человек Империи

      Калеб живет в Империи.       Калебу — подростком еще — инспектор Войд говорит, что в Империи хорошо.       Калеб считает, что в Империи отвратительно.       Калеб в ответ огрызается, щелкает зубами у чужой руки, не зная, как реагировать еще, кроме как кусать руку, которая кормит, как говорит Войд, а ему суют бутылку — и утверждают, что зря он ищет это «лучше», не будет его.       Калеб не спит ночами, думает о родителях, которые погибли по вине все той же Империи, о сестре, которая наверняка его то ли не помнит, то ли искать будет, то ли умрет следующей — то ли все вместе; он не плачет, нет, Войд за это ругать будет снова, скажет, что Калеб размазня — а люди Империи такими быть не должны.       Калеб пьет паршивый Имперский виски, что приносят едва ли не как часть рациона и что хорошо справляется со всем кругом, включая такие же паршивые мысли, учится выполнять бумажную работу, портит за компьютером зрение и склоняет голову перед Войдом не из уважения, но из необходимости — и в его душе все еще горит бунтарский огонь, который бы жег Империю, но пока только его греет.       Калеб… есть. и это, кажется, главное — потому что пока есть огонь, есть надежда.

^ ^ ^

      у Калеба должность, с которой только до Главного Секретаря расти, потому что никто, никто другой никогда не станет при его жизни Инспектором, кроме Войда, который со своими титановыми апгрейдами, которых с каждым годом все больше, бессмертным кажется.       у Калеба под рукой всегда бутылка виски, импланты под глазами, которые блестят в искусственном офисном свете, кресло в кабинете, в котором лишь один человек помимо него самого, и пачка сигарет в ящике стола.       у Калеба нет никого. Кейт он нашел, но не связывается, нет, опасно, страшно, Кейт, кажется, живет нормальной жизнью, ей не нужен брат, что частью Империи уже потихоньку становится; слыхал он, как с кем-то из Наблюдателей, если не со всеми, Войд болтает про шестеренки, и да, это он.       Калеб — шестеренка. вот кто он. но шестеренка расслабленная, расхлябанная, которая сорваться может при желании да важную цепь разорвать; и он думает, что вот быть может, быть может…       Калеб много думает. и мало сделать может — потому что чувствует холод рук Войда на горле, что в любой момент может коснуться — и жизнь закончить враз.       его, Калеба, прервать существование — жизнью это все не назовешь.       у Калеба, правда, иногда есть Кавински. так. изредка. раздражающий Наблюдатель, с которым у него хороший секс, виски получше и сигарета одна на двоих на рассвете в разъебанной в хлам квартире Кавински.       Калеба от Кавински тошнит, он его бесит, но все равно они видятся постоянно — да хоть перед кабинетом Войда сидят вдвоем с разницей в одно сиденье, хоть Кавински под ним вдавлен в матрас, хоть они вдвоем пьют в подпольном баре — и, вопреки всему, рядом с Наблюдателем он чувствует, что внутри разгорается сильнее.       Калеб не по нежным чувствам — не о том это; вот только если есть кто-то, кто будто бы на твоей стороне (или хотя бы можно себе об этом врать. Кавински — такая же часть Империи, как он сам, такой же человек Империи), то полегче будет.       вот Калебу и полегче. наверное. будто бы.       Калеб прикладывается к горлышку бутылки, затем — к фильтру сигареты, что только что держал Кавински, что теперь сам глотает из все того же горлышка бутылки ебаный виски; кровать под ними скрипит, Калеб ругается, что Кавински курит в квартире, и сам курит дальше, Кавински смеется — только смех притворный; а Калеб и рад притворяться в ответ, хоть сейчас.       Калеб знает: все в Империи хорошо. по крайней мере, там, где не наблюдает Войд — а глаза у него везде, и одна такая пара глаз вот, красные под стеклами оранжевых очков.       Калеб думает, правда, что Кавински смотрит не всегда — потому и позволяет себе сидеть, и курить дальше, и пить, и подминать под себя худое тело со светлыми волосами, и с этим телом в обнимку засыпать; и Кавински, кажется, тоже предполагает, что Калеб не смотрит, потому что все так же пьет с ним из одной бутылки, курит одну сигарету и делит одну постель.       Калеб думает: да, в Империи не так плохо. если низкая планка. у него — низкая.

^ ^ ^

      у Калеба голубая лента на запястье — под плащом, где не видно, — пистолет в кобуре, сигарета в уголке рта и синяки под глазами; Калеб руководит бок о бок со своей сестрой, с непонятным голубоглазым парнем и с некоторым светловолосым бывшим-не-бывшим Наблюдателем, восстанием.       у Калеба в груди горит пламя похлеще, чем когда-либо раньше, его распаляют все, кто рядом, и пламя это такое же голубое, как знамя Сияния; Калеб спит по три часа в сутки, днем клянется в верности Войду, а ночь проводит в штабе Сияния и планирует скорое начало революции.       Калеб, когда спит — часто головой на столе, или стоя у стенки, или сидя в кресле на очередном долгом собрании; спина болит, глаза и голова — не меньше, а от рук, от плаща, от волос все чаще и чаще пахнет табачным дымом.       Калебу иногда везет — и где-нибудь с ним бок о бок Кавински, который давным-давно перестал до скрипа зубов бесить, который теперь до скрипа в сердце ему дорог; урывают часы сна на неудобной койке в штабе, курят вместе перед алгоритмом всякий раз, как собираются на него ехать, в полутонах, вполголоса говорят о том, что будет после революции, считают дни до начала исполнения их плана.       Калеб думает, что, быть может, теперь все наладится. что в Империи — или в том, что придет после нее — будет хорошо.       Калеб целует Кавински в полутьме квартиры, в стеклах окон отражается свет Альт-Сити, комбинезон слетает с плеч Калеба, Кавински раздеться успел уже невесть когда — лишь остались брюки, что без пояса сползают, обнажая резинку трусов.       Калеб целует плечи Кавински, кусает ключицы, ему — царапают спину, склоняют к себе так близко, как выходит, подставляются, дают войти в себя на слегка продавленном матрасе, просят, умоляют — и Калебу хорошо.       Калеб утром ездил в штаб. Калеб говорил с Кейт, и та взяла его за руку, и спросила, уверен ли он — а тот лишь кивнул так уверенно, как никогда раньше.       Калеб готовил весь день снаряжение — что-то ему притащил Лололошка, он пьет с ним чай потом в полутьме своего кабинета и говорит о чем-то не особо осмысленном; что-то принес в штаб Радан, и вручил ему, и удостоился хлопка по плечу да просьбы, коли что случится с ним, позаботиться о Кейт.       Калеб видел многих сегодня. видит Хейли, что с Кейт была, когда он зашел, Шерон эту, которую голыми руками придушить готов, потому что не доверяет людям Империи — но должен ли тогда доверять себе? Кавински?       Калеб точно знает зато, что не доверяет Войду. никогда не доверял и не верил.       Калеб Войда хочет убить.       Калеб Войда убьет, когда вернется.       Калеб сомкнет руки на горле Войда, придушит его, пускай Инспектор умирать будет подольше да помучительнее; в его же кабинете, там же, откуда Войд отдавал разрушительные, негуманные приказы, и больше в этом кабинете никто не будет никогда сидеть.       Калеб самолично выкинет стол, на котором с Кавински Войд творил такое, о чем и думать не хочется, вынесет на мусорку все то барахло, которым Войд швырял в них в порыве ярости — и наконец распрощается с этим дерьмом раз и навсегда.       Калеб просыпается ранним утром, едет к куполу — Кавински везет его на машине, и держит за руку, что лежит на коробке передач, и сжимает крепче пальцы.       Калеб надевает шлем, когда прощается и с ним, и с Лололошкой, что стоит, руки спрятав в карманы, и выглядит уставшим настолько, будто уже миллионы лет разгребает чужое дерьмо — и вслед Кавински говорит ему, что они скоро встретятся.       Калеб машет рукой следом — и уже не оборачивается.       Калеб ведь знает, что они встретятся.       Калеб позволяет себе надеяться.

^ ^ ^

      у Калеба руки все в крови.       Калеб тащит, одно за одним, тела в яму, где их и зароют; в ряд стоят полицейские Империи, и за визором одного из шлемов он угадывает очертания лица Шерон, и хочется в нее со смаком плюнуть — но нет сил, и во рту спекшаяся кровь, и сухо, и вообще не спал он сутками.       Калеб слышит, что Радану, которого он с трудом до ямы дотаскивает, горло перерезали — Войд постарался. Инспектор неторопливо рассказывает, как махнул катаной, как шею рассек, как крови было много — да это и видно, и комбинезон, и белая майка вся ей пропитана, дурак, кинулся на Войда, когда Кейт убили.       Калеб думает, что удивительно, что не приходится хоронить комиссара. Калеб думает, что все-таки прав был — что предатель этот Лололошка, такой же, как и Шерон. Войд ворчит, что он пропал. Калеб предполагает, что нет — наверняка укрылся в душных, белых, тесных кабинетах под пеленой бюрократии и Имперского строя.       Калеб Кейт на руки берет — под колени подхватывает, голова безжизненно откидывается назад, в груди дыра, там, где сердце, где было сердце, где его сейчас нет — и как будто специально целили туда, и в голову тоже, и в печень, и везде, где даже один выстрел фатален — не то что с десяток.       Калеб трогает руки Кейт, когда бросает ее вниз, в яму, рядом с обезглавленным выстрелом трупом Хейли — хочет положить, но низко уж очень, руки холодные, кровь больше в них не течет, больше они не возьмут ничью руку.       Калеб смотрит в лицо Кейт — лицо бледное, тихое, слишком тихое, слишком бледное, слишком… никогда больше Кейт Калебу не скажет ни слова, он не расскажет ей об их детстве, она ему — об ее жизни; пусть он и знает, узнавал, но ведь одно дело шпионить, как и подобает человеку Империи, части Империи, шестеренки Империи — а другое слышать, слышать от родного человека, от близкого.       Калеб слышит голос Войда, что говорит ему, что не все, что осталось еще, что еще один человек был причастен к «этому недоразумению» — и с натянутой, мрачной, язвительной ухмылкой кивает на изуродованное тело в своих ногах.       Калеб видит куртку. красную. не белую. волосы — красные, не светлые; а глаза, что красные, теперь безжизненные, красные, конечно, но смотрят в никуда, стеклянные, тоже как будто кровью залитые.       Калеб поднимает Кавински — и не то что на руки его берет, обнимает, прижимается последним поцелуем к окровавленному рту; он слышит, как хрустят сломанные кости, с крыши его своей любимой Войд скинул, любимчика своего, как же; любит их Войд, как же. ага. любит. и любит Империю.       Калеб кричит — нет, раненым зверем воет, не отпускает тело; и чувствует, как к виску прижимается холодный металл, а Войд что-то командует таким же металлическим, как и все его естество, голосом, и затем обращается к Калебу.       Калеб только не слушает — выхватывает пистолет, что у него по глупости не отобрали, да палит через плечо Кавински вперед себя не глядя.       и у Калеба последнее, что звенит в голове до провала, до погружения будто в холодную воду, до тишины, до черноты, такой же черной, как черное небо над его головой, где нет ни единой, кажется, звезды, — это то, что в Империи все, нет, не хорошо. нет. совсем нет.       Калеб знает, что в Империи все…

^ ^ ^

      Калеб смотрит в окно кабинета — там светло, и высятся небоскребы, и небо чистое, голубое, и в небе виднеется парочка дронов, что жужжат, пролетая мимо, и в Империи все хорошо.       у Калеба под рукой лежит печать, что он только что ставил на бумаги, на распоряжения о ликвидациях, на приказы об обысках; Калеб улыбается отточенной улыбкой, чуть усталой, чуть благосклонной, но все же холодной.       у Калеба на столе сигареты, бутылка виски — не пристало курить и пить Инспектору, вот только знали бы, насколько тяжелая у него жизнь.       Калеб обо всех заботится: он человек Империи, он Инспектор, и после него больше не придут бунтари, революционеры, не будет спасителя в клетчатом шарфе, что ищут все еще в каждом уголке Алотерры, не будет бунтарей-Наблюдателей, будет лишь Империя и счастливые люди в ней.       у Калеба вечно болит голова, провалы в памяти — сражался с революционерами, бился, пострадал, но стоял за Империю и стоять за нее будет всегда.       Калеб в своей квартире находит непонятно чей хлам, находит незнакомые футболки, кольцо — и выбрасывает; Калеб не помнит, какой была его сестра, но надеется, что она тоже стояла за дело правое.       у Калеба шрам на затылке, большой, уродливый, он болит — голову зашивали; и прилично Имперские врачи справились. ну, Имперские же.       Калеб поднимается из кресла, закуривает прямо в кабинете и бросает взгляд на портрет Войда — бывшего Инспектора, лучшего из них, но Калеб будет стараться лучше.       Калеб не просто часть Империи, какой всегда был — Калеб есть Империя.       и Калеб знает, что в Империи все       хорошо.