Warm my soul

Осенний дождь хлестал по лужам, превращая студенческий городок в серую акварель. Чимин вышел из дверей университета, на ходу поправляя сползающий рюкзак, — бледный, с запавшими от недоедания щеками и пустым взглядом. Он даже не поправил воротник тонкой рубашки. — Совсем берега попутал, отличник? Чимин вздрогнул от хриплого голоса, но тут же разомкнул плечи — узнал. Юнги стоял, прислонившись к фонарному столбу, с вечно недовольным лицом и сигаретой, которую он тут же затушил о тот же столб. Весь в черном, только кепка надвинута на глаза. — Я не... я просто засиделся, — начал Чимин, но договорить не успел. Юнги шагнул к нему, схватил за ворот ветровки, развернул к себе грубо и резко, но бережно — как вещь, которую боишься сломать — накинул сверху свою грубую черную куртку на «молнии». Она пахла ментоловыми сигаретами, железом и чем-то домашним, жареным. — Трясешься, как цуцик, а даже зонта с собой нет. Учишься на пять, а башка дырявая. Чимин хотел возразить, но Юнги уже притянул его за поясницу вплотную к себе, закрывая от ветра. Одной рукой он держал Чимина, другой опустил край куртки — натянул прямо на его замерзшие пальцы. — Холодные-то какие... — без тени насмешки, скорее с глухой злостью констатировал Юнги. В его голосе прорезалось то самое — грубая нежность, которую никто, кроме Чимина, не умел различать. Они стояли под шумом дождя, и Юнги молча ждал. Просто смотрел куда-то в сторону, стискивая зубы, но не отпускал. — Рассказывай, — коротко бросил он наконец. — День свой. — Я не хочу ныть, — прохрипел Чимин. — Я сказал — рассказывай, значит рассказывай. Не скули, а докладывай. Тупое упрямство тоже твоя отличная черта? Чимин уткнулся лбом ему в грудь, и слова полились сами — рвано, сбивчиво, с хрипотцой в гортани: — С утра контрольная... потом две пары без перерыва, я даже кофе не купил. Преподаватель по методологии оставил после всех — сказал, что у меня оформление съехало, хотя содержание правильное, пришлось переделывать на месте. Потом библиотека, потом эти дурацкие лабораторные... я с десяти утра ничего не ел, Юнги. Я совсем забыл. А еще этот идиот с первого курса все спрашивал про конспекты, а у меня голова гудела, но я ничего не сказал, потому что не хотел показаться грубым... Он замолчал, закусив губу. — А почему не сказал? — голос Юнги стал неожиданно низким и тихим. — Потому что он же просто хотел разобраться. А я и так часто ною, да? Юнги медленно выдохнул, и Чимин кожей почувствовал, как тот напрягся всем телом. Потом отстранил его от себя, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. Взгляд у Юнги был тяжелый, непроницаемый — как старая гиря на бабушкином чердаке. — Слушай сюда, Пак Чимин. Ты не ноешь. Ты молчишь, пока у тебя самого не начнут от усталости дрожать руки, а потом боишься сказать кому-то, что устал. Это не «ноющее поведение». Это долбоебизм. — Юнги... — Не перебивай, я не закончил. Если тебе плохо — ты говоришь. Мне. Хотя бы мне, понял? А если какой-то хрен с первого курса тебя достает, ты его отшиваешь нормально. Вежливо. Но жестко. Как тебя я учил. И самое главное, — его голос сорвался на шепот, — если я вижу, что ты уставший и голодный, — не смей мне врать, что ты «просто посидел в библиотеке». Ты не железный. Чимин моргнул, пытаясь справиться с влажностью в глазах. — Ты сейчас заплачешь? — беззлобно спросил Юнги. — Плачь. Но в машине. Я рядом, — но шагу не сделал, только обхватил его лицо ладонями и провел большими пальцами под глазами. Грубо, сухо, но до боли аккуратно. Затем небрежно ткнулся губами в его губы, будто желая показать все свое «скучаю» без слов. — А потом — жрать. Дома суп и котлеты, я готовил. И без возражений, отличник, – почти не слышно пробормотал Юнги в нежную кожу губ. Чимин накрыл его руки своими — ледяными, еще дрожащими, и еле слышно выдохнул: — Ты мне ужин приготовил? — А кому еще? — усмехнулся Юнги. — Ты ж сутками в библиотеке помираешь, смотреть противно. Пошли. Юнги не отпустил его. Вместо этого он просто развернулся, перехватил Чимина под локоть и повёл — не торопясь, но уверенно, будто всю жизнь только и делал, что вытаскивал людей из-под дождя. Каблуки его ботинок чавкали по мокрому асфальту. Чимин спотыкался — ноги не слушались, усталость тянула их вниз, в каждую лужу, в каждую трещину. Но Юнги каждый раз подхватывал, не давая упасть, даже не сбавляя шага. Они пересекли парковку. Серая машина стояла у дальнего фонаря, под старым клёном, с которого капало прямо на капот. Юнги открыл пассажирскую дверь — та привычно скрипнула. — Давай. Залезай. Чимин остановился. Посмотрел на сиденье, на тёмный салон, на капли дождя, повисшие на зеркале. И вдруг — не смог. Ноги перестали слушаться окончательно, как будто кто-то выключил рубильник. Он просто стоял, судорожно сжимая лямку рюкзака, и смотрел в одну точку. — Чимин, — голос Юнги вдруг потерял всю свою обычную резкость. Стал тихим, почти встревоженным. — Эй. Ты меня слышишь? Чимин кивнул. И медленно, очень медленно — будто каждое движение давалось через силу — опустился на сиденье. Сначала сел, потом, зажмурившись, откинулся назад. Рюкзак так и остался на плече — не снял, не сдвинул. — Так, — сказал Юнги. Наклонился, аккуратно снял с него лямки, убрал рюкзак на заднее сиденье. Потом потянулся к ремню безопасности — Чимин даже не пошевелился, и Юнги застегнул его сам. Молча. Пальцы его были тёплыми, короткие ногти царапнули пряжку. — Подвинься, — велел он, и Чимин, не понимая зачем, послушно сдвинулся к центру. Юнги сел на край сиденья, просто чтобы не попадать под ледяные капли дождя. Он смотрел на Чимина в упор — пристально, тяжело, так, что невозможно было отвести взгляд. — Смотри на меня, — сказал он негромко. — Всё. Ты уже в машине. Ты уже едешь домой. Мы сейчас заведём мотор, включим печку, и ты будешь сидеть в тепле, понял? Чимин сглотнул. Кивнул. — Я выйду на минуту, — Юнги кивнул в сторону фонаря. — Покурю. А ты пока посиди. Ничего не делай. Просто сиди. Он хотел закрыть дверь, но Чимин вдруг вцепился в его рукав. Силой, неожиданно сильно для такого измотанного человека. — Не... — выдохнул он одними губами. Юнги замер. — Не уходи, — прошептал Чимин. И сам испугался того, как это прозвучало — тонко, по-детски, почти жалобно. Юнги медленно выдохнул сквозь зубы. Посмотрел на пальцы, вцепившиеся в ткань его куртки. Потом перевёл взгляд на лицо Чимина — бледное, с припухшими веками, с дрожащей губой. — Придурок, — сказал он мягче, чем когда-либо. — Я сяду с тобой, хорошо? Чимин не отпускал. — Идиот, — беззлобно сказал Юнги. И осторожно, одну за другой, разжал его пальцы. Поднёс их к губам — дыхнул тёплым воздухом, потом сжал свои ладони вокруг Чиминовых, подержал секунду. — Видишь? Я здесь, — сказал он. — Я никуда не ушёл. Мне просто обойти машину и я рядом. Чимин разжал хватку на его куртке и проводил его взглядом. Дверь захлопнулась, отсекая шум дождя. Внутри стало тихо — только редкие капли барабанили по крыше и дыхание Чимина, неровное, с присвистом. Юнги не включал свет. Приборная панель горела тускло-оранжевым — этого хватало, чтобы видеть лицо. Чимин сидел, вжавшись спиной в сиденье, будто хотел стать маленьким и незаметным. Губы дрожали, глаза блестели, но слёзы ещё держались — на ресницах, в уголках, натянутые, как струны. Он сжимал пальцы на коленях, побелевшие костяшки. — Ну, — сказал Юнги тихо. — Давай. Чимин мотнул головой — резко, почти испуганно. — Не... не надо. Я сейчас. Сейчас пройдёт. — Уже полчаса как «сейчас пройдёт». Юнги не стал его трогать сразу. Просто сел рядом — плечо к плечу, даже не касаясь, — дал время. Ветер бил в стёкла, где-то вдалеке сигналила машина. В салоне пахло мокрой тканью, старым кожаным рулём и Чимином — до боли знакомым, горьковатым запахом усталости. — Я выгляжу жалко, — выдохнул Чимин, не глядя. — Как обычно, — ответил Юнги. Беззлобно. И добавил чуть тише: — Только сильнее. Чимин всхлипнул — коротко, будто его ударили. Губы скривились, и первая слеза скатилась по щеке, тяжёлая, горячая. За ней — вторая. Потом он уже не считал. Слёзы полились сами, без остановки, заливая ткань под курткой Юнги. — Дурак, — прошептал он, комкая в пальцах край чужой куртки, которую так и не снял. — Я дурак, да? — Ты не дурак. Ты устал, — поправил Юнги. Он медленно, чтобы не спугнуть, поднял руку и положил Чимину на затылок. Не на плечо, не на спину — именно на затылок, туда, где шея переходит в голову, в ложбинку, которую легче всего согреть. Пальцы его были сухими и тёплыми — удивительно, потому что сам он промок до нитки. Чимин дёрнулся было, но не убрался. — Можно я... — начал Юнги и не закончил. Просто аккуратно, без рывков, потянул Чимина к себе. Тот сопротивлялся полсекунды — для виду, для спокойствия, — а потом сдался. Уткнулся лицом в плечо Юнги, в мокрую футболку, пахнущую табаком и дождём, и разрыдался — в голос, с хрипами, с кашлем, с тем уродливым, жалким звуком, который он никогда никому не показывал. И тогда Юнги сделал то, что умел только с ним, в темноте, за закрытыми стёклами, когда никто не видел. Он обнял. Крепко, внатяг, сжал плечи, прижал к себе так, что кости хрустнули. Одной рукой — затылок, второй — поясница, Чимин оказался заперт в кольце, из которого не выбраться, но самое страшное — не хотелось. — Я здесь, — сказал Юнги в его мокрые волосы. — Я рядом. Ты не один, понял? Не один. Чимин плакал, вцепившись в его футболку мёртвой хваткой. Всхлипы выходили из груди с каким-то свистом, плечи тряслись, нос заложило, дышать было нечем. Он мучительно, судорожно пытался выровнять дыхание — и не мог. — Слушай меня, — голос Юнги стал низким, почти шёпотом, но властным. — Слушай. Вдох. Давай. Со мной. Он сам вдохнул — глубоко, шумно, и Чимин, подчиняясь, повторил. Выдох — медленно, через рот, Юнги выдохнул следом, обдавая горячим макушку. — Ещё. Вдох — и не держи. Я держу. Они дышали вместе. Медленно, ритмично, в темноте машины, под стук дождя. Юнги не отпускал его ни на секунду. Водил рукой по спине — крупно, тяжело, как гладят перепуганную собаку, — повторяя одни и те же движения: вверх-вниз, вверх-вниз. Постепенно Чимин стал затихать. Всхлипы реже, дыхание глубже. Пальцы ослабили хватку. Он всё ещё сидел, уткнувшись в Юнги, но теперь — без этой отчаянной дрожи. — Хорошо, — сказал Юнги. — Вот так. Вот так, молодец. Он убрал одну руку — осторожно — и вытер Чимину щёки большим пальцем. Слёзы уже не текли, только блестели дорожки на бледной коже. — Видишь? Ничего страшного, — Юнги не говорил «не плачь». Он вообще не произносил этого слова. — Ты просто очень долго был сильным. Иногда нужно ломаться. Это нормально. Понял? Чимин не ответил. Только шмыгнул носом и сильнее прижался к тёплому, живому телу — единственному, что держало его на земле. Юнги поцеловал его в макушку — один раз, сухо, просто губами. И остался сидеть, баюкая, пока дыхание Чимина не выровнялось окончательно, а веки не отяжелели. — Поехали домой, — сказал он тогда. Не спрашивая. Чимин смотрел на него с пассажирского — красными глазами, опухшим лицом — и впервые за долгое время не стыдно было. Юнги завёл мотор, включил печку на полную и взял его за руку. И не отпускал всю дорогу. По дороге Чимин молчал. Смотрел в окно на мокрые витрины, на красные хвосты фар впереди. Юнги молчал тоже, но его рука на переключении передач лежала так, чтобы мизинцем касаться Чиминова бедра. Маленькое, постоянное прикосновение. «Я рядом». * * * Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Юнги толкнул дверь плечом, пропуская Чимина вперёд, и тот шагнул в тёплый полумрак прихожей, пахнущий старым деревом, стиральным порошком и чем-то неуловимо Юнгиным — табаком, мятой, домом. — Обувь снимай, — буркнул Юнги, уже стягивая свои мокрые ботинки. — Носки в тапки. Если без тапок — застудишь ноги, потом будешь ныть. Чимин послушно скинул кроссовки, но вместо того чтобы идти в комнату, остановился в коридоре, глядя, как Юнги вешает на крючок свою куртку, потом достаёт из шкафа полотенце, молча накидывает Чимину на голову. — Волосы высуши. Вода по лицу течёт, простудишься. — Ты тоже мокрый, — тихо сказал Чимин. — Я — другое дело, я железный. — Юнги фыркнул и ушёл на кухню. Чимин слышал, как хлопнул холодильник, как зашуршали пакеты, как вода полилась в раковину — мыл руки после улицы. Чимин потоптался на месте. Вытер волосы кое-как, повесил полотенце на батарею. Прошёл в комнату, снял мокрую ветровку, бросил на спинку стула. Остался в тонкой, мятой рубашке. Надо бы надеть что-то сухое, но сил идти искать не было. С кухни уже тянуло запахом лука, который шипел на сковороде. Чимин не спеша побрёл на запах. Юнги стоял у плиты, спиной к входу. В том самом дурацком клетчатом фартуке, который Чимин купил ему на день рождения. Волосы всё ещё влажные, прилипли к затылку. Он резал морковь — Чимин видел движение руки: быстрые, точные, хотя обычно Юнги делал всё грубо. Но нож в его пальцах двигался легко, полоски моркови ложились ровными брусочками. Чимин остановился на пороге. Смотрел на его плечи, чуть ссутуленные, на то, как двигаются лопатки под старой футболкой, когда Юнги тянется за солью на полку. На родинку на шее — прямо под воротом, чуть левее позвоночника. И ноги сами понесли его вперёд. Он подошёл тихо — Юнги даже не обернулся, сосредоточенный на своём — и остановился прямо за спиной. Секунду поколебался. Потом шагнул вплотную, прижался грудью к спине, опустил голову и уткнулся лицом Юнги между лопаток. Тот замер. Рука с ножом зависла над разделочной доской. — Ты чего? — спросил Юнги. Голос сел на полтона ниже. Чимин не ответил. Он просто стоял так, чувствуя, как сквозь тонкую ткань футболки проступает тепло Юнгиной спины. Чувствовал, как двигаются его мышцы, когда Юнги медленно, очень медленно опускает нож на доску. Как расширяются лёгкие на вдохе. — Суп варю, между прочим, — сказал Юнги напряжённо. Но не отодвинулся. Не сбросил Чимина с себя. Чимин обхватил его руками за талию — сначала одной, потом второй, сцепил пальцы замком на животе. Носом ткнулся в тёплую ткань между лопатками, вдохнул — пахло Юнги, разогретым телом, луком из сковороды и чем-то очень живым, настоящим. — Ты занят, — прошептал Чимин. — Я не мешаю. Я просто... постою. — Ага, не мешает он, — проворчал Юнги, но в голосе не было злости. Наоборот — что-то дрогнуло, надломилось. — Ты мне мешаешь резать, я руку отрежу себе, понял? — Осторожно режь, — Чимин улыбнулся в его спину. Юнги выдохнул — шумно, сквозь зубы. Переложил нож в другую руку, потому что та, что была свободна, вдруг накрыла пальцы Чимина, сцепившиеся у него на животе. Сжала. Несильно. Подержала. И убралась обратно к доске. — Ладно, — сказал он уже тише. — Стой. Но не дыши мне в шею, щекотно. Чимин не перестал дышать. Но спрятал лицо глубже — так, чтобы дыхание уходило в ткань, а не на кожу. Так они и стояли: Юнги резал морковь, варил суп, помешивал котлеты, а Чимин висел на его спине, как маленький, уставший рюкзак. Когда Юнги тянулся к полке за специями — Чимин отходил следом. Когда наклонялся к сковороде — Чимин наклонялся с ним. Не отлипал ни на секунду. — Ты как жвачка, — пробормотал Юнги, переворачивая котлеты. — Прицепился и не оторвать. — Ты сказал посидеть, я посидел, — тихо ответил Чимин. — Теперь стою. — Хитрый. — Юнги всё же повернул голову, насколько мог, краем глаза глянул на макушку у себя за плечом. — С тобой не соскучишься. Чимин не отпускал. Юнги закончил с котлетами, накрыл их крышкой, убавил огонь. Потом взял Чимина за запястья, разомкнул его руки на своей талии и повернулся к нему лицом. Чимин поднял взгляд — уставший, с красными веками, с тенью от слёз под глазами. Юнги смотрел на него долго. Потом схватил за затылок одной рукой, притянул к себе, чмокнул в лоб — грубо, коротко, так что получилось почти больно, затем коротко в губы. — Малыш, — сказал он и подтолкнул Чимина в сторону комнаты. — Иди на диван, укутайся. Через десять минут будет готово. И не стой у меня за спиной, когда я с ножом — ты меня отвлекаешь, а я и так редко что не отрезаю. — Ты отвлекаешься, когда я рядом? — спросил Чимин с тихой, чуть заметной улыбкой. — Отвянь, — буркнул Юнги и отвернулся обратно к плите. Но Чимин успел заметить, как розовеют кончики ушей. Чимин послушно ушёл на диван. Закутался в плед, сел, поджав ноги. С кухни доносилось шипение, стук ложек, и время от времени — ворчливый голос, который напевал что-то себе под нос, не в ритм, не в ноты, но до боли родной. Когда Юнги вышел с двумя тарелками, Чимин уже ждал. И на диване он сидел ровно посередине, оставляя место для одного человека — того, кто сегодня ради него промок, накормил, вытер слёзы и разрешил быть слабым. — Ешь. — А ты? — Потом. — Юнги снял фартук, бросил на спинку дивана, сел на другой конец дивана с ноутбуком на коленях. Открыл проект в Ableton — Чимин узнал по тёмному интерфейсу. — Ты не будешь? — спросил Чимин, кивнув на вторую тарелку. — Ешь, сказал. И не разговаривай с полным ртом. Чимин взял ложку. Суп был горячим — свежесваренный, с лапшой и морковкой, которую Юнги порезал звёздочками. Почему-то всегда резал звёздочками, хотя ругался, что это долго. Котлеты — две, румяные, только со сковороды. Чимин ел медленно, чувствуя, как тепло расползается по животу. В комнате работал ноутбук Юнги — тихие звуки, сдвинутые петли, бас, который тот проверял на колонках вполуха. Сам Юнги сидел, поджав одну ногу под себя, в наушниках — одному ему слышно, что там за звуки. Хмурился, щёлкал по треку. Пару раз что-то переставлял мышкой. Чимин доел. Поставил пустую тарелку на стол, вытер губы тыльной стороной ладони. Посидел секунду — и встал. — Я посудой займусь, — сказал он, но Юнги, не снимая наушников, поймал его за край футболки, дёрнул обратно на диван. — Сиди, я сам. Ты сегодня уже сделал достаточно: устал, промок и разревелся. Хватит подвигов. Он отставил ноутбук на подлокотник, убрал тарелки, ушёл на кухню. Зашумела вода. Чимин остался сидеть, кутаясь в плед. Когда Юнги вернулся, Чимин уже переместился ближе к его ноутбуку — не трогая, просто сидел рядом, но ближе к тому месту, где Юнги обычно сидит. Юнги опустился на своё место, взял ноутбук обратно на колени, надел наушники — но один оголовок сдвинул, чтобы ухо оставалось открытым. Чимин сначала сидел тихо. Просто смотрел, как Юнги работает: как он поджимает губы, сдвигает брови, как его пальцы, обычно грубые, легко и точно переставляют фрагменты на сетке. Потом Чимин подвинулся на ладонь — так, чтобы плечо коснулось чужого. Юнги не отодвинулся. Чимин выждал минуту. И положил голову ему на плечо — осторожно, как кошка, которая не уверена, что ей рады. Вдохнул запах: дождь, табак, и теперь ещё лук с кухни. — Ты чего? — спросил Юнги, не глядя на экран. — Так, — прошептал Чимин. Прошло ещё немного времени. Чимин повернул голову и ткнулся носом в шею Юнги — туда, где кожей чувствовался пульс. Закрыл глаза. Рука его сама собой легла на колено Юнги — сначала просто пальцы, потом вся ладонь. Юнги замер на секунду. Потом продолжил работать — но уже одной рукой, а вторую опустил поверх Чиминовой, сжал, чуть-чуть повёл большим пальцем по тыльной стороне. — Замёрз, — сказал он. Констатация, не вопрос. — Немного. — Плед накинь. — Я в пледе. — Тогда сиди так. Чимин не убрал руку. Наоборот, придвинулся ещё ближе, почти вжался в Юнги боком. Его пальцы скользнули с колена на бедро, потом на живот — не нарочно, просто в поисках тепла. Юнги перехватил его ладонь, поднёс к губам, коротко дунул — горячим воздухом на холодные костяшки — и опустил обратно, но уже себе на талию, под футболку. — Грейся, — буркнул он, не глядя. В голосе — привычная ворчливость, но Чимин чувствовал, как под пальцами напряглись мышцы живота. Не от отвращения. От того, что Юнги не умел принимать нежность иначе, как через эту судорогу. Чимин улыбнулся в его плечо. И не убрал руку. Наоборот — провёл пальцами по тёплой коже, чуть выше, к рёбрам. Медленно, невесомо, как по струнам. Юнги выдохнул. Закрыл ноутбук — не выключая, просто захлопнул крышку. Отложил на подлокотник. Стянул наушники, повесил на шею. И, не говоря ни слова, повернулся к Чимину, взял его лицо в ладони. Сжал пальцы у висков, заставил поднять голову. — Ты чего хочешь? — спросил Юнги тихо. Спокойно. Без обычной своей резкости. — Просто сидеть? Или чего-то ещё? Чимин открыл рот, чтобы ответить — но Юнги не дал. Он наклонился и поцеловал его. Сначала — в уголок губ. Коротко, почти сухо, будто пробуя. Чимин не успел ни вздохнуть, ни закрыть глаза — только почувствовал тепло чужого рта на своей коже. Потом — второй поцелуй. Чуть ниже, на подбородок, туда, где ещё не высохла слеза. Юнги целовал неловко, по-своему: с нажимом, будто боялся, что Чимин исчезнет, если прикоснуться слишком мягко. Но губы у него были тёплыми — неожиданно тёплыми для человека, который вечно мёрз и курил на ветру. Чимин выдохнул — дрожащий, с губ сорвался тихий звук, похожий на всхлип. — Тихо, — прошептал Юнги прямо в его губы. И снова поцеловал — на этот раз в самую середину губ, задержался на секунду, вжался крепче. Потом переместился на нижнюю, чуть прикусил — не больно, скорее ощутимо, чтобы Чимин понял: я здесь, я не уйду, ты не один. Чимин поднял дрожащие руки, положил поверх Юнгиных ладоней, которые всё ещё держали его лицо. И заплакал — снова, тихо, беззвучно, но теперь слёзы текли не от усталости, а от чего-то другого, большого и тёплого, что разрывало грудную клетку изнутри. Юнги отстранился на миллиметр. Коснулся большими пальцами мокрых щёк, стёр слёзы. И поцеловал ещё раз — в закрытый глаз, в другой, в переносицу, в самую влажную дорожку у крыла носа. — Дурак, — сказал он хрипло. — Дурак ты, Пак Чимин. Иди сюда. И притянул его к себе, развернул, усадил на свои бедра. Накрыл пледом обоих. Одну руку положил на спину Чимина — согрел ладонью через ткань футболки. Вторую — на плечо, большим пальцем водил по ключице. Чимин положил голову на его грудь. Закрыл глаза. Слёзы ещё текли, но уже тихо, без судорог. Юнги дышал ровно, и его дыхание согревало макушку. — Не спи, — прошептал Чимин. — Не сплю, — отозвался Юнги. Губы его шевельнулись на волосах. — Расскажи что-нибудь, — попросил Чимин. — Про музыку. И Юнги начал говорить. Неловко, с паузами, иногда матерился, когда не мог подобрать слово. Рассказывал про бит, который никак не ловился, про сэмпл, который он нашёл в старой пластинке, про то, как переставлял ударные, пока не стало правильно. Голос его — низкий, хрипловатый — вибрировал где-то у Чиминовых позвонков. Но между фразами он замолкал. Наклонял голову. И целовал Чимина в щеку — коротко, украдкой, будто проверяя, что тот всё ещё здесь. Чимин слушал, не перебивая. Поглаживал руку, которая лежала у него на пояснице. Иногда поворачивал голову и целовал Юнги в шею — в ответ, коротко, просто губами. Они не ложились спать. Сидели на диване — сплетённые, укутанные в один плед, под гул холодильника и тихий голос, который перебивался поцелуями. К трем часам ночи Чимин всё же задремал — с открытым ртом, уронив голову на плечо Юнги. Тот не стал его будить. Просто отодвинул ноутбук, чтобы не мешал, накрыл пледом и долго сидел, глядя в тёмное окно, пока за окном не перестал капать дождь. — Хвостик, — сказал он уже в пустоту, когда убедился, что Чимин не слышит. — Хвостик ты мой. И поцеловал его в висок — в последний раз перед тем, как они оба провалились в сон. Чимин во сне улыбнулся.