выбивается из нормы. День обещает быть интересным. – Я пока займу нам столик, милашка, – Минчи – незаметно для окружающих, но слишком заметно для бедной Гуннхильдр, – оставляет след помады на бледной щеке и птицей упархивает наверх, в кафе. Джинн не успевает раскрыть рта, чтобы спросить, когда сталкивается взглядом с широко распахнутыми голубыми глазами. Жмурится, надеясь списать всё на зеркало и усталость после перелёта, но открывает глаза – и видит чужие теперь уже совсем близко. – Привет, – остальные слова прилипают ириской к зубам и не срываются на язык, когда Джинн видит сестру. С Барбарой они пересекались, если память Гуннхильдр не спит с другой, года три назад в последний раз. Джинн запомнила скромную маленькую мышку, а сейчас её сестрица, кажется, в десятом классе. Совсем большая уже, мелькает в голове навязчиво. Живот скручивает в узел. В чужих голубых глазах сверкают непрошенные гостьи-капельки. – Давно не виделись, – Барбара почти дежурно улыбается, давя ком в горле и теребя подол излишне длинного платья. Джинн почти собирает предложение из ледяных осколков, но вместо правды получается вечность, а за спиной сестры раздаётся резковатый голос. – Барби, кто это? – на контрасте с почти стерильно правильным нарядом Пегг юбка подошедшей девушки – с таким разрезом, что и Лиза, пожалуй, не надела бы, – кажется откровеннее, чем оно есть на самом деле. Джинн не может решить, что её впечатляет больше – кровавая помада или перевёрнутые кресты вместо серёжек. Пожалуй, одинокий розовый значок на чёрной сумке забирает приз зрительских симпатий. Барбара загнанным ягнёнком мечется взглядом меж двумя фигурами, не доверяя себе говорить. Спутница закатывает глаза – так естественно, словно это по меньшей мере седьмой раз за день, – и чёрные коготки невесомо стучат по белоснежной спинке платья. Забыв о приличиях, Барбара делает последний шаг вперёд. – Я скучала, так скучала, – голос бьётся запертой птицей, когда младшая сестра, наконец, обнимает старшую. Руки Гуннхильдр сами собой тянутся ответным объятием, разглаживают несуществующие складки на спине, накручивают тонкий золотистый локон. – Я тоже, – на выдохе из горла Джинн вырывается честность. И больше ничего – не плакать же в людном месте, пусть и при сестре. Барбара задыхается искренностью – и сестринской, и своей – и давит всхлип в зародыше, но Джинн всё равно чувствует упавшие на кожу капли. Чёрные ногти выразительно перестукивают по деревянному стеллажу. Барбара отступает на шаг, почти неловко цепляясь за ладонь с коготками – спасительный-спасательный круг – и прячет искренность за улыбкой. Но Джинн успевает заметить блеск покрасневших глаз, говорящий красноречивее слов. – До встречи, – дрожащий голос сестры кажется Гуннхильдр миражом. Умчалась, как и не было. Секундная слабость, фантом, не больше – но Джинн и этого вполне достаточно. – До встречи, – ей только и остаётся проследить взглядом маршрут двух бьющихся в унисон девичьих сердец, пока тоска рвёт на лоскуты сердце. Наверх по лестнице Джинн поднимается механически. На автопилоте замечает знакомый подол винтажного платья, подходит к занятому Минчи столику – и падает в кресло. Мысли гудят потревоженным ульем, не оставляя и шанса спокойно осмыслить. – Она так выросла, – сахар давно уже растаял, но ложечка продолжает создавать кофейный вихрь, а голос Джинн продолжает хрипеть – как и всегда, когда его владелица не может совладать с собой. – Ей почти шестнадцать, конечно, она выросла, – большой палец заботливо гладит ладонь Джинн, а сладость голоса убаюкивает скребущих на сердце кошек. – Я понимаю, – отрешённо выдыхает Гуннхильдр, – я понимаю. Кофе обжигает язык. Сахар, так старательно размешанный, в очередной раз остался на самом дне. Как в жизни – за адской горечью следует до того приторная сладость, что зубы ноют, и горькое кажется спасительно привычным. Чужая ладонь настойчиво тянет пальцы, вынуждая переплести целый десяток, и одно это глушит хаотичный поток до разумных пределов. Горечь останется горечью. – А эта с ней, – Джинн неопределённо взмахивает ладонью, но Лиза догадывается и подхватывает неозвученный вопрос: – Это Розария, – бровь почти возмущённо дёргается, и Минчи не может удержаться от смешка, – нет, нет, милашка, что ты. Твоя малютка, конечно, копия старшей сестры во всём, но вот с Розой они действительно просто подруги, за это я ручаюсь. – Слишком много всего, – Гуннхильдр капитулирует, не справляясь с цунами информации за последние два часа. Солнце неуклонно ползёт к западу, а взгляд Джинн ползёт по знакомым улицам за стеклом. – Тебе надо отдохнуть, – Лиза кивает разом и невесте, и собственным мыслям, – тут есть недалеко местечко. – Идём, – Джинн ловит намёк с полуслова, легко вверяя судьбу в чужие руки. Если здесь ей позволено не быть ответственной за каждый вдох – она не станет глупить и отказываться во имя какой-то там гордости. Официантка приносит счёт – Лиза тянется к сумочке. – Я оплачу, милашка, – Джинн прикладывает карточку к терминалу ещё до того, как Лиза успевает договорить. Улыбается, помогая спутнице накинуть на плечи пальто: – Красивым дамам не пристало закрывать счета. – Почему тогда это делаешь ты? – Джинн давится неожиданным флиртом – и кислородом – и заходится глухим кашлем, пряча алеющие щёки воротом куртки. Победа остаётся за Лизой. Спускаться вниз легче – Джинн, по крайней мере, понимает, что идёт по ступенькам. Ладонь Минчи тянет её мимо выхода к стеллажам – и Джинн доверчивым зверьком идёт следом, вдоль пёстрых обложек и забавных кружек к стендам брелоков и прочего безобразия. – Я возьму для тебя, пожалуй, – задумчиво тянет Лиза, разглядывая открытку, – повесишь себе над кроватью. – «Гори, но не сгорай», – Джинн слишком хорошо понимает, что хочет сказать её невеста, но предпочитает прикинуться глупышкой. – «Гори, чтобы светить», – нараспев тянет Лиза, оплачивая покупку, – тебе бы не помешало это помнить, милашка. – Обязательно, – Джинн распахивает двери, и ударивший в лицо холодный ветер одновременно печалит и радует.

✿ ✿ ✿

– Ты сказала, тут недалеко, но мы идём уже третий час, – Джинн оглядывается, надеясь понять хотя бы примерно, куда нацелилась её благоверная. Но, увы, район незнакомый, район не тот. – Да-да, – отмахивается Лиза, крепче сжимая ладонь спутницы, – мы почти пришли, милашка. К тому же у нас неплохая прогулка, разве нет? Крыть нечем – Джинн и правда давно не выбиралась куда-то без обязательств. Да и новости они успели как следует обсудить, когда ещё удастся? – Я начинаю сомневаться, что у нас есть конечная цель, – с любимой всякая прогулка будет казаться чудесной, но темнеющее небо и чужие дома вокруг будят в Джинн обычно спящую тревожную волчицу. – Может быть, мы самураи, – Лиза смеётся, поправляя шарф, – но если ты настаиваешь, я посмотрю маршрут ещё раз. – Уж будь любезна. Минчи тянется в карман за телефоном, ловко набирая одной ей известный пароль и открывая карты. Добрые пять минут проходят в тишине, пока Лиза не то изображает бурную деятельность, не то правда изучает маршрут. – Давай вызовем такси, холодает, – Джинн скептически смотрит вперёд, не наблюдая цели их прогулки. Зато пьяную компанию видит очень хорошо – и сейчас, пожалуй, сожалеет о лазерной коррекции. Лучше б и дальше не видела. – Похоже, придётся помёрзнуть ещё, милашка, – по сжатым в тонкую линию губам спутницы Джинн угадывает: что-то не так. Пытается вчитаться в пестрящую рекламой открытую на смартфоне Минчи страницу, но ладонь в перчатке вынуждает отодвинуться: – Ты мне подбородком на плечо давишь, милашка. – Прости, – Джинн пристыженной кошкой отступает на полшага назад, почти неловко топчется на месте, не зная, куда себя деть. Лиза удерживается от закатывания глаз – эта игра в кошки-мышки случалась каждый раз. Как будто невыносимая Гуннхильдр не может оставить всю эту зажатость и робость в аэропорту вылета. Богиня, они вместе шесть лет, но каждая – всегда слишком короткая – поездка Джинн в Петербург превращается в «возвращение домой» во всех смыслах. Лиза вот считает, что стыд и совесть не помещаются в ручную кладь, а в багаж такое совсем уж неприлично сдавать. У Джинн мнение совсем иное, и Минчи вынуждена раз за разом заново переживать цикл оттаивания. Как будто в своей Германии её невеста совершенно забывает, что такое проявление инициативы и открытое выражение чувств. Тонкие пальцы поддевают локон, заправляя за ухо, и чужая хрипотца вкупе с близостью сбивает дыхание и ход мыслей: – Так что случилось? Может быть, думает Минчи, удерживая рвущееся с цепи самоконтроля сердце, не стоит сбрасывать милашку со счетов так быстро. Взметнувшаяся в воздух ладонь в перчатке указывает на огоньки вдалеке: – Твой дом там, – светлые брови ползут вверх, но Лиза опережает вопрос, – на том берегу. Второй час уже, дорогая. Почти забавно наблюдать скрип шестерёнок в чужой голове. Джинн не видит со стороны, но чувствует настигающее цунами понимания. Вот же чёрт, она совсем забыла про мосты. Матушка будет волноваться, это наверняка. Отец, конечно, не скажет ни слова, даже если узнает – сделает вид, что всё, что касается старшей дочери, не имеет к нему отношения. Как же она устала от всего этого… – Досадно, – Минчи не сводит глаз со спутницы, стараясь угадать уместность сбивающей градус напряжения шутки, и, не заметив переизбытка тревоги во взгляде, позволяет себе улыбку, – но, к твоему счастью, милашка, я живу на этой стороне. Лиза совсем не выглядит огорчённой, а Джинн знает свою ненаглядную слишком долго, чтобы купиться на напускную печаль. Приступ удушливой паники уносит северный ветер, оставляя даже не злость, а так, тень сердитости. Уж Минчи-то прекрасно помнит график развода мостов. – Ты специально. – Должна же я была как-то избавить тебя от бесконечных дел, милашка. Хотя знаешь, – и хитрый прищур зелёных глаз не сулит ничего хорошего, – одно всё же осталось. Маленькое дельце, пустячок. Ты ведь не откажешь своей невесте, дорогая? Окрестив так вовремя погасший фонарь знаком судьбы и избавив себя таким образом от возможного чувства вины за неосторожность, Джинн тянет тяжёлый воротник пальто. А губы у Лизы мягкие, и пахнет от неё чаем и сладостями, и это тоже не меняется из раза в раз.

Добро пожаловать домой, Джинн Гунхильдр.