Закатники

Ночью комната утонула в полумраке. Единственным источником света была узкая полоска луны, пробивавшаяся сквозь щель в фусума — она ложилась на пол бледной дорожкой, разрезая комнату на неправильные фигуры. «Но и этого света скоро не станет» Где-то вдали, над соседними горами, ворочалась гроза. Еще утром она звучала почти мурчанием шелестящих облаков, отдаленно, едва заметно. Сейчас же раскаты грома подкрались ближе, готовые обрушить все свое великолепие на крошечные острова, восхваляя вечное величие Райден Эи. Люмин лежала на футоне и смотрела в потолок. Воздух стоял тяжёлый, спёртый — не спасало даже приоткрытое окно. Тёмные балки терялись где-то в вышине, и казалось, что комната давит, сжимается, не даёт вздохнуть. Тяжело. Рядом посапывала Паймон. Разгоряченная водой и любовью к пьянящим фиалковым дыням, фея раскинулась на своём футоне, раскинув руки и ноги в разные стороны — занимала места больше, чем позволяли её размеры. «Как можно так сладко спать в этой духоте?» Она перевернулась на бок. Подушка пахла травами и благовониями — резковато, приторно. Запах въедался в волосы, в кожу, в мысли. Гром грянул ближе. Гроза приближалась. Где-то за стеной скрипнула половица. Кто-то тоже не спал? Или просто старый дом вздыхал во сне, вторя надвигающейся стихии? В темноте пахло тревожно. И одиноко. Невыносимо. Девушка поднялась со своей постели и накинула сброшенный ранее в углу белоснежный юката. Всегда белый. Как памятник ее постоянству. Она потянулась к своему рюкзаку, но на середине пути остановилась. Она оставила новый костюм в Нод-Крае. Да и кому она собиралась его показывать? «Интересно, что там на улице?» Путешественница осторожно выскользнула из комнаты, направляясь в сторону выхода к купальням, на ходу завязывая юкату. Накатывало раздражение – кто придумал такое количество завязочек? Этот человек вообще пытался надевать его на скорость? А если пожар? «Не боятся владельцы подобных мест, что когда-нибудь милость их Архонта в виде многовольтной вспышки уничтожит их единственный бизнес?» Сделав еще несколько шагов, Люмин оказалась у двери. Но не у онсена, как она предполагала, а у комнаты Тартальи. Сквозь тонкие бумажные стены пробивался тусклый свет от лампы, отбрасывавший длинные, искажённые тени. Люмин замерла. Как она могла заблудиться в трех дверях? Надо возвращаться. Ноги сами сделали шаг по направлению к комнате. Еще шаг. Если постучать, он ответит? «Вернись сейчас же» Он там... один? "А что ты ему скажешь?" Еще шаг. Три коротких удара. Раз. Два. Три. Тишина. "Вот и хорошо. Пора возвращаться" Дверь открылась. Тарталья облокотился о косяк, лениво поправил сползающую полу темно-зеленой юкаты. — Ночь. Луна. Одинокая девушка стучится в комнату одинокого мужчины, — он задумчиво, почти лениво, посмотрел на неё. — Похититель Сокровищ после встречи с тобой менее избит, чем это клише из паршивых женских романов. Я надеялся, что ты придумаешь что-то поинтереснее. — Загляну на вечерок с бродячим цирком? — мгновенно разозлилась Люмин. Предательские ноги, принесшие ее сюда против ее воли, мгновенно подверглись тысячам мысленных проклятий. – Бродячий цирк – это в соседние комнаты. Тома спит через две двери, Ёимия – через три. Где Паймон ты, наверное, и так знаешь. – Откуда ты знаешь, что они спят?  – Тома храпит так, что потрясывает стены, – Тарталья поднял вверх палец, призывая к тишине, и тут же словно по команде из соседней комнаты раздался раскатистый басовитый храп. – Уработался бедняжка. – А Ёимия? Сам укладывал? – не удержалась Путешественница. – Уверен, она справилась и сама, – равнодушно пожал плечами Чайльд. – Так что, будешь заходить? Или ты так «просто мимо проходила»? – Я, пожалуй, пойду. – Нет уж, заходи, раз проделала такой путь… – Тарталья чуть выглянул из комнаты и подсчитал, – в три двери. Только давай без допросов про Ёимию, на сегодня лимит исчерпан. Люмин хотела сказать что-то еще, но вместо этого протиснулась в комнату мимо Чайльда и замерла. Воздух здесь был другим — не спёртым, как в её комнате, а влажным, с примесью озона от надвигающейся грозы, но все еще наполненным удушливым запахом трав. Окно было распахнуто настежь, и ночной ветер шевелил края бумажных створок, заставляя лампу на столике нервно вздрагивать. В углу комнаты был расстелен футон. Бельё на нём сбилось в полном беспорядке — одеяло скрутилось жгутом, подушка валялась на полу. Люмин внутренне улыбнулась – это было очень похоже на Тарталью. В противоположной стороне, у низкого столика, горела лампа. Это ее свет видела Люмин из коридора. Её тёплое, неровное пламя выхватывало из темноты разбросанные бумаги. Они лежали веером — исписанные свитки, какие-то карты, обрывки с оттисками печатей. — Долго будешь стоять? — раздалось сзади. Путешественница вздрогнула, и неопределённо махнула рукой то ли в сторону рабочего стола, то ли в сторону постели. – Не спится? – Работаю. – Фатуи работают даже на отдыхе? – Прерываемся только на массовые убийства и массаж. Присаживайся. Люмин задержалась взглядом за столик чуть дольше, чем сама рассчитывала. Секретные документы самой закрытой организации в Тейвате. Тарталье наверняка поступали только самые важные сведения со всех его уголков. Может быть, в них есть что-то... Девушка отвернулась, боясь даже надеяться. Ночная гостья осторожно опустилась на край футона, запоздало подумав, насколько прилично было садиться, буквально, на его постель? Тарталья уселся рядом с рабочим столом, подтянув к себе одну ногу и облокотившись на нее локтем. Полы его юкаты слегка приоткрылись, обнажая острые, как лезвия, ключицы и крепкую мужскую грудь. Казалось, он еще больше окреп после их последней встречи. В Лунном свете в своих зеленых одеждах, так ярко контрастирующих с огненными волосами, юноша выглядел так, словно сошел со страниц легких романов издательства Яэ. Опубликуй Мико подобное, книги с полок разлетались бы за одно мгновение. Пауза затянулась. – Ты заглянула каяться или пошпионить? – прервал тишину юноша, когда поймал короткий взгляд Люмин на документы. "Каяться?" – Не думаю, что там есть что-то интересное. Тут обокрали сироток, там обидели котенка – вот твой примерный уровень. "Каяться, значит. Кушайте, не обляпайтесь". Издевательски медленным движением руки Тарталья взял со стола самый потрепанный из свитков, обугленный с краю, даже в сумрачном свете на нем была видна огромная красная печать, и прочитал: – Две недели назад в районе леса Тинзю была замечена необычная активность Ордена Бездны. Несколько магов во главе с невысоким мужчиной со светлыми волосами, завязанными в косу, – Люмин вздрогнула, – разыскивали некий артефакт... Чайльд выразительно замолчал и театрально вздохнул. "Невысокий мужчина... Орден Бездны" – Позволь... Посмотреть... – Люмин казалось, что она забыла, как дышать. – Ты даже не извинилась за нанесенные мне душевные раны, но просишь помощи? - Предвестник покачал головой. — Это так у вас героев принято? - Пожалуйста, - просипела Путешественница. Духота навалилась на нее всем своим весом, дурманя травяными запахами и нотами разливающейся за окном грозы. Тарталья замер и смерил ее долгим внимательным взглядом. — Это секретные документы, ты в курсе? – он протянул ей смятый лист. – Теперь тебе на 5 лет запрещен выезд из страны. Люмин осторожно взяла свиток и пробежалась глазами по строкам. Информации было совсем немного. "Две недели назад... Мужчина... Артефакт, предположительно до-Каэнри’ахского происхождения... По легенде связан с аномалиями артерий земли и Ирминсулем... В некоторых источниках упоминается как оружие Астарот, позволяющее искривлять время и пространство… Мужчина исчез бесследно после часа наблюдений… на земле остались руны на неизвестном языке" Бесследно. Вот и все. – Спасибо. – Не за что. Повисла долгая, тяжелая тишина. Свет Луны, почти проиграв битву с грозовыми тучами, еще пробивался в комнату. Где-то далеко еще стрекотали цикады. Тарталья встал из-за стола и подошел к открытому окну, смотря в темноту ночи. Его силуэт расчертил разряд молнии. Как в плохих книгах о чудовищах. – Найдется, – тихо проговорил юноша, неуверенно потрепав свой затылок, взлохмачивая и без того растрепанные волосы. – Да. Конечно. Тишину разорвал очередной раскат грома, словно кто-то в небесной канцелярии решил покатать огромные валуны. Еще одна пауза. Тяжелая, липкая. Люмин сидела на чужом футоне и смотрела на свои руки. Тяжело дышать. — Сходил на массаж? — вдруг спросила Путешественница. Тарталья обернулся. Посмотрел на неё долго. Потом его губы тронула улыбка — криво, без веселья. — Люмин, ты серьёзно? — 500 моры. Ты ушёл проверять. Стоило оно того? — Я ушёл, потому что мне надоело, что ты смотришь на меня так, будто я тебе изменяю. — Если бы вместо меня пришла Ёимия, ты бы открыл ей, разве нет? — Ты пришла — и я открыл, — резко бросил Чайльд, полный праведного возмущения, но тут же смягчился, — Все места заняты. Свободных кресел нет. — Мне уйти и освободить? —Тебе обязательно пытаться подложить под меня другую женщину, с которой я просто перекинулся парой слов? — он сел напротив нее, близко, почти касаясь ее коленей своими и уперев лицо в сложенные пальцы. — Без этого не разобраться со своей фрустрацией? — С какой еще фрустрацией? Он загнул пальцы: — С тем, что я — Фатуи. С тем, что твой образ рыцаря в сияющих доспехах не предусматривает отношений с драконом, пока ты пьешь на брудершафт с медведями. С тем, что проще попытаться сбагрить меня своей подруге, чем извиниться. И с паранойей, которая сейчас сидит у тебя в голове и рисует картинки, как я сплю с Ёимией. — Я не рисую картинки. — А кто сейчас сидит и сверлит меня взглядом? — усмехнулся он. — Я прямо вижу, как ты прокручиваешь в голове сцену: «А вдруг они...» — Заткнись. — Не хочешь слышать правду? — он склонил голову. — А она простая. Я — Фатуи. Да. Я не буду извиняться за то, кто я есть. И еще, занесите в протокол допроса, пожалуйста: если бы я хотел каждую женщину, которую бы считал красивой, как ты меня тут пытаешься виноватить, мне некогда было бы работать. Люмин сжала губы. Ей хотелось бросить ему в лицо что-то вроде: «Значит, много красавиц вокруг тебя крутится?» - но ей стало тошно от самой себя, и она сдержалась. — Я пришла извиниться, — выдохнула она. Тарталья поднял бровь: — Неужели? — Мне жаль, — сказала она, пытаясь справиться с тем, как вина сдавила горло. — Что я тогда... у костра. Что молчала. Что не написала. Он смотрел на неё долго. Очень долго. — И всё? — А что ты хочешь услышать? — Не знаю. Что твоя паранойя – только у тебя в голове и на самом деле ты придумываешь проблему там, где ее нет, чтобы не замечать там, где она неоновой вывеской горит? — Я не виновата, что ты Фатуи, — огрызнулась она. — Не виновата, — он кивнул. — А я не виноват, что ты с этим жить не можешь. Тишина. Громыхнуло совсем близко — молния расколола небо где-то над самым рёканом. На секунду комната осветилась призрачным светом, и Люмин увидела его лицо — усталое. Но он все еще смотрел на нее. Она не знала, чего она хочет больше: чтобы он не отворачивался или чтобы больше никогда так не смотрел. — Знаешь, что самое смешное в твоём брачном агентстве? — спросил он, когда гром стих. — Что? — Клиентка сидит передо мной, а пытается продать мне другую. — Он усмехнулся. — Ты или гениальный продажник, или просто... не знаю. Люмин фыркнула. Невольно. — Улыбнулась, — заметил он. — Прогресс. Я уж думал до конца дня ты все-таки просверлишь во мне дыру. Пауза. Дождь усилился, ветер рванул в окно, заставляя лампу вздрагивать. Чайльд поднялся со своего места, прикрывая распахнувшиеся настежь бумажные створки, в которые тут же забарабанил дождь. Люмин наблюдала за его медленными движениями и чувствовала, как ее захлестывает тоска. — Всё ещё хочешь уйти? — спросил Чайльд тихо, когда молчание, длившееся целую вечность, начало давить на виски. Люмин молчала. Смотрела на него. На его руки. Он стоял перед ней в неверном свете лампы, и она вдруг поняла, что единственное, что она хотела – это не уходить. — Нет, — сказала она. Он замер. — Что? — Не хочу. Тарталья смотрел на неё долго. Очень долго. Потом усмехнулся — тихо и почти нежно. — Тогда иди сюда. Путешественница осторожно встала со своего места и протянула ему руку. Лампа на столе печально всхлипнула, свет ее стал еще более тусклым, истратив почти все топливо. Комнату озарила еще одна вспышка молнии. Люмин почувствовала прикосновение теплых пальцев к ее щеке. Очень осторожное. Они проскользили по ее скуле, убрали прядь волос за ухо и чуть задержались на нежной коже сразу под ямочкой у самой их кромки. Вторая рука поймала протянутую ладонь и мягко переплела их пальцы. Шепот Тартальи раздался прямо возле ее губ: – Я больше не буду спрашивать разрешения. Люмин замерла. На секунду — всего на секунду — она могла остановиться. Уйти. Вернуться к Паймон, ко всему, что было правильным. – Не нужно. Девушка поднялась на носочках и сама прильнула к его губам в поцелуе. Губы Тартальи оказались точно такими, как помнила Путешественница: сухими, но мягкими, со вкусом спелых закатников. Но изменился сам поцелуй, он больше не был нетерпеливым и требовательным, теперь юноша прикасался к ней осторожно, почти трепетно, и от этого внутри у Люмин, прямо в груди, разливалось что-то горячее. Это чувство было почти невыносимым. Ей казалось, что комната накренилась, как палуба судна, попавшего в шторм. Путешественница схватилась за полы изумрудной юкаты, пытаясь хоть на секунду удержаться на ногах. Руки Тартальи блуждали по ее телу, неторопливо, изучающе, разительно отличаясь от себя полугодовой давности. Он провел ладонями по спине, прижал к своему горячему, сильному телу, соскользнул чуть ниже к изгибу ягодиц... Язык мягко толкнулся в ее рот. Мало. Нужно больше. Слишком медленно, слишком осторожно. Ей нужно было злее, яростнее, отчаяннее, она знала, что делать со страстью Тартальи, но совершенно не знала, что делать с его нежностью. Он сбивал ее с толку, заставляя теряться и не находить выхода. Все это было слишком. Девушка неровно вздохнула, пытаясь прижаться к нему сильнее. Хоть бы он понял. "Пожалуйста" Тарталья, кажется, уловил изменения в ее настроении, и порывисто подхватил ее под бедра, задрав по ногам ее узкие одежды, заставляя обвить его талию, и в два движения оказался рядом с разложенным футоном. Еще мгновение и Люмин обнаружила себя на полу, сидящей на бедрах Предвестника. Тарталья облокотился о тонкую стену и с присущей ему привычной для нее нетерпеливостью сжал бедра девушки сквозь складки бесконечных одежд. Люмин отстранилась от юноши на секунду, чтобы посмотреть на него. В тусклом свете гаснувшей лампы, со смятой изумрудной юкатой, Тарталья выглядел вызывающе красивым. Она видела его обнаженным сегодня днем, но сейчас, с ней, когда он смотрел на нее своими затуманенными почти черными глазами, он заставлял ее чувствовать то, что она не чувствовала раньше – причудливый коктейль из страха, нежности и возбуждения. Ей захотелось поскорее снять с него все, что мешало почувствовать его самой кожей. – Я все еще Фатуи, – уточнил Тарталья, позволяя Люмин спустить с его плеч ткань. Пальцы девушки скользнули по шрамам на открывшейся груди. Слишком много шрамов. Как он получил их? Девушка прижалась к одному из них – тонкой полоске под ключицей – осторожным нежным поцелуем. Тарталья вздрогнул. – Я знаю. – И я все ещё буду Фатуи, даже если ты меня разденешь, – продолжил он. – Знаю. – И когда разденешься ты, это тоже не изменится. – Ты можешь уже заткнуться? – Просто хочу быть уверенным, что ты не вспомнишь об этом случайно и не решишь в этот раз воткнуть мне кинжал под ребро. – Я не взяла с собой оружие. – Как непредусмотрительно с твоей стороны, – улыбнулся Тарталья ей в губы. – Можешь взять мое, я не против разнообразия, - и дернул ненадежно завязанные пояса на одежде Люмин. Тонкая хлопковая ткань сползла с ее плеч, зацепившись на сгибах локтей. Теперь пришла очередь Тартальи смотреть и под этим взглядом Люмин замерла, моментально смутившись. Еще никогда на нее не смотрели так. Чайльд жадно блуждал взглядом по ее ключицам, опустился ниже, к открывшейся обнаженной груди, проследовал к талии и запутался в складках юкаты, сбившейся у ее бедер. Люмин не знала, от чего у нее закружилась голова: от духоты или от концентрированного восхищения во взгляде Тартальи, когда он вернулся к ее глазам. – Что? – прохрипела она, не в силах выдержать тяжесть этого взгляда. Тарталья не ответил. Вместо этого он накрыл ее губы очередным жарким поцелуем и обхватил ладонями ее ягодицы под сбившимся на талии хлопком. Он подтянул ее выше на себе, и она почувствовала, как твердеет под ней желание Тартальи. Она не смогла не отметить, что природа и тут его щедро одарила, и от этой мысли между бедер стало жарко. Было ли в нем хоть что-то не идеальное? Кроме того, что он Фатуи. Путешественница двинула бедрами в нетерпении, пытаясь прижаться к нему еще плотнее и юноша сдавленно выдохнул. Чайльд оторвался от ее губ и Люмин в одну секунду оказалась прижатой лопатками к футону, а он навис сверху. Она завороженно смотрела, как он торопливо избавляет ее от остатков уже исключительно символически накинутого хлопка, чувствуя себя героиней того самого паршивого женского романа, как вдруг он усмехнулся: – Кто же носит нижнее белье под юкатой, Люмин, – проговорил Тарталья, подцепив пальцами края тонкой ткани. Флер романа растворился, не успев даже развернуться в полную мощь. Захотелось его пнуть. – Тот, кто не хочет, чтобы ее застали нагишом в коридоре? – огрызнулась девушка, позволяя последней одежде проскользнуть по ее бедрам. – Принято. Впрочем, даже если бы и нет, у Люмин больше не было сил на то, чтобы препираться. Тарталья прильнул к нежной коже под ключицами губами и проскользил ими ниже, намереваясь, похоже, изучить каждый ее изгиб. Он него пахло тяжелым, сладким запахом трав вперемешку со свежим бризом соленого моря и озона. Этот запах пьянил. Ей казалось, что он окутал ее и проник в каждую клетку тела. Помогая себе осторожными внимательными ладонями, юноша ласкал ее грудь, сжимал, оглаживал языком особенно чувствительные соски. Везде, где он прикасался, Путешественницу словно било током. Юноша спустился еще ниже, отметил губами ее ребра, живот, поцеловал осторожно каждую из тазовых костей и одним уверенным движением раздвинул ее стройные бедра. Люмин в нетерпении задержала дыхание, тяжело и глубоко дыша, глядя, как Чайльд устраивается между ними. Он встретился с ней взглядом, прижимаясь щекой к внутренней стороне ее бедра, и улыбнулся совершенно невинно и распутно одновременно. Удивительно, как улыбка может быть такой. Тарталья дразняще медленно поцеловал ее бедро, не торопясь обращать внимания ни на что другое. Очень медленно он опускался ниже, еще ниже, Люмин нетерпеливо всхлипнула, не ожидая от себя сама, и непроизвольно потянулась пальцами к жаждущим чувствительным местам, чтобы хотя бы немного снизить сводящее с ума напряжение, но была тут же остановлена свободной ладонью. – Ты куда-то торопишься? – усмехнулся Тарталья, оставляя очередной влажный поцелуй внизу ее живота. – Если ты сейчас ничего не сделаешь, клянусь, я… Но Люмин не успела договорить. Влажный язык прикоснулся к ее пылающей промежности, и она сдавленно простонала, сразу же зажав себе рот ладонями. Она совершенно не собиралась всех соседей посвящать в то, чем занималась в комнате у Предвестника. Пытаясь ухватиться за края реальности, Люмин потянулась рукой вниз, запуская пальцы в растрепанную рыжую шевелюру. Не помогло. Почувствовав одобрительное поглаживание тонких пальцев, парень принялся ласкать Люмин с еще большим усердием, ритмично оглаживая языком ее там, где ей сильнее всего хотелось. Ритмично. Мягко. Невероятно правильно. Люмин почувствовала, как нарастающее удовольствие, накатывающее волнами под умелым языком, становится почти невыносимым. Она непроизвольно приподняла бедра навстречу ласке, пытаясь получить еще сильнее, еще больше, еще совсем чуть-чуть… И разочарованно выдохнула, когда Чайльд оторвался от нее и приподнялся, запечатлевая жаркий поцелуй на ее губах. Удовольствие, почти обрушившееся на нее лавиной, отступило на шаг. – Ты… - выдохнула Люмин. Он специально это сделал. – Тебе понравится, обещаю, – Тарталья оставил еще один жаркий примирительный поцелуй на ее губах и отстранился, освобождая себя от всей оставшейся одежды. Люмин приподнялась на локтях, разглядывая тренированное тело Предвестника, чувствуя, как отступившее наваждение накрывает ее с новой силой, как ее тут же уронили на лопатки, подтягивая за бедра к себе. Люмин вдруг почувствовала себя неуютно, ей показалось, что она тоже должна сделать… что-то. – Подожди, – слова слетели с ее губ быстрее, чем она успела подумать. И что она хочет ему сказать? Тарталья остановился и мазнул затуманенным, полным желания взглядом по раскинувшейся на футоне девушке. – Люмин, если ты еще раз меня отошьешь, я уйду в монастырь, – предупредил Чайльд, когда она приподнялась на коленях и протянула тонкие руки к его шее. Парень с готовностью прижал ее к себе, встречая осторожный поцелуй. И выглядел совершенно сбитым с толку. Люмин прижалась к горячему, сильному телу, и скользнула рукой по твердому члену, услышав сдавленный вздох. – Разве тебе не хочется, чтобы я тоже?.. – прошептала она, и прижалась губами к бьющейся на шее венке. Тарталья, вопреки ожиданиям, вдруг рассмеялся вместо того, чтобы биться в предвкушении и экстазе, и Люмин в очередной раз за сегодняшнюю ночь оказалась лопатками на футоне одним мягким движением. – Не сегодня, – хрипло проговорил Тарталья и снова подтянул ее к своим бедрам. Он прижался своим твердым членом к трепещущим, не получившим своей разрядки, складкам, и Люмин разом покинули все мысли. Тарталья склонился к ней, в последний раз прижался к ней поцелуем, горячо и влажно, проталкивая нетерпеливый язык между ее губ, и отстранился. А после толкнулся, сразу, без излишних сантиментов, и это было именно то, что нужно Путешественнице в эту секунду. Уверенное движение, на грани боли и удовольствия. Он сразу задал резкий, быстрый темп, держа Люмин на весу на своих руках, будто она совсем ничего не весит. Тарталья вбивался в нее и с каждым движением Путешественница чувствовала, как ее по новой накрывает сконцентрированным первобытным удовольствием. Да… именно так. Люмин хотелось еще сильнее, еще ближе, она потянулась ладонью к лицу Тартальи, и он наклонился, накрывая ее тело своим. Путешественница плотно обхватила его талию бедрами и заскользила пальцами по спине вдоль лопаток. Еще теснее, еще сильнее, быстрее, лучше, Люмин потерялась в ощущениях, позволяя Тарталье еще нарастить темп и проникать в нее еще глубже. На особенно сильном толчке, когда удовольствие стало особенно острым, почти болезненным, девушка впилась ногтями в горячую кожу на спине Чайльда, и услышала, как тот зашипел, на грани слышимости. Она попросит прощения за это позже. А сейчас она могла только ловить ртом воздух, чувствовать беспорядочные поцелуи на лице, плечах, шее, и ощущать, как все ее желания сейчас концентрируются там, где соприкасаются два горячих тела. На очередном резком, нетерпеливом, полным напряжения толчке, Люмин прошило от затылка до самых кончиков пальцев, взорвавшись невыносимым удовольствием, и она выгнулась в спине, задыхаясь в немом стоне. Перед глазами плясали темные пятна. Чайльду хватило еще несколько движений, чтобы последовать за ней и излиться ей на живот. Она лежала у него плече, совершенно разморенная и обессиленная, и тяжело дышала ему в такт. За окном завывал ветер и дождь бил по крыше рёкана. Сейчас, когда между ними не осталось ничего, кроме близости и отголосков угасающего наслаждения, ей не давал покоя один вопрос. Надоедливый и раздражающий, звучащий комариным писком где-то на задворках сознания. Люмин сосредоточенно засопела. Ей непременно нужно его задать, но… – Что? – спросил Чайльд, когда его дыхание полностью выровнялось. – Что – что? – Ты хочешь что-то сказать, – подтолкнул он, убирая с влажного лба девушки налипшие пряди волос. – Надеюсь, это то, что я был невероятно хорош. – Куда подевалась вся твоя скромность? – Не знаю таких слов. Так что ты хочешь сказать? – Там, в онсене... – наконец, сдалась Люмин. Ей нужно было спросить. Необходимо, – Ёимия... Тарталья обреченно выдохнул. – Да Архонты ж тебя раздери, Люмин... Опять? Что я еще должен сделать, чтобы тебя уже отпустило? – Заткнись, – она ущипнула его за бок. – Дай мне договорить. – Ну? – Ты трогал ее татуировки, зачем? – эта мысль не давала ей покоя с той самой минуты, когда она увидела их вдвоем в воде. Она не была уверена, что хочет знать ответ, но он был ей нужен, каким бы он не был. – Чжун Ли хочу себе на всю спину набить, – хмыкнул Тарталья и тут же получил еще один болезненный щипок. – Ладно, ладно, сдаюсь. В недавнем походе один из Застрельщиков жаловался, что он сделал татуировку, но что-то пошло не так: она не заживала, как положено, и контуры частями повредились. А еще он сказал, что структура кожи, кажется, изменилась. – И? – И у меня нет татуировок, поэтому я спросил у Ёимии, что это могло быть. Она рассказала, как ухаживать за рисунками и предложила попробовать потрогать их, чтобы понять, что кожа там абсолютно такая же, как и везде. Люмин замерла, пытаясь переварить этот странноватый рассказ. – И все? – она с сомнением посмотрела в глаза Предвестника. – И все. – Но ведь... Трогать ее было не обязательно? Тарталья вздохнул и перевернулся, положив руку на обнажённое девичье бедро. Тепло его ладони приятно грело кожу. Он пристально посмотрел на нее. – Люмин, вспомни об этом разговоре, когда в следующий раз будешь садиться за стол с Варкой. – А причём тут Варка? – не поняла Люмин. – У него нет татуировок. Вроде. – При том, что совсем не обязательно целоваться с мужчиной каждый раз, когда хочешь с ним выпить, – терпеливо пояснил Тарталья и прикрыл глаза. – Все, спи. Люмин думала, что не сможет заснуть. Слишком много мыслей роилось у нее в голове. Но стоило ей пригреться на узкой постели рядом с Тартальей, как она мгновенно провалилась в сон. *** Ночь едва начала сдавать свои позиции. Гроза уходила за горизонт, оставляя после себя влажный воздух и первые робкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в фусума. В окно задувало утренней прохладой, смешанной с запахом мокрой земли и соли. Люмин не спала. Она слушала. Тарталья собирался хаотично, будто не мог решить, за что хвататься в первую очередь. Половицы скрипели под его шагами — он то подходил к окну, то возвращался к столику, то снова к двери. Щёлкали ремни, звенели пряжки. Он стряхивал с формы несуществующие пылинки, поправлял воротник, хватался за перчатку — и снова откладывал, чтобы проверить, всё ли взял. Чертыхнулся, когда попытался натянуть перчатку, а она не лезла. Снова дернул ее и снова выругался. Стих. Люмин задержала дыхание. Она знала – в этот момент он прислушивался к ней, проверял, спит ли она ещё. Одежда зашуршала снова, уже дальше от футона, видимо, решил, что спит. — Собираешься сбежать, не попрощавшись? — спросила она тихо, приоткрывая один глаз. Тишина. Потом он обернулся. — Ты не спишь. — Ты шумишь. Он усмехнулся, подошёл и сел на край футона, поправляя застёжки на сапогах, протерев их от дорожной пыли. — Надеялся, что ты проснёшься. Чтобы не пришлось оставлять тебе вещественных доказательств. Люмин приподнялась на постели, укутываясь в смятые простыни. Утренняя прохлада прикоснулась к ее рукам, отправив вдоль позвоночника мурашки. — Каких доказательств? — Ну, знаешь, — он развёл руками. — Записок, полных пылких признаний. — Значит, уходишь? – Люмин сонно наблюдала за тем, как Тарталья встает с футона и оглядывает комнату, вспоминая, все ли он взял. — Мне нужно к обеду быть в порту Рито. Оттуда сегодня отходит последний корабль до Снежной на этой неделе. Если пропущу — следующий только через семь дней. Царица не слишком жалует тех, кто задерживается на заданиях. Люмин молчала. Смотрела, как он возится с формой, как поправляет воротник, как хмурится, хлопнув себя пару раз по карманам. И когда он резко наклонился за луком, из нагрудного кармана куртки, небрежно брошенной на плечо, выскользнул и упал на пол мятый бумажный прямоугольник. Путешественница машинально подняла его. Билет. Он переливался голубым и серебристым, украшенный тончайшими узорами сакуры и сверкающей изморозью. Интересный способ указать, что билет предназначен для отправления в Снежную. Вечерний рейс. — Ты потерял, — девушка протянула ему смятый билет. Тарталья на секунду задержался взглядом на смятом клочке бумаги в руках Люмин и вдруг усмехнулся: — Это мусор. Выкини. — Тебя не посадят на корабль без него, — непонимающе пробормотала Люмин и внимательнее рассмотрела серебристые буквы на белой бумаге. Вчерашнее число, – Ты... не уехал вчера? — Не уехал. — Почему? Он взял билет из её рук, скомкал ещё сильнее — так, что бумага хрустнула, — и сунул обратно в карман. На лице его ненадолго застыло неопределённое выражение, а потом улыбнулся — по-настоящему, легко и свободно — Встретил тебя. Решил рискнуть. Холодный воздух из приоткрытого окна пробежал по спине, коснулся шеи, поднялся к затылку. Люмин натянула простыню выше, до подбородка. И молчала. — Значит, Фатуи зовут? – наконец, проговорила она. — Зовут. Он не смотрел на неё, поправляя пряжку на поясе. Тишина растянулась, наполненная только шумом ветра за окном и скрипом половиц под его ногами. — Тарталья... мы можем завтра стать врагами. Что ты будешь делать, если нам придётся биться? Предвестник расплылся в совершенно ребяческой улыбке и подошел к футону, где осталась сидеть Люмин. Сейчас она могла заметить, что после бессонной ночи под его глазами пролегли темные тени. — Что ж... это будет славная битва, — почти мечтательно протянул парень и поправил перчатку. — Если что, бей слева. У меня тут всегда броня слабее. Люмин усмехнулась: — Я смогу тебя победить и без твоих подсказок. — Проверим, – в ответ усмехнулся Тарталья и легонько щёлкнул её по носу. Люмин недовольно сощурилась, но Чайльд уже этого не увидел. Он подкинул лук, ещё раз перекинул из руки в руку, проверяя, всё ли на месте, и направился к двери. Остановился. Пальцы легли на деревянную створку, но он не открывал. Стоял, глядя на дверь, и молчал. Люмин замерла в ожидании. — Люмин. — Да? — Постарайся всё-таки не стать врагом для Снежной. — А ты постарайся не стать погибелью для всего Тейвата. — Только если он не будет сам нарываться. Она невольно ухмыльнулась. Он все еще медлил в дверях. — Слушай... — его голос приобрёл лёгкую хрипотцу и стал тише. — Когда вся эта мышиная возня закончится. Ну, знаешь, все эти противостояния с Селестией, потерянные братья, перекраивание основ всего мира... Он замолчал. Пальцы скользнули вниз по деревянной створке двери и снова замерли. — Тогда, при встрече... ты меня поцелуешь? Он не оборачивался. Ждал. Люмин молчала. И медленно, не спеша, на её лице расплылась теплая улыбка. Он стоял спиной, но, кажется, почувствовал. Медленно обернулся. Увидел её улыбку — и лицо его осветилось. Он улыбнулся в ответ — широко, открыто, без тени привычной маски Предвестника. Будто в комнате стало светлее. — Так и знал, – он махнул рукой — легко, небрежно, как умеет только он. Дверь с глухим стуком закрылась. За ней стихли шаги — сначала чёткие, уверенные, потом тише, дальше, пока не растворились в утренней тишине. Люмин не провожала. Просто сидела на футоне, кутаясь в простыню, смотрела в едва приоткрытое окно и встречала новый день. Там, за горизонтом, светлело небо.