Разреши себе Меня

ЕВА

Сердце колотилось так, будто я только что взбежала на десятый этаж. Оно словно пыталось выбраться из грудной клетки и совсем не собиралось успокаиваться. Я принялась осматривать всё вокруг внимательнее. В прихожей — вешалка, зеркало, полка с ключами, и старый коврик под ногами, как и всегда. Гостиная также встретила меня привычной картиной: диван, телевизор, пульт на журнальном столике, кружка, которую я так и не успела помыть, и плед, печально свисающий с подлокотника. Всё ровно так же, как я оставила перед отъездом. Пройдя глубже в пространство дома, я медленно перевела взгляд на кухню. Плита, холодильник, раковина с парой тарелок, оставленных на сушилке, и тот самый светлый ламинат, который я так тщательно выбирала десять лет назад, думая, что он сделает пространство светлее и уютнее. Или, если быть честной — думая, что правильный пол сделает правильной всю жизнь. По-прежнему на своём месте стоял кухонный остров, и именно под ним во сне я обнаружила тело Нико. С дырой в груди и рукой, беспомощно тянущейся ко мне. Я всё же уговорила себя сделать несколько шагов вперёд, хотя тело сопротивлялось каждому из них, будто я шла против течения. Вцепившись пальцами в острый край столешницы, я заставила себя посмотреть вниз. Чисто и пусто. Кроме, разве что, сиротливого клубка пыли у подножия плиты. Громкий выдох облегчения вырвался из груди, и едва не заставил меня осесть на пол. Кажется, всё было в порядке. Во всяком случае, никаких тёмных пятен и никакого тела на ламинате не наблюдалось. Руки всё ещё дрожали, когда пальцы сами пустились искать среди недавних вызовов номер Нико, и каждый гудок отдавался в висках, как удар молота. Один. Два. Три. — Алло? Ева? — Нико! — на эмоциях закричала я, и телефон едва не выскользнул из рук. — Нико, господи, слава богу! Меня накрыло второй волной облегчения. Его голос — очень даже живой и ничего не подозревающий. — Ева? — он мгновенно напрягся. — Что случилось?! — Почему ты… Почему не брал трубку?! Ты не звонил мне так долго! — Мы с отцом полдня чинили водопровод. Ты же знаешь, что здесь всегда… Подожди, ты в порядке? — тревога в его голосе усилилась. — Да, я… — я попыталась отдышаться. — Прости, я просто испугалась. Я уже дома. И когда я вернулась, дверь была не заперта. А ещё я видела ужасно плохой сон! Он замолчал, очевидно переваривая информацию. — Чёрт возьми, Ева! Ты думаешь, кто-то забрался в дом? — Не знаю, я только вошла. Я вдруг вспомнила, что здесь не в одиночестве. Вилланель оттолкнулась от подоконника в гостиной и медленно, почти лениво, двинулась в мою сторону. Встав за моей спиной, она осторожно провела кончиками пальцев по моей руке. Я хотела отступить, но идти было некуда. — Ты одна? — спросил Нико. Пальцы Вилланель теперь легли мне на талию — легко и совсем невесомо. Я подумала сбросить с себя её руку, но не сделала этого. И в этом бездействии, пожалуй, было куда больше честности, чем во всём, что я сказала Нико за последний месяц. — Да, — в очередной раз соврала я. — Проверь, всё ли на месте: деньги, документы, планшет, ноутбук. Если что-то пропало — сразу вызывай полицию, не геройствуй. Ладонь Вилланель медленно скользнула вверх по ткани сарафана, останавливаясь прямо под грудью. Большой палец мягко скользил вверх-вниз. Я сглотнула, и моя кожа покрылась мурашками. — Х-хорошо. Пока я пыталась сосредоточиться на ценных указаниях Нико, Вилланель уже прижалась ко мне всем телом. Моё молчание она сочла за приглашение. Видя мою слабость, она углубила свою атаку. Её губы коснулись мочки уха — едва-едва, словно это нелепая случайность. Затем поползли ниже по шее, а потом отстранились, оставив после себя только горячее и невыносимое дыхание. Каждый выдох оседал на коже, как клеймо: она откровенно обозначала свою территорию — меня, мою кожу, моё тело, пока мой муж беспокоился обо мне, будучи так далеко. Наглая ладонь переместилась с рёбер на живот. Медленно, будто запоминая на ощупь каждый сантиметр. Замерев на бедре, она сжала его — не больно, но собственнически. Как будто я уже полностью принадлежала ей. — Ева? — голос Нико прорвался сквозь туман. Пальцы двинулись ниже и начали собирать ткань сарафана, медленно подтягивая подол. Я почувствовала, как сжались мышцы живота. — Ты точно в порядке? — спросил Нико, и его тревога звучала так искренне, что меня затошнило от самой себя. Вилланель прижалась губами к моему левому уху и её шёпот буквально смешался с голосом Нико справа: — Скажи ему, что любишь, — прошептала она так тихо, что слова едва различались. Но этого было достаточно. — Ну же, Ева. Я резко вырвалась, отшатнулась в другую сторону и обернулась вокруг своей оси. Подол мигом вернулся обратно, туда, где ему было самое место. Мне казалось, что Нико сейчас слышит мой пульс через телефон. — Ева?! — голос Нико стал громче. — Ты меня слушаешь?! — Да, слушаю! — я отвернулась от Вилланель, что так бесстыже смеялась надо мной, и прижалась к прохладной стене. — Я всё проверю и сообщу тебе. — Может, мне следует вернуться? — в голосе Нико была тревога. — Я могу взять билет на завтра. Или, может быть, даже на сегодня… — Нет! — ответила я слишком быстро и слишком резко. — Нет, не нужно, правда. Наверное, я просто забыла запереть дверь перед отъездом. — Точно? Ты звучишь очень странно. — Я просто устала с дороги. — Ладно, — наконец выдохнул он. — Перезвони мне. Хорошо? — Хорошо. — Люблю тебя. — Я… — слово застряло в горле, как кость. Не достать и не проглотить. — Я тоже. Под взглядом Вилланель слово «люблю» вдруг стало неподъёмным. Я сбросила вызов, и рука с телефоном бессильно упала вдоль тела. Пульс бился во всех точках одновременно, и мне потребовалась минута, чтобы окончательно прийти в себя. После чего я резко развернулась, готовая убить нахалку за цирк: — Какого чёрта это было?! — прошипела я. Вилланель пожала плечами.— Хотела посмотреть. — На что?! — На то, как ты врёшь. Я открыла рот, чтобы возразить, но она продолжила: — Как думаешь, он понял? — Что? — Что между нами было. Ты кончала со мной. — Вилланель облизала губы. — Даже не один раз. Слова, которые ни при каких обстоятельствах не рекомендовалось произносить в одном предложении с моим именем и её участием, повисли в воздухе — грязные и безвозвратные. — Перестань! — я хлопнула ладонью по стене. — Что перестать? — она склонила голову, изучая моё лицо. — Я просто спросила. — Это уже слишком. Вот это вот всё. Не вмешивай Нико в свои игры. — Твой Нико здесь совсем не при чём. Меня интересуешь только ты. Исключительно ты. Что за сон тебе снился? Я ничего не ответила и пошла обратно в гостиную, но, сделав несколько шагов, снова остановилась. Фоторамка с нашей свадебной фотографией лежала на полу у книжного шкафа. Я медленно присела рядом. Стекло не просто треснуло — оно рассыпалось, оставив внутри паутину острых линий. Фотография всё ещё была внутри, но теперь она смотрела на меня через призму моего предательства и стеклянной крошки, и я впервые не разглядела в ней счастья. — Она всё-таки упала, — сказала я скорее себе, чем Вилланель. Она подошла ближе и остановилась в метре от меня. — Иногда вещи просто выбирают другое место, — тихо сказала она, как будто точно понимала, о чём говорит. Я усмехнулась: — Или устают держаться. Я аккуратно собрала крупные выпавшие осколки и выбросила в мусорное ведро. Потом подняла то, что осталось от рамки — перекошенный каркас с фотографией внутри, — и положила на журнальный столик картинкой вниз. Сейчас я была не в силах решать её дальнейшую судьбу. — Ты не смогла сказать ему, что любишь, — продолжила Вилланель тихо, встав позади меня. — Больше не любишь? Что-то хрустнуло под моей ногой. Я не поранилась, но больно укололась об осколок стекла. Острый, как и её вопрос. В моих чувствах относительно кого-либо сейчас было слишком много «но». Может быть, это можно было считать за ответ? — Ты с ним другая, — продолжила Вилланель. — Настоящая? Или настоящая ты со мной? Я снова не знала, что ответить. Потому что впервые за все годы брака я не была уверена в ответе, который могу дать. Или не могу дать. Но мне нужно было что-то сказать. — Я не знаю, кто я, когда я рядом с тобой, — призналась я наконец, глядя на разбитую рамку. — Но эта версия меня… она пугает меня больше, чем что-либо. — Почему? — она сложила руки на груди. Думала, что я совру? — Потому что мне нравится быть ей. Вилланель смотрела на меня долго, а потом кивнула, будто я наконец сказала что-то правильное. — Теперь ты хотя бы честна сама с собой.

***

Следующие двадцать минут я методично обходила дом, проверяя всё, что могло заинтересовать потенциального грабителя. Планшет Нико, забытый на зарядке, лежит в углу вместе с ноутбуком. Документы по-прежнему в папке на полке, а паспорта — в выдвижном ящике под стопкой старых счетов. Я даже заглянула в конверт с наличными, спрятанный за книгами — все деньги были там. Дальше я на всякий случай проверила ящик с ключами — ещё один запасной комплект от этого дома и дома родителей. Даже старый брелок с выцветшим логотипом не сдвинулся с места. В спальне, в верхнем ящике комода, в бархатной шкатулке лежали украшения: серьги, которые подарил Нико на нашу первую годовщину, браслет от мамы, бабушкино кольцо и что-то ещё, что я никогда не носила, но берегла. Всё было на месте. Я провела пальцами по крышке шкатулки и запрятала её подальше. В прикроватной тумбочке — старый фотоаппарат, несколько флэшек и конверт с письмами прошлой эпохи, которые я так и не выбросила. Больше ничего ценного и не было. Я достала телефон и набрала сообщение Нико о том, что всё на своих местах. Кроме разве что супружеской верности — но она пропала задолго до открытой двери. Я выдохнула, глядя на экран. Ещё одна ложь далась легко, как и все остальные за последние дни. Услышав шорох за спиной, я оглянулась. Вилланель уже стояла у шкафа, дверцы которого были распахнуты настежь, и держала в руках что-то из моей одежды, разглядывая это что-то с искренним ужасом. — Это что? — с неподдельным непониманием спросила она. — Свитер. Ради бога, положи его на место. — Ева, это не свитер. Это крик о помощи. — Она повернула его другой стороной, демонстрируя мне вышитого оленя с выпученными глазами. — Он смотрит на меня так, будто собирается забрать мою душу. — Его связала мама Нико на Рождество. У него тоже такой есть. — Их ещё и два? — подняла бровь Вилланель. — Это типа «фэмили-лук»? — Попросить связать для тебя? — мне вдруг стало обидно за дурацкий свитер. — Будешь третьей. — Ты его носишь? — Иногда, когда холодно. — Когда холодно, люди включают отопление или занимаются сексом. — Она бросила свитер обратно в шкаф. — Но ты, видимо, предпочитаешь страдать. — Ты закончила рыться в моих вещах? Вместо ответа она выдвинула нижний ящик комода и едва не присвистнула. — А вот это уже интересно. Я метнулась к ней, но было поздно — в её руках уже болталось что-то чёрное и кружевное. — Отдай! Это было то самое бельё, которое Елена заставила меня купить «на всякий случай» и которое я так и не надела. Всякий случай никак не хотел наступать. — Бирка на месте, — Вилланель цокнула языком, вертя бельё в руках. — Ни разу не надевала? Какое расточительство! Она посмотрела на меня, окинув взглядом с ног до головы, и мне не понравилось то, что я прочитала в этом взгляде. Судя по её горящим глазам, она уже представляла, как стягивает его с меня. Предположительно, зубами. — Я могу помочь это исправить. Ты наденешь это для меня, и мы займёмся сексом прямо здесь, на твоём супружеском ложе. Будет весело! — она плюхнулась задом на застеленную кровать и погладила ладонью плед. — Как тебе идея? Я выхватила бельё из её руки и швырнула обратно в ящик, захлопнув его бедром. — Никакого секса в этом доме. Вилланель снисходительно улыбнулась. — Я так и думала. Этим здесь и не пахнет. — Эй! — Что? Я просто констатирую факт, — она откинулась на локти и внимательно осмотрела комнату. — Твой дом пахнет лавандой, а не страстью и грехом. Но, судя по нетронутой бирке, ты и сама давно смирилась. Встав с кровати, она подошла к туалетному столику и, взяв мою расчёску, несколько раз задумчиво провела ею по своим волосам. А после ухмыльнулась чему-то своему и вышла, задев меня плечом. Я закатила глаза и пошла следом, стараясь не думать о том, насколько в своих предположениях она была права.

***

В гостиной Вилланель уже по-хозяйски устроилась на диване, закинув ноги на подлокотник. — Что ты делаешь? — Располагаюсь поудобнее. — Зачем? — Затем, что я остаюсь. Я остановилась посреди комнаты. — С чего ты взяла, что остаёшься? Она посмотрела на меня, как на ребёнка, который спрашивает, почему небо голубое. — Ева. Кто-то вломился в твой дом. Или не вломился — мы не знаем. Твой муж отсутствует. Этот «кто-то» может вернуться. — Она пожала плечами. — Я остаюсь. — Может, мне всё-таки стоит вызвать полицию? — я прислонилась к стене, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Дверь была открыта, это ведь ненормально. Вилланель молча смотрела на меня, ожидая. — Но что я им скажу? — отвечала я сама себе. — «Здравствуйте, у меня была открыта дверь, но ничего не пропало»? Это глупо. Они просто посмеются и уедут. Я зашагала по комнате, продолжая рассуждение: — Но вдруг кто-то действительно был здесь… А зачем он был здесь? Был и ничего не взял? Количество вопросов копилось в голове. — Ты только что сама себя уговорила и отговорила за несколько секунд. — Нет, не буду звонить. Или всё же надо? Боже, у меня, кажется, дымится голова! — Пока не дымится, — Вилланель сделала вид, что действительно осматривает мою голову. — И тогда они будут ходить по дому в ботинках, задавать вопросы и заполнять бумаги, а в конце пожмут плечами… — Если здесь кто-то и был, то сейчас его точно нет. Иначе мы бы уже об этом узнали. Все вещи на месте, причин для неистовой паники нет. Я остановилась. А после решила, что на самом деле всё, наверное, хорошо. К тому же, я устала, и мне не хотелось превращать это в официальное происшествие. Мне не хотелось, чтобы кто-то копался в том, где я была, с кем я была, в каком я была состоянии, что потенциально забыла закрыть дверь и, самое главное, — почему я была в этом состоянии. Как объяснить полиции, что замужняя женщина была расстроена ссорой со своей девушкой, пока её муж находился в деревне? Сюжет для комедии. Нет, скорее триллера. Вилланель похлопала по дивану рядом с собой, приглашая меня: — Иди сюда. — Нет, не пойду. — Пойдёшь. — Вилланель, я серьёзно. Ты не должна оставаться здесь. — Конечно, должна. Она смотрела на меня снизу вверх — спокойно, почти лениво, — и в этом взгляде было что-то такое, от чего все мои аргументы казались бессмысленными. — Ладно. Но правило остаётся в силе. — Какое правило? — Ты знаешь какое. — Ах, это, — она махнула рукой. — Не переживай, Ева. Я умею себя контролировать, в отличие от некоторых. — Ты имеешь в виду меня? — искренне удивилась я. — Ева, — голос Вилланель стал мягче. — Иди уже сюда. Я подошла и опустилась на диван рядом с ней. Тело казалось деревянным, каждая мышца болела, будто я несла на себе что-то невидимое и очень тяжёлое. И не одно столетие. — Повернись, — скомандовала Вилланель. — Зачем? — Просто повернись ко мне спиной. Я послушалась, и тогда её руки легли мне на плечи. Они были мягкими и приятными. Тёплыми и уверенными в том, что делают нечто хорошее. — Господи, Ева, — она надавила большими пальцами на основание шеи, и я невольно застонала. — Ты вся как камень. Когда ты последний раз ходила на массаж? — Не помню. Для того чтобы сходить на массаж в последний раз, я должна была сходить на него хотя бы в первый. Я когда-нибудь ходила на массаж? — Вот поэтому ты так параноишь из-за щели в двери, — она методично разминала мышцы, находя каждый узел напряжения с пугающей точностью. — Твоё тело в режиме постоянной тревоги. Пальцы продвинулись выше, под волосы, прямиком к основанию черепа, надавили — и что-то внутри меня ощутимо разжалось. — Больно? — спросила она. — Нет, наоборот. Приятно. — Хорошо. Дыши спокойно. Пока я следила за каждым вдохом и выдохом, её руки медленно двигались по мне. Они разминали плечи круговыми движениями, спускались ниже к лопаткам и снова возвращались к шее. — Расслабься уже, — сказала она. — Перестань держать всё в себе. — Я не могу. Ведь если я перестану — я рассыплюсь. — Можешь. Просто отпусти. Я закрыла глаза. Её руки продолжали работать, и постепенно что-то во мне начало сдаваться. Мышцы расслабились, дыхание выровнялось. Я почувствовала, как напряжение медленно уходит. — Лучше? — спросила она через несколько минут. — Да, — прошептала я. — Намного. — Тебе нечего бояться. Сегодня ты будешь со мной, и если кто-то вдруг решит тебя украсть, я не отдам. Сразу. Я обернулась через плечо. — Сразу? Когда-то ты говорила мне, что не переживёшь, если кто-то украдёт меня. — Так и знала, что тогда ты не была такой пьяной, какой хотела казаться. — Так что там насчёт кражи меня? — Зависит от предложения, — Вилланель сделал вид, что задумалась. — Но цена будет высокой. Вилланель убрала руки, и я почувствовала их отсутствие так остро, будто лишилась чего-то важного. Прежде чем я успела что-то сказать, она легко поднялась с дивана. — Ладно, хватит со мной флиртовать. Я голодная. Что у тебя есть из еды? Не дожидаясь ответа, она направилась на кухню. Я услышала, как открылась дверца холодильника. — Ева. — Что? — Немедленно иди сюда. Я подошла и заглянула ей через плечо. Полки были почти пусты: сморщенный лимон, баночка горчицы со сроком годности, истёкшим сорок семь месяцев назад, и что-то зелёное и пушистое, что когда-то, вероятно, было сыром. — Это место, где люди обычно хранят еду, или место преступления? — Вилланель осторожно, двумя пальцами, извлекла пушистика из холодильника. Я собиралась ответить, но мой взгляд зацепился за что-то на полу у самого основания холодильника. Увидев блик, похожий на блеск металла, я присела на корточки и подняла предмет. Это была запонка. Серебряная и весьма тяжёлая. На её поверхности была выгравирована какая-то монограмма — сложное переплетение букв, которые я не могла разобрать. Но даже не зная деталей, я понимала: это не дешёвая бижутерия. Это вещь, которую носят с костюмами-тройками и часами за несколько тысяч фунтов. — Странно, — пробормотала я, вертя крошку в пальцах. — Откуда она здесь? Нико никогда не носил запонки. Он вообще ненавидел одежду, требующую от него прикладывания хоть малейших усилий. Запонки, пуговицы и всё прочее — просто не его конёк. Вилланель обернулась, и взгляд её мгновенно упал на предмет в моих руках. — Дай посмотрю, — она протянула руку. Повертев её в руках, она отметила: — Дорогая вещь. Это точно не принадлежит Усачу? — Точно. — Тогда, может, закатилась под холодильник, когда вы принимали гостей? Люди теряют вещи. — Вилланель равнодушно пожала плечами. — Она совсем крошечная, могла лежать тут месяцами. — Мы так давно никого не приглашали. Хотя… Я вспомнила Микки. Друга Нико, который всегда одевался так, будто собирался на приём в Букингемский дворец. Они с Рондой были у нас в гостях какое-то время назад. — Думаю, это Микки обронил, — сказала я, и голос сразу зазвучал увереннее. — Друг Нико. Отдам ему, когда увидимся. Я положила запонку на подоконник, за цветочный горшок, чтобы не забыть, и повернулась обратно к холодильнику. — Хорошо, — сказала Вилланель. — Загадка решена. Теперь вернёмся к настоящей трагедии. Она всё ещё держала этот старый кусок сыра. — Кажется, здесь зарождается новая цивилизация. — Я была в отъезде! С тобой между прочим. — Ева, этому сыру не три дня. Этому сыру — эпоха. Она торжественно опустила его в мусорное ведро и достала из кармана смартфон. — Пицца или китайская еда? Я вздохнула. — Пицца. — Хорошо. Какую хочешь? — Обычную, маргариту. Вилланель посмотрела на меня с откровенным разочарованием. — Ева! Маргарита — это не пицца. Это тесто с кетчупом для людей без воображения. — Мне нравится маргарита! — Тебе нравится скучная жизнь. Это разные вещи. — Она уже доставала телефон. — Закажу две. Одну маргариту для тебя, и одну нормальную — для меня. — Нормальную? Это какую же? — спросила я и сложила руки на груди. — Например... С трюфельным маслом, моцареллой и шампиньонами, — она открыла фото своей пиццы на телефоне и показала мне. Я намеренно скривилась. — Не суди, пока не попробуешь. Кстати, если тебе не понравится, я съем обе. Так что ты не рискуешь ничем, кроме своих устаревших вкусовых привычек. Она набрала номер и приложила телефон к уху. — И да, ты платишь за всё. Считай это компенсацией за моральный ущерб от твоего холодильника и оленьего свитера. — Это несправедливо. — Жизнь вообще несправедлива, Ева. Но хотя бы кому-то из нас будет вкусно. Оператор ответил спустя несколько секунд, и Вилланель деловито зашагала по комнате, словно не заказывала доставку, а координировала эвакуацию посольства. Смотря на неё, я ловила себя на том, что дом больше не кажется мне пустым. И внутри стало чуточку теплее.

***

Я переоделась в домашнюю одежду и начала потихоньку разбирать вещи, отправляя часть из них в стирку. — Я тоже хочу домашнюю одежду, — сказала Вилланель. — У тебя есть своя одежда. И наверняка ещё куча всего, что может понадобиться, если ты решишь очаровать кого-то своей гигиеной. — Я хочу твою одежду. — Зачем тебе моя? Она тебе будет мала, — я посмотрела на её ноги, которые, по сравнению с моими, начинались примерно от подбородка. — Только если ты не любишь штаны по колено. — Она будет пахнуть тобой. Ладно. Это аргумент, против которого у меня не нашлось контраргумента. — Вот, — я протянула ей то, что только что сняла с сушилки. — Можешь переодеться. Она взяла вещи и сделала такое лицо, будто я вручила ей использованный пакет из супермаркета. — Что-то не так? — Всё так. Но вначале можно мы кое-что проясним? — Да. — Это что, свитер, пришитый к рубашке? Или два в одном? Это как вообще? — Прости, что у меня тут не бутик на Бонд-стрит, — немного обиделась я. — Я и не ждала бутик. Но хотя бы что-то, в чём не стыдно умереть, если в дом всё-таки решат ограбить. — Не нравится — можешь быть в своём. — Хотя бы без оленя? — Без. — Уже спасибо, — она вздохнула с видом великомученицы. А потом вздохнула ещё раз для пущей трагичности и начала переодеваться. Я резко отвернулась к окну, сделав вид, что меня внезапно заинтересовал вид на вечернюю улицу. — Я переживу это горе. Хотя знаешь, что было бы гораздо интереснее? — Нет. И не хочу знать, — сказала я, упорно разглядывая фонарь за окном. — То самое чёрное бельё с биркой, — в её голосе слышалась ухмылка. — Вот это был бы достойный домашний образ. — Нико подарил на прошлую годовщину, — соврала я. Пауза. Шорох ткани за спиной. — Ты врёшь. — С чего бы? — Тогда почему ты его ни разу не надела? — Не представилось случая, — буркнула я. — Твой муж дарит тебе бельё на вашу с ним годовщину и не настаивает на том, чтобы увидеть тебя в нём? — Да, и что? — То, что он либо импотент, либо идиот. — Это не твоё дело. — Не надо нервничать, Ева. Я просто пытаюсь узнать тебя лучше. — Копаясь в моём белье? — В том числе. Я собиралась продолжить спор, но в дверь вдруг раздался звонок. Мы с Вилланель переглянулись. — Ты ждёшь кого-то? — спросила она. — Нет. Звонок повторился настойчивым звоном. Пройдя на кухню, я на всякий случай взяла из подставки самый огромный нож и подошла к двери. — Думаешь, грабитель стал бы звонить в дверь? — Вилланель прислонилась к стене, наблюдая за мной. — Вежливый грабитель — мог бы. — Ева, ты собираешься открыть дверь с кухонным ножом. Ты хотя бы представляешь, как им пользоваться? — она смеялась надо мной. — Острым концом вперёд. Этого достаточно, чтобы спугнуть гадину. — Ты скорее напугаешь курьера с пиццей, чем грабителя. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На пороге стояли двое — и при виде них я одновременно выдохнула с облегчением и почувствовала, как заныло в висках. Я открыла дверь. — Сюрприз! — Елена влетела в прихожую, не дожидаясь приглашения, и сразу повисла у меня на шее. — Мы пришли тебя спасать! — От чего? — От маньяков, грабителей и одиночества. Ой! — заметив в моей руке нож, который я вовремя успела убрать за спину. — Ты с ножом? — Просто предосторожность. Билл вошёл следом, и я сразу заметила на его лице странные белые следы вокруг глаз. — Билл? Кто-то стёр твой загар вокруг глаз ластиком? — Не сыпь мне соль на рану! Уснул на пляже в очках. Теперь дочка начинает плакать каждый раз, как видит моё лицо. — Ладно… Что вы тут делаете? — Мне позвонил Нико, — радостно сказала Елена, уже скидывая обувь. — Он сказал, что тебя пытались ограбить, и попросил приехать. Мы кинули вещи у Билла дома и сразу поехали к тебе. — Меня не пытались ограбить. Дверь просто была открыта. Наверное, я забыла запереть. — Ага, конечно, — Елена уже прошла в гостиную и замерла. — Снова здравствуйте. Судя по голосу, она была приятно удивлена. Вилланель стояла у окна в моей одежде. Елена окинула её взглядом с ног до головы, потом повернулась ко мне с красноречивым выражением лица. — Вилланель остаётся. На всякий случай. Из-за открытой двери, — быстро вывалила всё я. — Конечно-конечно, — Елена уже направлялась к Вилланель. — Абсолютно логично. — Привет, я Билл, — он протянул руку Вилланель. — Мы уже встречались, но если что, напоминаю: я лучший друг Евы и официальный свидетель всех её жизненных катастроф. Держу пари, этот старый перечник заранее заготовил речь для встречи с Вилланель. И, наверняка, только и грезил о том, чтобы поскорее её произнести. — Приятно снова встретиться, — она пожала ему руку. — Я уже давно ничего не ела, — Елена уже тащила Вилланель на кухню. — Значит, ничего не украли? Расскажи мне всё! Билл вдруг взял меня за локоть и отвёл ближе к лестнице. — Ева, — произнёс он тихо, наклонившись ко мне, — пожалуйста, скажи мне, что я неправильно понимаю ситуацию. — Ты неправильно понимаешь ситуацию. — Она была с тобой, когда ты обнаружила открытую дверь? — Да, но… — И она осталась, чтобы «убедиться, что ты в безопасности»? — Технически… — Боже мой, — он театрально прижал руку к груди, но голос оставался тихим, почти шёпотом. — Я уехал на неделю. На одну неделю! И всё пропустил! — Ты ничего не пропустил! — Елена рассказала мне про вашу ночёвку в каком-то загородном доме, — он посмотрел на меня с укоризной. — В каком-то романтическом загородном доме. — У нас сломалась машина! — Ага. Очень удобная поломка, — он прищурился. — И сейчас она в твоём доме, в твоей одежде и собирается ночевать здесь, пока Нико у родителей? Билл продолжал смотреть на меня выжидающе. — Это ерунда, — сказала я слабо и махнула рукой. — Ева. Я знаю тебя. И я ни разу — ни разу! — не видел, чтобы ты смотрела на Нико так, как смотришь на неё. Между вами что-то было? — Глупости! — Ладно, скажу по-другому: между вами было что-то? — Да я вообще на неё не… — Смотришь, — он усмехнулся. — И между нами: она смотрит на тебя так же. — Думаешь, смотрит? — я обернулась, чтобы проверить, и столкнулась со взглядом Вилланель. — Чёрт, да она пожирает тебя глазами так, что мне даже рядом стоять неловко. — О, — я смутилась. — Так что-то было или нет? — Билл взял меня за плечи и потряс, как грушку. — Не мучай меня! У него было такое лицо, как будто ещё немного — и он лопнет. И красный оттенок кожи только лишний раз это подтверждал. — Боже, наконец-то с тобой что-то происходит! — обрадовался он, так и не получив моего ответа. Издержки длительной дружбы. — Я болею за вас. Втайне. Ну, не совсем втайне, раз я тебе об этом говорю. Блин, это прозвучало странно. Я не какой-то извращенец, который подглядывает за чужими отношениями, просто… Короче, я несу какой-то бред, не умею я говорить вдохновляющие вещи. Он замялся и почесал затылок. — Короче, я просто имел в виду, что ты заслуживаешь быть счастливой. Вот. Это всё, что я хотел сказать. Он не шутил. Впервые за все наши разговоры о Вилланель — не подначивал, не играл в угадайку, не предлагал «расслабиться и получать удовольствие». Этот диалог был самым нелепым за всю мою жизнь. Но он был для меня важен. Билл похлопал меня по плечу, явно смущённый собственной речью, и объявил: — Ладно! Я умираю от голода. Пицца уже в пути или как? Вилланель выглянула из кухни, опираясь на дверной косяк. — Я заказала две, — уточнила она. — Но раз у нас пополнение, придётся заказать ещё. Что будете? Предупреждаю сразу: если кто-то скажет «маргариту», я выгоню вас из дома. — Это не твой дом! — возмутилась я. — Мелочи, — она махнула рукой и скрылась обратно на кухне. Билл посмотрел на меня с многозначительной улыбкой. — Что? — огрызнулась я. — Ничего-ничего, — он направился в гостиную. — Просто наблюдаю. Елена уже вышла из кухни и плюхнулась на диван, подтягивая к себе подушку. — Ладно, — сказала я. — Вы приехали, убедились, что я жива. Теперь мы поужинаем, и вы можете ехать домой. Елена и Билл переглянулись. — Нет, — сказали они хором. — Что значит «нет»? Я потёрла виски. Кажется, у меня начинает болеть голова. Почему-то она всегда начинает болеть, когда эти двое оказываются в радиусе десяти метров. — Мы остаёмся, — Елена устроилась поудобнее. — Нас же Нико попросил. — С каких пор вы вдруг слушаетесь Нико? — С тех пор, как он пообещал мне пиво и барбекю, — Билл пожал плечами. — Ты же знаешь, я не могу устоять, когда речь идёт о еде. А за еду с пивом я вообще продаюсь. Я посмотрела на Вилланель, которая снова появилась в дверях кухни с телефоном в руках, потом на Билла с идиотским загаром, потом на Елену, которая уже устраивалась на диване так, будто жила здесь всю жизнь. — У меня только один диван, — сказала я слабо, понимая, что битва проиграна. — А гостевую спальню наверху я уже запланировала выделить Вилланель. За моей спиной раздался тихий и недовольный звук. Я обернулась. Вилланель стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я только что предложила ей ночевать в сарае. — Ничего, разберёмся. Главное — мы все вместе. Как одна большая, счастливая, дисфункциональная семья. — Я лягу с тобой, — Елена протянула ко мне руки. Я тяжело вздохнула. Голова болела уже вполне ощутимо.

***

Пицца приехала минут через двадцать. Вилланель забрала коробки у курьера с видом человека, принимающего царские регалии, и торжественно расположила их на журнальном столике в гостиной. — Маргарита для скучных людей, — объявила она, открывая первую коробку. — Изумительная пицца для тех, у кого есть вкус. Похвалив себя совершенно обычным образом, она подвинула вторую коробку ближе к себе. — И пепперони для Билла и Елены, потому что они просили «что-то нормальное». — Как вкусно выглядит! — отметила Елена, заглядывая в коробку не с пепперони, а в ту, что рядом с Вилланель. Схватив из неё ещё горячий кусок, она откусила и буквально простонала: — Боже. Это… это невероятно. Вилланель довольно улыбнулась и повернулась ко мне. — Ну что, Ева? Рискнёшь попробовать или так и будешь сидеть со своим тестом с кетчупом? — Там ещё помидоры! — Это в корне меняет всё, — съязвила она. Я закатила глаза, но всё-таки взяла кусочек. — Ладно, — призналась я. — Это хорошо. — «Хорошо», — передразнила Вилланель. — Скажи «божественно». — Не скажу. — Скажи. — Нет, не скажу. — Не хватает только попкорна и пива, — заметил Билл, смотря на нас и с аппетитом жуя свою пиццу. — Тогда был бы полный набор для вечера кино. — Кстати, у нас есть кое-что, — Вилланель поднялась и направилась на кухню. Она вернулась с бутылкой вина — той самой, что мы купили на фестивале. — О! — Билл оживился. — Вино! Отличная идея. Вилланель откупорила бутылку, быстро разлила по бокалам и протянула мне один. — За что пьём? — спросила Елена, поднимая свой бокал. — Тост за хозяйку! — сказал Билл. — Тогда за то, что Ева жива и не ограблена, — предложила Елена. — За то, чтобы Ева никогда не засыпала на пляже в очках, — добавил Билл. Вилланель посмотрела на меня с лёгкой улыбкой в уголках губ. — За двойное дно, — сказала она тихо, не отводя взгляда. Я чуть не выронила бокал. Билл и Елена переглянулись, явно не понимая. — За… что? — переспросил Билл. — За то, что иногда находишь в самых обычных вещах что-то совершенно новое, — невозмутимо уточнила Вилланель, всё ещё глядя на меня. — И тогда, когда не ждёшь. Я почувствовала, как краснеют щёки. — Интересно у вас тут, — сказала Елена, прищурившись. Мы чокнулись, и, в попытке проглотить смущение, я выпила половину бокала залпом. — Подожди, — Билл нахмурился, разглядывая невзрачную самодельную этикетку. — Это откуда? — С вишнёвого фестиваля, — ответила я, даже не подумав. — Стоп, стоп, — Билл поднял руку. — Какая вишня? Какой фестиваль? Почему я опять не в курсе? Я замерла с бокалом в руках. — До того, как у нас сломалась машина, — начала я осторожно, — мы с Вилланель поехали гулять в парк, где как раз проходил местный праздник. — Правда, что ли? И что там было? — Елена с интересом наклонилась вперёд. Вспомнив, что именно она вступила в сговор с Вилланель, из-за чего я и оказалась на том фестивале, я ущипнула её за бок. Она взвизгнула и рассмеялась. — Трёхсоткилограммовый пирог, толпа людей, конкурсы, ярмарка. Мы купили вино и… — я вдруг вспомнила. — О, погодите. Я метнулась к сумке, которая так и стояла у двери с момента приезда, и вытащила пакет, набитый покупками. В нём всё ещё томились сувениры и ягоды. — Вот, — я торжественно вручила Елене банку домашнего вишнёвого джема и кривой магнит в форме вишни с надписью «I cherry-sh you». — Это тебе. Елена повертела предмет в руках. — Это самая уродливая вещь, которую я когда-либо видела. — Она прижала его к груди. — Я его обожаю! — А это тебе, — я протянула Биллу деревянную ложку с вырезанной вишней на ручке и пакетик вишнёвых леденцов. — Вау! Ложка с вишней, — Билл рассмотрел её с серьёзным видом. — Спасибо, Ева. Именно этого мне не хватало в жизни. Наемся и… обсосусь. Я рассмеялась и сказала Вилланель с победной улыбкой: — Видишь? А ты говорила, что никто не обрадуется. — На самом деле это очень мило. — Елена вытерла с уголка глаза невидимую слезу. — Я тебя тоже «cherry-sh». — И это всё? — Билл выглядел разочарованным. — Вот же жадина! — возмутилась я. — Остальные сувениры я оставлю для… Я задумалась, срочно пытаясь вспомнить людей, кому могла бы их подарить. — Я не про сувениры, — он отмахнулся. — Я про фестиваль. Пирог, сломанная машина, что там дальше? — Были ещё собаки, — добавила Вилланель, откусывая пиццу. — Соревнования по аджилити. Ева влюбилась в кокер-спаниеля. — В Тутти! — я невольно улыбнулась. — Она была такая кудрявая. Вилланель сказала, что она на меня похожа. — Тем, что такая же кудрявая, или тем, что такая же зануда? — уточнила Елена. — Уверена, Тутти не такая зануда, — ухмыльнулась Вилланель. — У неё весёлая собачья жизнь. И классный собачий бойфренд. Я бросила в Вилланель вишней. Дальше я рассказала друзьям подробнее о собачьих соревнованиях, об утиных гонках и даже о катании на колесе обозрения. Но без подробностей. После Билл целый час рассказывал нам про казус с чемоданом в аэропорту и поделился ещё парочкой историй про отпуск. Елена пожаловалась на нового коллегу, который строит ей глазки и пишет по рабочим вопросам в нерабочее время. Затем обсуждение плавно перешло к теме кино, и Вилланель упомянула французский фильм, что смотрела в кинотеатре недалеко от Сены. Это был хороший вечер, в котором мне было спокойно и совсем-совсем не страшно. Я вдруг ощущала себя правильно. И немного волнительно от того, что человек, который перевернул мою жизнь вверх дном, каким-то образом вписался в этот вечер так идеально, будто был здесь всегда. В кругу моих близких людей.

***

Время близилось к десяти. Я подгадала идеальное время, чтобы сбежать наверх. Мне нужно было подготовить спальню Вилланель ко сну. Комната была маленькой, но, как мне всегда казалось, уютной — двуспальная кровать с тумбочкой, лампа с абажуром, винтажное напольное зеркало и небольшой комод. Протерев пыль на некоторых поверхностях, я достала из комода чистое постельное бельё и начала застилать кровать. Телефон завибрировал в кармане штанов. Я посмотрела на экран, а после провела по нему пальцем и приняла звонок. — Привет, — выдохнула я. — Малыш! — голос Нико был тёплым и чуть уставшим. — Ну как ты там? — Всё уже в порядке. — Значит, всё на месте? — Да, просто была рассеянной, когда уезжала. Не бери в голову. — Слава богу, — он выдохнул с облегчением. — Полицию не вызывала? — Не стала. Раз ничего не украли… К тому же, — я помедлила, — ко мне приехали Билл и Елена. Так что я не одна. — Правда? — Ты удивляешься? Ты же сам просил их приехать. — В разведку с ними не пойти. Как они? — Билл обгорел на солнце, теперь ходит с белыми кругами вокруг глаз. — Опять? — Нико засмеялся. — Он никогда не научится пользоваться солнцезащитным кремом. — Никогда, — я попыталась рассмеяться, но вышел скорее хрип. — Слушай, я знаю, что ты скучаешь, — сказал он мягко. — Я тоже. Но тут дела немного затягиваются. Отец хоть и храбрится, и даже пытается таскать ящики с инструментами, но ему всё ещё нужна моя помощь. Так что, раз всё хорошо, я побуду здесь ещё пару недель. Ты же не против? — Конечно, не против, — прошептала я. — Помогай отцу. Не торопись. — Вот и славно! Обещаю, что буду точно к годовщине. Годовщина. Слово упало камнем в пустой колодец, прямиком на дно моей души. Ладони вспотели, и давление подскочило вверх. — Да, конечно… К годовщине. К годовщине — это замечательно. Устроим праздник! Ух! — Ева? Ты какая-то не такая, — в его голосе появилась нотка беспокойства. — Что-то ещё случилось? — Нет-нет, всё нормально, — я ответила слишком быстро. — Ты сегодня звучишь очень странно. Что за сон ты видела? — Сон? — не поняла я. — Ты сказала, что тебе приснился ужасный сон. — А, это. Не бери в голову. Просто… я испытала стресс. — я подумала ещё и добавила — Много разных стрессов. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное и доверчивое. От этого было паршиво. — Представляю, как ты испугалась. Но самое главное, что ты цела. И я рад, что ты сейчас не одна. Ты заслуживаешь людей, которые о тебе заботятся. — Спасибо, — сказала я и расстроилась. — Люблю тебя. — Я… я тоже. Слова вышли правильные и обыденные, даже бытовые. Но на вкус они теперь вдруг стали как красивая обёртка без конфеты внутри. Я завершила вызов и бросила телефон на кровать. Мне показалось, что Нико понял. Приступ паранойи щедро подкидывал мне мысли о том, что по моему странному поведению он обо всём догадался. Облегчение и ужас смешались в груди от одного представления, что это может быть правдой, — и я не знала, чего там было больше. Я опустилась на кровать. Потом вскочила так, будто села задницей на гвоздь. А потом принесла из другой комнаты чистую и мягкую пижаму для Вилланель и начала складывать её в аккуратную стопку. Я делала это так старательно, словно собираюсь потом выложить на витрину. Мне хотелось, чтобы ей было удобно. Позади скрипнула половица, и я выглянула в коридор. Напротив, в моей спальне, Елена уже бросала сумку на кровать. — Хочу переодеться, внизу слишком много глаз, — сказала она, заметив меня. — Конечно! — крикнула я. Через несколько минут подруга появилась в дверях гостевой. — Слушай, — сказала она как бы невзначай, прислоняясь к дверному косяку, — я тут подумала. Может, мне поменяться с Вилланель местами? Она ляжет с тобой, а я лягу здесь. — НЕТ! Слово вылетело слишком громко и слишком резко. — Какая бурная реакция, — Елена медленно выпрямилась. Её большие глаза снова сузились. — Не хочу её беспокоить. Ей будет удобнее одной, — я отвернулась, делая вид, что поправляю подушку, которую только что поправила уже три раза. — Бог ты мой, Иисус! Вы правда переспали? Я промолчала, подушка в моих руках вдруг стала очень интересной. — Ева?! — возмутилась Елена. — У меня что, на лбу какой-то мигающий указатель? — устало вздохнула я. — Вы реально переспали, чёрт тебя дери! Я хотела снова соврать или отшутиться. Но вместо этого я почувствовала, как в горле встаёт ком, а глаза начинает щипать. Подушка выпала из моих рук, и я не хотела её поднимать. Чёртова подушка! — Ева? Елена поднялась и сделала шаг ко мне, и тут меня прорвало. — Эй, ты чего? — её голос изменился. А я не знала, чего я. Не знала, почему слёзы вдруг полились по щекам горячими ручьями. Наверное, потому, что я просто отвратительна. Если бы я могла, то стащила бы с себя собственную кожу, как отслуживший костюм, который больше никогда не захочется надеть, и без зазрения совести оставила бы её гнить в старой коробке в кладовой. Или сдала бы в тот старый секонд-хенд в конце улицы. Я вела себя отвратительно и чувствовала себя тоже отвратительно. И в этот самый момент я была готова сделать что угодно, лишь бы не быть собой. Это ощущение было таким безысходным, что я решила что оно одно из самых худших в моей жизни. — Я… Извини… — всхлипнула я. — Всё в порядке, — Елена смотрела на меня так, будто я только что потеряла ногу. Того и гляди заплачет сама. — В чём дело? — Скоро у нас с Нико годовщина, — сказала я, глядя в пустоту. — Сколько вы вместе? — Уже почти шестнадцать лет. Подруга присвистнула: — Это огромный срок. Люди за это время вырастают, меняют профессию, иногда даже учатся готовить, — задумчиво сказала она. — Но готовка это не про тебя. — И я совершенно о ней забыла. Впервые в жизни я забыла. Представляешь? Мне было грустно. Что-то изменилось, и я не понимала, как вернуть всё туда, где оно было изначально. — Ты была занята другим. Это звучало ужасно, и мне стало стыдно. — Нико меня любит. Это наш с ним праздник, а я… — голос сорвался. — Что я творю, Господи! Я в ужасе прижала пальцы к щекам. Кажется, осознание начало проявлять всё случившееся только сейчас. — Праздник или ещё одна дата в календаре, в которую ты изображаешь счастливую жену? Я опустила глаза вниз, пальцы методично разглаживали несуществующую складку на наволочке. — Мы никогда не были несчастны, — я всхлипнула. — Конечно, нет, — кивнула она. — Вы просто были устойчиво нейтральны. Как бежевые стены — никто не страдает, но и восторга не вызывает. — Но люди живут так всю жизнь. Просто и обычно живут. Мои родители живут так всю жизнь, и они счастливы. — Откуда ты знаешь? Возможно, это и так. Но откуда ты знаешь? — Они… добры друг с другом и вежливы. И всегда говорят друг другу, что любят. — Говорить можно вообще всё что угодно и это не равно чувствам. А в остальном... Там уже вообще другое. Твоим родителям наверняка более шестидесяти? — Да. — Да, — кивнула Елена. — В таком возрасте уже не расходятся. Но тебе до этого ещё двадцать лет! Представь вас с Нико в шестьдесят пять: сидите за завтраком и молчите. Передаёте друг другу соль так, будто это дипломатическая миссия. Вы не кричите — вы же слишком добрые и вежливые, — но на самом деле тихо друг друга ненавидите. — Я этого не хочу, — призналась я. — Праздником вашу годовщину делает то, что ты чувствуешь, — сказала Елена спокойнее. — А если ты ничего не чувствуешь… это просто дата. — Это слишком жестоко, — прошептала я в ужасе. — Нет, Ева. Жестоко — прожить всю жизнь, притворяясь, что всё в порядке, потому что вас объединяет лишь красивое число прожитых лет и чернильный рисунок в паспорте. Я кивнула, но слёзы всё не останавливались. В этот момент меня накрыла простая и почти бытовая мысль: я не помню, когда в последний раз была по-настоящему рада быть с ним. До этого момента мне казалось, что я была. Всегда была. Но теперь я не могла вспомнить ни одного конкретного момента. Хотя бы одного момента за последние годы, когда я испытывала бы настоящее, искрящееся счастье, когда моё сердце сгорало бы в огне, а пресловутые крылатые насекомые буйствовали в животе. Что-то во мне сдвинулось. Мысль о том, что я могу прожить так ещё двадцать — а то и больше — лет, пугала меня. Нет, она приводила меня в ужас. Елена обняла меня, а после отстранилась и посмотрела мне в глаза: — Что думаешь делать? Я не знаю, что мне делать. Но разве я могу молчать? Это же неправильно. Не по правилам. — Мне придётся обо всём ему сказать. Когда-то. Но я пока не представляю, как именно. — Тогда скажешь ему, когда будешь готова. В идеально подходящий момент. А сейчас иди умойся. Я не знала, можно ли вообще к такому подготовиться, чтобы вышло идеально. Но кивнула и пошла в ванную. Включив холодную воду, я принялась брызгать ею в лицо. — Между прочим, Билл всю дорогу из аэропорта причитал, что пропустил самое интересное. Я думала, он расплачется прямо в машине. Цитирую: «Почему всё самое сочное происходит без меня?» — сказала Елена, чтобы меня отвлечь. — Вот же старый сплетник, — я улыбнулась сквозь оставшиеся слёзы. — Я думаю, он завидует. По-гейски. — Что?! — я хохотнула в полотенце, пока вытирала лицо. — Ты же знаешь, что в своё время он тоже с парнями… ну, ты понимаешь. — Фу. Билл и… Боже, зачем ты мне это напомнила? — я скривилась. — Вот именно. То ещё фу, лучше туда вообще не лезть, — Елена состроила гримасу отвращения и махнула рукой. — До сих пор вижу это в кошмарах. — Слава богу, я не одна страдаю. А теперь он с Кейко. И знаешь… Думаю, ему самому не хватает джаза в жизни, поэтому он так болеет за тебя. Мне стало жаль Билла. Он любит Кейко. И обожает свою дочь. Но в тот день в баре, когда он впервые рассказал мне о себе… я запомнила его взгляд — устремлённый куда-то вдаль. И весь вечер после в нём читалось что-то тихое, недосказанное. Что-то очень похожее на осторожное: «А что, если бы?..» — Спасибо. Извини, что я развела сопли, — сказала я и повесила полотенце на крючок. — Всё в порядке. Как будешь готова, возвращайся к нам. Подруга чмокнула меня в щёку и вышла. Я закрыла дверь ванной и выдохнула. Спокойно и медленно — будто выпускала из лёгких всё, что копилось длительное время. Пару недель. У меня есть целых пару недель на… Я не знала, на что конкретно мне отведено это время и что теперь будет дальше. Внутри было кошмарно-никак. Но в то же время было как-то легко и хорошо. Елена вернулась в комнату к остальным, и оттуда послышался громкий и беззаботный смех — Билл хохотал так, что, кажется, дрожали стёкла. Я вздохнула полной грудью и пошла по лестнице вниз. Картина, открывшаяся в гостиной, заставила меня замереть на последней ступеньке. Билл, Елена и Вилланель сидели на полу вокруг журнального столика, разложив перед собой мои фотоальбомы. Включая тот, который я прятала на верхней полке шкафа с позорной фотографией. Это было хуже, чем мой ночной кошмар. — Это ещё что такое?! — я метнулась к ним, пытаясь выхватить альбом из рук Билла. — Ева в выпускном классе! — Билл ткнул пальцем в фотографию. — Посмотрите на эту чёлку! Это же произведение искусства! Сразу видно — стриг мастер. — Мастер — это ты, что ли? — спросила Елена. — Нет, это её мама. Но я бы справился лучше. — Отдай! — крикнула я и потянулась за альбомом в руках Вилланель. Подняв его у себя над головой, она переложила его в другую руку, чтобы мне было не дотянуться. — Я ещё не всё посмотрела. — смеялась она. — А где же фото на горшке? — Там нет фото на горшке! — Есть, — Елена перелистнула страницу в другом альбоме. — Вот. Я застонала от ужаса. Билл расхохотался и тоже перелистнул страницу. — О, а это что? Ева, это ты на велосипеде? На фото мне семь лет. Коленки в зелёнке, два передних зуба отсутствуют, но на лице самая счастливая улыбка в мире. — Первый велосипед, — сказала я, успокоившись. — Папа подарил на день рождения. Я в тот же день упала и ободрала обе коленки, но всё равно отказывалась слезать. — Упрямая с детства, — кивнула Елена. — Ничего не изменилось. Следующие несколько фото были из школы. — О боже, — Билл прищурился, внимательно рассматривая меня. — Косички, очки размером с автомобильные фары. И то самое выражение лица. Вытащив фото из-под прозрачной плёнки, он продемонстрировал его всем остальным. — Какое? — насторожилась я. — Примерной ученицы. Той самой, которая сидит на первой парте и поднимает руку раньше, чем задали вопрос, — добавила Елена. — Она ещё домашку делала за полкласса, — вставил Билл. — И яблоки учителям носила. — Я не носила яблоки! — возмутилась я. — Мысленно носила, — невозмутимо ответил он. — Мы с тобой не настолько давно знакомы, не придумывай факты обо мне. — Я не придумываю. Я чувствую! Елена фыркнула. — Ева всегда была послушной девочкой. Нам с Биллом пришлось изрядно попотеть, чтобы подпортить ей репутацию. — Когда я встретила вас с Биллом, то уже сама прекрасно справлялась, — буркнула я. Вилланель перевела взгляд с фото на меня. — Послушная девочка, значит? Я пожала плечами. — Что такого? Мне всегда нравилось знать правила и выполнять их. — Как скучно! — сказала Вилланель. — Порядок — это не скучно. Это комфортно, — я попыталась за себя постоять. — Представляю, — усмехнулся Билл. — Если бы существовал конкурс «самая организованная тетрадь по алгебре», Ева бы взяла золото. — Вообще-то, у меня были цветные закладки, — призналась я. — Ва-ау! Вот это экспрессия, — протянула Вилланель. — Настоящий бунт против системы. На следующих страницах — университетские годы. Шумные кухни общежития, где на столах вперемешку лежали конспекты и пицца в картонных коробках. Кто-то смеётся, кто-то машет в объектив, а на заднем плане обязательно кто-нибудь делает дурацкую рожицу. Вот тёмный зал студенческого бара: смазанные огни, поднятые красные стаканы, чьи-то руки на плечах… ощущение, будто впереди бесконечно длинная жизнь и времени на ошибки больше, чем на сон. — О, это моя любимая фотка! — оживилась я. На ней я с пластиковым стаканчиком в руке и в ужасной футболке с надписью «Introverting». — Это вечеринка в общежитии. Вторая неделя первого курса. Я тогда познакомилась с Биллом. — Она пролила на меня пиво, — уточнил Билл. — Целый стакан. И даже не извинилась. — Я извинилась! — Ты сказала: «Не надо было стоять на пути». — Это и есть извинение. Вилланель тихо рассмеялась. На следующем фото мы с Биллом на ступеньках кампуса. Он пытается выглядеть серьёзным, а я всё равно смеюсь. И когда он только успевал развлекаться с парнями? Если бы не знала, в жизни бы о нём такого не подумала. Потом — какая-то вечеринка, где мы с Еленой обнимаемся и корчим рожи в камеру. — А, это когда Билл нас познакомил? — спросила Елена. — Если да, то хочу заметить, что тогда ты пролила на меня вино. — Неправда! Это ты задела мой бокал локтем. — Билл, кто из нас прав? — надавила на него Елена. — Я тогда был слишком пьян, чтобы быть свидетелем, — он поднял руки. — Зато я трезвая и свидетельствую: Ева проливает что-то на каждого нового знакомого, — Елена повернулась к Вилланель. — На тебя уже что-нибудь проливала? — Пока нет, — Вилланель ухмыльнулась. — Но я начеку. Фотографии мелькали — дни рождения, праздники, случайные моменты. Я и Билл на каком-то концерте. Мы с Еленой на пляже, обгоревшие до красноты. Ещё одна вечеринка, где все в смешных шляпах. — А это что за событие? — Вилланель указала на фото, где я стою в чёрном платье рядом с мужчиной. — Выставка, — я вздохнула. — День рождения… неважно. — Дэвида, — подсказала Елена. — Вроде бы, это её бывший, который был до Нико. — А что с ним случилось? — заинтересовалась Вилланель. — Надеюсь, что всё самое худшее, — сухо сказала я. — Всё, листаем дальше. Вилланель послушно перевернула страницу — и тут же остановилась. Я резко накрыла фотографию ладонью. — Эту не надо. — Почему? — она попыталась отодвинуть мою руку. — Просто не надо. — Ты же понимаешь, что после этих слов мне теперь очень надо? — Можно мне оставить хоть один секрет в этом альбоме? — Ещё чего! Ева, убери руки, — она наклонила голову. — Тогда обещай, что не будешь смеяться. — Я не могу пообещать такое, — Вилланель в очередной раз ухмыльнулась. — Иногда ты делаешь очень смешные вещи. Я вздохнула и убрала руку. Ладно. На фотографии я десятилетняя барахтаюсь в озере. Рот открыт в крике, глаза чуть не выпрыгивают из глазниц от ужаса, руки беспорядочно молотят по воде, волосы налипли на лицо мокрыми прядями. Сама не знаю почему, но я всегда очень стеснялась этого фото и прятала его буквально от всех. — Что… — Вилланель прищурилась, — …здесь происходит? — Отец учил меня плавать. — Что-то не похоже, — усомнился Билл. — Больше похоже на то, что ты тонешь. — Он бросил меня с лодки в воду и сказал, что так я сразу научусь. — И ты научилась? — спросила Вилланель. — После истерики — да. Она молча смотрела на фотографию, а потом подняла глаза на меня. — Почему он так сделал? Я пожала плечами. — Он считал, что страх — лучший учитель. Что если человека бросить в воду, инстинкт заставит его естественным образом сделать всё так, как нужно. — Я отпила вина. — Наверное, он был прав. Я же выплыла. Вилланель перевернула страницу и замерла. — Это твои родители? Я наклонилась, чтобы посмотреть. На снимке мама и папа стоят на пляже, совсем ещё молодые. Маме тогда было лет двадцать. На ней лёгкое летнее платье, и её волосы развеваются на ветру. Она красивая. А папа обнимает её за талию и улыбается, как будто кроме неё на этом пляже никого не существует. Он счастливый. — Да, — я невольно улыбнулась. — Это было до моего рождения, они тогда только поженились. — Ты похожа на маму, — Вилланель провела пальцем по фотографии. — Те же глаза и нос. — Все так говорят. — Она очень красивая, — тихо добавила Вилланель, а потом подняла на меня взгляд. — Где они сейчас? — В Корнуолле. Переехали лет десять назад, когда отец вышел на пенсию. Купили маленький домик у моря. Мама всегда мечтала жить на побережье. — Вы часто видитесь? — На Рождество обязательно, иногда на Пасху. Мама звонит каждое воскресенье и пытается накормить меня через телефон, — я рассмеялась. Вилланель молчала, всё ещё разглядывая фотографию. Потом снова подняла глаза на меня. — Они любят Нико? Воздух в комнате будто сгустился. Билл и Елена притихли. — Да. Особенно мама, она считает его идеальным зятем. Папа говорит, что Нико надёжный. — Надёжный, — повторила Вилланель. — Звучит как характеристика стиральной машины. — Вилланель, — предупредила я. — Что? Я ничего не сказала. Надёжный — это прекрасно. Надёжные люди делают надёжные вещи. Надёжно готовят ужин. Надёжно засыпают к десяти. — Хватит. — Просто интересно, — она отпила вина, глядя на меня поверх бокала, — твои родители когда-нибудь спрашивали, счастлива ли ты? Или им достаточно, что ты в надёжных руках? Я не ответила. Потому что ответ был бы слишком честным для этой комнаты. Повисла неловкая пауза. Билл вдруг начал зевать — громко и театрально. — Кое-кто спит на этом диване, — он потянулся, — и потому хотел бы, чтобы все остальные освободили его спальное место. Я поняла намёк и начала убирать фотографии. Билл помог мне быстро собрать альбомы, чтобы мы поскорее ушли, а Елена побежала наверх через одну ступеньку с такой скоростью, словно там раздавали бесплатный просекко. Мы с Вилланель поднимались по лестнице молча. Шаги глухо отдавались в тишине. Я чувствовала её присутствие за спиной. Дверь в мою спальню — справа, дверь в гостевую — слева. Я остановилась у своей двери и взялась за ручку. Пальцы Вилланель обхватили моё запястье — мягко, но уверенно. Я застыла у порога. — Ева. — М? — Твои друзья… — она замолчала. — Что с ними? — Они классные. Билл смешной. Елена… громкая. Но весёлая. Я улыбнулась. — Они лучшие, хоть и невыносимые. Иногда я устаю от их активности. — У меня никогда не было таких. Что-то сжалось в груди от того, как просто она это сказала. Без жалости к себе — просто как факт. Я сглотнула и наконец повернулась к ней. — Почему ты не подарила мне такой магнит? — спросила она. — А? — не поняла я. — В форме вишни, с надписью «I cherry-sh you». Ты подарила его Елене. — Вилланель, это дурацкий магнит за два фунта. — Это признание в любви в форме дурацкого магнита за два фунта. И ты подарила его не мне. Она говорила это ровным и безразличным тоном, слегка шутливым. Но я уже начинала слышать то, что прячется за этим голосом. Сейчас там пряталось что-то острое, маленькое и колючее. Обида — настоящая и уязвимая. — Я куплю тебе десять таких магнитов. — Не хочу десять. Хочу один. Тот, который ты выбирала бы, думая обо мне. Я выдержала паузу. Потом тихо сказала: — Я не купила тебе магнит, потому что ты была рядом. Она посмотрела на меня долго, изучающе. Потом кивнула — едва заметно. Ответ принят? — Та фотография, где вы все в шляпах, — сказала она. — Вы выглядели счастливыми. — Это был день рождения Билла. Мы напились и решили, что шляпы — отличная идея. Потом пели караоке так усердно, что соседи вызвали полицию. — Полицию? — Билл исполнял Дисней до трёх ночи. Она рассмеялась. — Твоя жизнь такая настоящая. С велосипедами и зелёнкой на коленках. — У тебя разве такого не было? Она помолчала. В её глазах что-то быстро мелькнуло, а потом затаилось. — У меня было по-другому. Я хотела что-то спросить, но она уже улыбалась той самой улыбкой, за которой пряталось всё остальное. — Мне нравится, — сказала она. — Что именно? — Узнавать тебя такую. — А мне можно? — я запнулась. — Мне можно узнавать тебя? — Что ты хочешь знать? — она завела руки за спину и облокотилась на дверь. — Я хочу знать о тебе всё, — призналась я. — Всё что угодно. Что делает тебя счастливой, что заставляет смеяться. Хочу знать, чего ты боишься. — Я не боюсь ничего. — Ответь честно. Без выпендрёжа. — Хочешь знать мои секреты? Она снова засмеялась, и этот звук прошёл по моему позвоночнику тёплой волной. — Та девушка на фестивале, — я смотрела ей в глаза, хотя в полутьме коридора видела только их блеск. — С картами. Она говорила про твоё прошлое. Про потери. — Ты запомнила, — её голос стал другим. Не игривым, он стал осторожным. — Трудно забыть слова «катастрофа» и «смерть» в одном предложении. Я услышала, как она выдохнула. Медленно, будто решая, сколько воздуха можно выпустить. Мне казалось, что мы молчали вечность. Темнота добавляла происходящему нереальности, и я уже собиралась ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не сплю. — Её звали Анна, — наконец сказала она. Три слова. Но я ощутила их вес, осевший где-то на дне её горла, и затаила дыхание. Мне показалось что её голос слегка дрожит. — Мы любили друг друга. В Париже. — И что случилось… потом? Она снова замолчала и молчала так долго, что я уже решила, что она не ответит. Может, я не должна была об этом спрашивать? — Потом её не стало. Теперь голос был слишком ровным. Выверенным, отрепетированным. Так говорят о вещах, которые болят настолько сильно, что единственный способ произнести их вслух — не чувствовать в этот момент ничего. У меня сжалось сердце. Я, вероятно, должна была остановиться, но желание узнать, кем она была до нашей встречи и почему во всех этих её словах столько всего спрятано, было сильнее меня. — Я… — я сглотнула. — Я похожа на неё? Вилланель резко подняла глаза и посмотрела на меня изучающе. — Нет, — сказала она тихо. — Совсем не похожа. Хорошо. Потому что мне меньше всего хотелось быть призраком её мёртвой «подружки». — Но ты… ты её всё ещё… — рот не слушался и продолжал задавать вопросы. — Нет. Ответ был не грубым, но резким и основательным, не подлежащим уточнениям. Я выдохнула, возможно, чуть громче, чем следовало, и что-то в груди наконец отпустило. А она, будто зная, о чём я думаю, продолжила: — Эта глава моей жизни закрыта, Ева. Теперь я… Вилланель моргнула, и уголок её губ дёрнулся в подобии улыбки. Слова повисли в воздухе недосказанным облаком. — Ты была красивой, — сказала она. — На всех этих фотографиях. Особенно там, где улыбаешься по-настоящему. — Спасибо, — смутилась я и по-дурацки заправила за ухо прядь волос. — Знаешь, что ещё по-настоящему красиво? — Что? — я была в предвкушении ещё одной порции комплиментов. Вилланель запустила руку в карман штанов и что-то вытащила. Присмотревшись, я поняла, что это фотография. Та самая несчастная фотография, которую я всю жизнь мечтала укрыть от всего мира. — Ты… — я задохнулась. — Ты стащила её?! — Сохранила на память. — Отдай! — я бросилась к ней, но она подняла фото над головой. — Какая ты крошечная, Ева! — она снова смеялась надо мной. Я отчаянно дёргалась, как та самая девочка на фотографии. Только вместо воды я барахталась в воздухе. Набравшись сил и смелости, я подпрыгнула так высоко, как только смогла, и вцепилась в её руку. Дверь в гостевую распахнулась под нашим весом, и я рухнула прямо на неё. Мы приземлились на пол с глухим стуком — она на спине, а я сверху. — Мы с тобой покалечим друг друга, — выдохнула она мне в шею. — Отдай! — Ни за что, — она снова рассмеялась. Я извивалась, пытаясь дотянуться и победить несмотря ни на что, а она всё хохотала и отводила руку дальше. Через десять секунд такой активности я заметно выдохлась и продолжала тянуться к фотографии уже из принципа. И, конечно, из вредности. — Ева. Я уже почти совсем потеряла свой напор и практически перестала бороться, но для приличия всё же сказала: — Отдай фото, или я… — Ева, замолчи. Я замолчала. А потом заметила, что наши тела совсем рядом: её бёдра под моими, её живот оголился из-за задравшейся кофты и теперь активно поднимался и опускался от дыхания, её вздымающаяся грудь — всё это ближе, чем положено. Её свободная рука опустилась мне на ягодицу, и она прижала меня к себе уверенно и властно. Я резко выдохнула. Не встретив моего сопротивления, она оставила фото лежать на полу и, подключив вторую руку, сжала половинки ещё сильнее. Я невольно подалась вперёд, прижимаясь к ней ещё теснее, и услышала едва различимый стон, вырвавшийся из неё. Её губы были совсем близко. Приоткрытые и влажные от смеха. Пухлые и мягкие. Я жадно вдохнула наэлектризованный воздух между нами и прикрыла глаза. Сегодня она пахла иначе. Своим собственным ароматом, данным ей самой природой, моим кондиционером для белья, и чем-то ещё — диким и горячим. Она пахла кипящей кровью. Возможно, она пахла так всегда, но только сейчас я смогла это так отчётливо уловить. Я потянулась навстречу. На этот раз не чтобы ударить поцелуем, а чтобы просто поцеловать. Стоило нашим губам встретиться, как что-то внутри меня сорвалось с цепи. Наверное, это был зверь, которого я пятнадцать лет кормила правилами и приличиями. Которого держала взаперти, чтобы убить. А он выжил и теперь рвался наружу. Вилланель ответила одними губами. Так чувственно, как получалось только у неё. Её руки вцепились в мою спину, притягивая ближе. Мы воровали воздух друг друга, и мне было плевать, что мы лежим на полу, что где-то внизу ещё, наверняка, не спит Билл, а за стеной — Елена. Мне было плевать на всё. Я прервала поцелуй и посмотрела в её глаза. Они потемнели почти до черноты, и мне это нравилось. Мне нравилось, что она опасная. Хищная и опасная, непредсказуемая. И именно поэтому от неё невозможно оторваться. Ещё раз. Я потянулась к ней снова, потому что хотела ещё. — Ева, — выдохнула она мне в губы. Вилланель резко перекатилась, меняя нас местами. Теперь я лежала на спине, а она нависала надо мной. Её волосы упали вперёд, закрывая нас от всего мира. Я прикрыла глаза, предвкушая такое долгожданное столкновение её губ со своими. — Гостевая спальня? Серьёзно? Ты засунула меня в комнату напротив, чтобы между нами было целых две закрытых двери? — Это единственная свободная… — Не ври мне, Ева! — её глаза были совсем близко. Большие и злые. — Ты впускаешь меня в свой дом, но всё равно оставляешь за порогом. — Ты сейчас не за порогом. — Я близко, но недостаточно. Это ещё хуже, чем далеко! Я хотела ещё что-то возразить или, если бы мне хватило смелости и сил, даже оттолкнуть. Но она нависла надо мной тенью, от которой не уклониться, и её волосы щекотали мне щёки. И если она сейчас наклонится всего лишь на два сантиметра, то… Она поцеловала меня, одним касанием впечатав мои лопатки в ковролин — это был ответный удар на мой прошлый удар губами. Затем её зубы впились в мою нижнюю губу — больно, зло, собственнически — и потянули на себя. Я вскрикнула, но она проглотила мой вскрик ртом. А затем отпустила. — Мне больно! — выкрикнула я ей в лицо. — Мне тоже! — выкрикнула она в моё. Губа горела и саднила, но боль не отрезвляла. Я снова неосознанно подалась к ней. Безумная, будто проверяла на прочность новую версию себя, прощупывая — где у неё предел? Ещё один раз. Она снова ответила и забралась языком в мой рот. Боль прошла по телу вниз и превратилась в нечто другое — тёмное и жадное. Руки зазудели от желания забраться под её одежду и ощутить мягкость её кожи. Мне нужен был контакт, и всё моё тело исходилось в безумной феерии. Она отцепилась от моих губ, дыша глубоко и часто. А потом вдруг поднялась на ноги. Я лежала на полу, ощущая, как внутри бурлит смесь из крови и адреналина. Я смотрела на неё снизу вверх, не понимая, примерно, нихрена. — Что… — голос был хриплым. — Что ты делаешь? Вилланель улыбнулась сладко, почти невинно. — Никакого секса в этом доме, — сказала она. И закрыла дверь прямо перед моим носом. Нокаут. Я лежала на полу коридора, всё ещё пытаясь отдышаться. Сердце стучало в горле. Я просто не могла поверить в то, что только что произошло. Дверь снова открылась. Вилланель выглянула из комнаты. Её волосы были слегка растрёпаны, а губы были красно-припухшими. В обрамлении света из гостевой она выглядела как загадочное существо из другого мира. Ужасно-прекрасное существо. — Где у вас полотенца? — спросила она совершенно обыденным тоном, будто я не валяюсь на полу собственного коридора с пульсом за двести и как будто между нами не произошло то странное безумие, которое только что произошло. Я моргнула. — Что? Сейчас её волнуют полотенца?! — Полотенца для душа. Не могу найти. Где они? Я попыталась собрать мысли в кучу. — Э… В… в шкафу. В ванной, на второй полке. — Спасибо, Ева. Дверь снова захлопнулась, и я продолжила лежать на полу, глядя в потолок. — Господи, за что мне этот кошмар? — прошептала я в пустоту. Ещё несколько минут я лежала на полу, думая о том, как ненавижу этого невыносимого человека. Но моё тело говорило совсем другое. Я закрыла лицо ладонями и перевернулась на бок. Полежав так ещё минуту, я переползла к стене. Прислонившись спиной к двери уже своей комнаты, я посмотрела на закрытую дверь напротив, а затем снова уставилась в потолок. Как будто он мог мне помочь понять, что только что стряслось. Какая глупость! Какая ужасная дурацкая глупость только что случилась со мной! Глаза забегали в темноте, словно в перемотке просматривая кадры всего, что только что здесь было. А потом я засмеялась. Сначала тихо — от шока, а потом громче — от осознания того, какая я идиотка. Всё, что она делала, не было импровизацией. Каждый жест, каждое слово — чётко спланированный сценарий, с правилами, которым я следовала. И, похоже, это её перманентное состояние, а не игра, в которую меня случайно занесло. Она этим жила. А я просто поддалась и попалась в её западню. Она использовала мои же слова против меня. Переиграла меня — и сделала это так элегантно, что я даже не могла злиться. Только восхищаться и мысленно аплодировать. И — вот же чёрт — фото всё-таки осталось у неё. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. Похоже, стоп-кран в этом поезде просто не предусмотрен. В щели под дверью мелькнул свет. Тень Вилланель ходила по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Я не знаю, сколько просидела так — минуту, пять, десять или сто. Я смотрела на эту тень и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько месяцев назад меня беспокоили совершенно иные вещи. Хотя сейчас я даже не могла вспомнить, какие именно… Но это точно были какие-то другие вещи, не значащие ровно ничего. А теперь я сижу на полу в собственном доме, с покусанными губами, как влюблённая малолетка, и не могу оторвать взгляд от щели под чужой дверью. Надеясь, что тот, кто от меня за ней спрятан, думает обо мне не меньше. Дверь за моей спиной вдруг распахнулась. Я потеряла опору и рухнула назад, прямо в свою спальню. Затылок больно ударился о пол. — Ева?! — надо мной нависло лицо Елены. — Чем это ты тут занимаешься? Я снова лежала на спине. Раскинув руки, я смотрела в никуда. Именно так смотрит человек, которого обокрали. Оставили без разума, сердца, совести и штанов. Буквально. — Проверяю… прочность пола, — выдавила я. — На ночь глядя? — Самое подходящее время. Елена помолчала. Потом протянула мне руку и помогла подняться. — Что там за грохот был минут десять назад? Я думала, у вас крыша рухнула. — Это… — я замялась, — …Вилланель уронила что-то. — Что-то тяжёлое? — Очень. — Например? — Например, меня. Елена прищурилась, потом посмотрела на мои губы. — У тебя губы красные, — сказала она подозрительно. — Аллергия, — я отвернулась и начала рыться в шкафу в поисках пижамы. — На что? — На твои вопросы. Елена фыркнула, но допрашивать не стала. Просто легла обратно в кровать. — Нам нужно ещё одно одеяло. Не хочу тереться ночью о твой зад, — сказала она и уткнулась в телефон. — Ну слава богу. Хоть кто-то не хочет, — пробормотала я. — Что там говоришь? Я махнула рукой и бросила ей одеяло, стараясь не думать о том, что всё ещё чувствую на коже следы чужих пальцев. Переодевшись и почистив зубы, я легла рядом с Еленой и снова уставилась в потолок. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответила я. Но сон не шёл. Я лежала с открытыми глазами и прислушивалась к каждому шороху. Дом скрипел и вздыхал, как старый корабль. Где-то капала вода, за окном шелестел ветер. Каждый звук казался мне угрозой, а каждая тень — чем-то зловещим. Услышав громкий треск внизу, я подскочила на локтях. — Елена, — прошептала я. — Ты слышала? — М-м-м? — Звук. Внизу! Елена повернулась ко мне, не открывая глаз. — Это Билл. Он объелся бобов в аэропорту. — Что? — Бобов. В мексиканском кафе. Я предупреждала его о последствиях, но он сказал, что это расизм — не доверять мексиканской кухне в британском аэропорту, — Елена сладко зевнула. — Теперь расплачивается. — Ты уверена? — я усомнилась. Невозможно же так громко… Или возможно? — К сожалению, уверена. — А если это… не он? — Я знаю, о чём говорю. К тому же ты не одна, нас тут целая толпа. Елена сменила позу и вновь засопела. Верно. Я легла обратно и попыталась расслабиться, но у меня всё равно не получалось. Тело всё ещё гудело. Кожа горела там, где её касалась Вилланель, губы гудели от поцелуев и укуса. Внутри всё скручивалось в тугой узел, который невозможно было развязать. Я повернулась на один бок. Потом на другой. Потом на спину. Потом снова на бок. Щёлкнул выключатель, и ночник со стороны Нико залил комнату мягким светом. — Так, — Елена села в кровати и посмотрела на меня. — Что? — Ничего. — Ева, ты вертишься, как курица на вертеле, уже полчаса. Что случилось? Я молчала. Не знала, как объяснить. — Мне просто… плохо, — наконец сказала я. — У тебя что-то болит? — Нет, не так. Просто… — я прижала руку к груди. — Здесь. Меня как будто рвёт на части изнутри. Я не могу уместить в себе все… всякие чувства. Они слишком… большие, и их много. И всё моё тело, оно словно чешется изнутри, понимаешь? Елена усмехнулась: — У меня никогда ничего так не чесалось! — Я не могу тебе этого объяснить. — Это из-за неё? — спросила тихо. — Вилланель? Я тревожно посмотрела на неё. — Расскажи мне, — Елена села по-турецки. — Что ты чувствуешь? — О боже, ты теперь как я. Когда мы с Нико работали в школе, я часто задавала такие вопросы подросткам. — Специалист по отношениям — Елена к вашим услугам. Пользуйтесь, пока это бесплатно, — рассмеялась подруга. — Это как… Как будто внутри меня всегда было тихо. Нет, не пусто, а просто спокойно. И теперь вдруг там что-то проснулось, — я задвигала руками, показывая замысловатый и безусловно бурный внутренний процесс. Елена кивала с искренним пониманием, как доктор, собирающий анамнез для постановки диагноза. — И я не знаю, как снова это усыпить. Теперь всё такое… слишком. Объяснение вышло не очень, но иначе объяснить я не могла. — Теперь ты чувствуешь себя живой? — Да! — согласилась я. Именно так я себя и ощущаю. — Это называется влюблённость, Ева. — Я знаю, как это называется! — я почти выкрикнула, потом осеклась. — Я знаю, прости. Но дело уже даже не в этом. Всё… не так просто. — Ну, конечно, — хмыкнула Елена. — Ты понимаешь, о чём я. — Тебя пугает, что она женщина? Я нахмурилась. — Да… То есть… Я… не знаю. Может быть. Это всё усложняет. — Что именно? Анатомия? — она склонила голову. — Или то, что тебе придётся объяснять это тёте Маргарет на Рождество? — У меня нет тёти по имени Маргарет. — Тогда одна проблема — минус, — улыбнулась она. — Ева, послушай. То, что ты чувствуешь к Вилланель, то, как ты на неё смотришь, — это не болезнь, не отклонение и не то, чего нужно стыдиться. Это просто часть тебя, и чем быстрее ты это примешь, тем тебе же будет легче. — Это просто кошмар, — я упала на подушку позади себя. — Хочешь, расскажу историю? — спросила она. — Какую? — Стрёмную. Про меня. Я повернулась к ней и устроилась удобнее, обняв соседнюю подушку. — Обожаю стрёмные истории! — Когда мне было двадцать с хвостиком, я влюбилась в свою начальницу. — Ты говорила, что подобный опыт был у тебя только в универе, пару раз. — Ну… и немного после. Так вот, она была замужем и с целой кучей детей, но я тогда этого не знала. В общем, однажды, после корпоратива, где я жутко надралась, я… Господи, какое позорище! — Ты что? — я пришла в восторг. — Боже, Ева! Твои глаза светятся, как Эйфелева башня. — Что было дальше? — я нетерпеливо смяла подушку в руках. — Я призналась ей в любви, прямо там, в туалете ресторана. До этого, где-то за неделю, я начала готовить речь, но, конечно же, сказала совершенно не то, что планировала. Пьяная в хлам, я несла какой-то бред. И знаешь, что она сделала? — Что? — Рассмеялась! А потом сказала, что я милая и забавная, но ей нужно домой, потому что её ждут дети. — А ты? — А я спросила, почему на ней нет кольца, и заблевала её туфли. Самый, блин, романтичный момент в моей жизни. Мы обе рассмеялись. — И почему на ней не было кольца? — Тебе правда это интересно? — Да. — Она сказала, что у неё в последнее время отекают пальцы, и кольцо ей жмёт. — Мне жаль, — сказала я. — Не стоит! — Елена хихикнула и махнула рукой. — И что потом? — Потом я уволилась. Рыдала месяц, а потом решила познакомиться с кем-нибудь другим, чтобы отвлечься. Но познакомилась с Биллом. А он познакомил меня с тобой, — она пожала плечами. — Иногда худшие моменты ведут к лучшим людям. — Это должно меня вдохновить? — Это должно показать, что даже если ты облажаешься — а ты, скорее всего, где-нибудь да облажаешься, — жизнь продолжится. А может быть, станет даже лучше, — она зевнула. — Главное — не блевать при объекте обожания, золотое правило романтики. — Я постараюсь, — сказала я и подумала о том, что ещё одна фобия только что добавилась в копилку. — А если у тебя ни черта не получится и ты решишь сбежать в Тибет, чтобы стать монахиней — возьми меня с собой. Я слышала, там отличные виды. Зевок стал длиннее. — И ещё… — Елена бормотала уже сквозь сон, — …никогда не ешь бобы в аэропорту… это Билл подтвердит… он сейчас там внизу… расплачивается за свои… грехи… И через секунду, прямо на полуслове, она отключилась. А ещё через секунду начала храпеть. Не просто храпеть, а издавать звуки, которые напоминали пение кита. Или, может, даже стадо китов. Целый китовый хор, исполняющий оперу Вагнера в моём ухе. Мне ничего не оставалось, кроме как постараться уснуть под сопровождение великолепной симфонистки в лице моей подруги. Но, как ни странно, мне стало спокойнее. Может, от душевного разговора. Может, от истории про блевотину. Может, просто от того, что рядом был кто-то живой и храпящий. Я закрыла глаза, нацеливаясь уснуть, и тогда услышала это. Треск половицы в коридоре. Снова поднявшись на локтях, я вглядывалась в темноту. За дверью раздался ещё один скрип, совсем тихий. Я затаила дыхание, пытаясь услышать что-то ещё. Но единственным звуком был храп Елены — мощный и неумолимый, способный заглушить сигнал пожарной тревоги. Наверное, мне показалось? Это просто звуки дома. Точно, так и есть. Я легла обратно и натянула одеяло до подбородка. Но на всякий случай решила оставить включенным ночник. Елена издала особенно громкую трель — что-то среднее между руладой примадонны и звуком неисправной сантехники. Только я собиралась накрыться подушкой, чтобы постараться уснуть, как телефон завибрировал в руке. Звонила Вилланель. Палец завис над экраном — я думала о том, стоит ли отвечать. Притвориться наутро спящей было бы очень легко. Подумав ещё секунду, я натянула одеяло на голову и приняла вызов. — Не спится? — спросила я тихо. — А тебе? — Елена храпит. Будто услышав, что я жалуюсь, она вдруг неожиданно громко всхрапнула и затихла. А потом, пробормотав что-то бессвязное — кажется, про тарифы на такси, — откатилась на край кровати. Через секунду её дыхание стало тяжёлым и глубоким. Она точно была далеко, в том глухом сне, куда не добираются ни разговоры, ни телефонные звонки. И даже дорогущее такси. — Я слышала это даже отсюда. Потрясающе! Я тихо посмеялась. — Как тебе гостевая? — Кровать немного скрипит. И лампа с абажуром смотрит на меня осуждающе. — У неё есть на то основания. Она видела всех, кто спал в той комнате. — И кто же там спал? — спросила Вилланель. — Обычно там спят родители Нико. — Понятно, почему эта лампа выглядит так, будто видела некоторое дерьмо. Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться громко. — Подушки пахнут лавандой… — продолжила она. — Как и всё в этом доме. Ты знала, что у тебя лавандовая зависимость? — Это называется «кондиционер для белья». — Это называется «одержимость». — Ты позвонила, чтобы критиковать мой выбор бытовой химии? — я закатила глаза, жаль, что она этого не видит. — Нет. Я позвонила, потому что не могу уснуть. — И ты решила, что я тоже не должна? — Именно. Страдать в одиночестве — не мой стиль. Мы молчали. Я слушала её дыхание в трубке — ровное, спокойное. И почему-то от этого звука мне самой становилось спокойнее и теплее. — Ты когда-нибудь считала овец, чтобы уснуть? — спросила она. — В детстве. — Помогало? — Нет. У моих родителей были овцы, и мне всегда было жаль, когда их остригали. Они были такие… голенькие. Поэтому, считая их, я начинала вспоминать об этом, и от этого ещё дольше не могла уснуть. Я переживала, что им холодно. — Ева. Ты в курсе, что у овец шерсть отрастает? — Я знаю. Но мне было семь, и я считала, что мир к ним несправедлив. — Ты не изменилась. — В смысле? — Тебе было семь, а ты уже переживала за всех вокруг. Я замолчала. Это было слишком точно для полуночного разговора. А потом я вспомнила про треск. — Ты ничего не слышала? За дверью. — Слышала, — пауза. — Но это не то, о чём тебе нужно беспокоиться. — В каком смысле? — Если бы это было опасно, ты бы уже знала. — Тогда о чём мне нужно беспокоиться? В трубке послышался шорох. — Ева, — её голос вдруг стал другим. — Да? Тишина. — Вилланель? Она молчала. Я слышала лишь её дыхание, но теперь оно изменилось. Стало чуть медленнее и тяжелее. — Эй, — я нахмурилась. — Ты там уснула, что ли? — Нет. — Тогда почему ты молчишь? Шестерёнки, отвечающие за предчувствие, активно заработали в голове и заставили крошечные волоски на спине зашевелиться в непонятном мне волнении. — Потому что думаю. — О чём? Пауза перед её ответом растянулась до невыносимости. Я уже заметно волновалась и не понимала почему. — О тебе. Что-то в её голосе заставило меня замереть. А ещё натянуть одеяло плотнее, словно оно могло защитить меня от того, что мне заведомо не понравится. — В ка… — я вдруг резко охрипла. — …ком смысле? — Очень жарко, не находишь? — её голос стал низким и хрипловатым. И от этой хрипотцы по телу рандомными точками рассыпались мурашки. — Н-нормально вроде… — ответила я, совершенно не понимая, почему она вдруг заговорила о погоде. — Мне определённо жарко, — она выдохнула эти слова медленно, растягивая каждый слог. — Моя кожа буквально горит, Ева. С этим нужно что-то делать. Рот мгновенно пересох и онемел. Внизу живота что-то рухнуло, словно предупреждение. Тело почувствовало и поняло что-то очевидно раньше, чем моя голова, и я напряглась. — Я думаю, мне следует избавиться от части одежды немедленно, чтобы не умереть от этой жары. Что думаешь? Я думаю о… Боже мой, о чём я думаю? Об овцах? Нет, к чёрту овец. О том, что, возможно, мне всё ещё не поздно уехать на Аляску? Сердце забилось в панической истерике. Или в истерической панике. Нужно было что-то ответить. — Думаю, что… — А я думаю о твоей коже, — перебила она. Теперь её голос стал тягучим и вязким, он разливался по моей ушной раковине, как тёплая патока. — Вообще-то, перебивать невеж… — О том… — продолжила она томно. — Какая она шелковистая под моими пальцами. Такая мягкая и нежная, и покрывается мурашками от каждого моего прикосновения. Послушные мурашки, совсем как дрессированные, побежали по моим рукам, бёдрам и спине. — Ты так красиво реагируешь на меня, Ева. Твоё тело всегда выдаёт тебя раньше, чем ты сама успеваешь всё понять. Она рассмеялась и была в этом такой звонкой, как горсть упавших на пол монет. Моя свободная рука самовольно скользнула под майку и легла на живот. Я должна была удостовериться в том, что она говорит — не обманывает ли насчёт мягкости или шелковистости? Кожа и правда была мягкой и горела. Слова Вилланель оседали на ней горячими сладкими каплями. Тяжёлыми и обжигающими. Я услышала шорох ткани в трубке и замерла, чтобы слышать отчётливее всё, что там ни происходило. — Я сняла футболку, — объявила Вилланель. Всего три слова, но перед глазами уже невольно вспыхнула картинка, которую я видела ранее. Обнажённая женская грудь, встреча с которой оказалась совершенно случайной, но так удачно своевременной. Как раз тогда, когда внутри меня росло сумасшедшее влечение к её обладательнице. Я закрыла глаза, но это не помогло — картинка стала только ярче. — Зачем… ты мне это говоришь? — Потому что хочу, чтобы ты знала? Глупая, глупая Ева. С другой стороны трубки снова послышался шорох. О нет, она же не станет... — Теперь на мне только бельё. И больше ничего, — довольно сообщила она. Она станет. Конечно же, она станет. — Знаешь… Ты могла бы зайти ко мне в комнату и сделать всё, что тебе вздумается. Но нет, — она замолчала. Я звучно сглотнула слюну. Дыхание провалилось куда-то в живот. Я подвергаюсь соблазнению. Откровенному и жутко-беспардонному соблазнению. — Ты умеешь только следовать правилам. Дурацким правилам, которыми сама себя ограничиваешь. Правда, Ева? — она злилась. — Я ненавижу правила! Мне не хотелось, чтобы Елена стала свидетельницей того, как я теряю контроль и перехожу очередную черту. Предчувствуя приближение чего-то интимного, я покосилась на дверь в ванную, подумывая туда прошмыгнуть. Вилланель словно читала мои мысли: — И даже не думай сбегать. Оставайся в постели. — Я думаю, что не стоит… — я попыталась остановить её. — Я думаю о наших поцелуях, — продолжила Вилланель, будто не слышала. Или слышала, но ей было всё равно. Громкий выдох в трубке едва не скатился в стон, и это сильно взволновало меня. — О твоих губах. О том, какие они мягкие и сладкие, с привкусом того вишнёвого вина. Губы сами приоткрылись, ловя воздух. Я невольно коснулась нижней языком, проверяя, такая ли она, как говорит эта сумасшедшая женщина. Для пущей верности я решила прикоснуться и проверить её наощупь. В ответ на что, горячий томный выдох обжёг кончик указательного пальца. Всё сходилось, она не врала. — О том, как ты задыхаешься, когда я тебя целую. Я задыхалась прямо сейчас. Даже без поцелуев, просто от звука её голоса и той уверенности, что он излучал. Меня заводила та её смелость, которая никогда не была мне по плечу. — Думаю о том, как ты трепещешь, когда я сжимаю твои бёдра. И хотя ты пытаешься делать вид, что к этому равнодушна — я знаю, как сильно тебе это нравится. — она громко выдохнула, а после прошептала: — До мокрых трусиков. Её слова прошли сквозь меня почти физически, и в памяти возник фрагмент моего недавнего разговора с Нико. Его голос на другом конце и её ладони, скользящие по моим бёдрам. Её пальцы, так и норовящие незаметно пробраться под юбку, и её желание присвоить меня себе. Тело дрогнуло, и мышцы напряглись сами. Как будто всё во мне ожидало ещё одного прикосновения, которого не случится. Рука на моём животе оживилась. Пальцы скользнули чуть ниже и, остановившись, сжали кожу у пупка. Живот втянулся от приятного прикосновения. — Ты чувствуешь это сейчас, правда? — её голос был почти нежным. — Как будто мои пальцы на твоей коже. Каждое её слово действительно ложилось на кожу, как прикосновение — невидимое, но абсолютно реальное. Она никуда не торопилась. Растягивала каждую фразу и каждую паузу между словами. Кормила меня с ложечки, словно наверняка знала, что я снова голодна. Между ног зародилось движение. Что-то начало пульсировать внизу живота — медленно и глубоко — как второе сердцебиение. Я почувствовала, как становлюсь влажной. Она просчитывала всё наперёд. — Как твоё дыхание сбивается и как ты пытаешься оставаться тихой, но не можешь. Я прикусила губу. — Думаю о твоей груди, — сказала она тихо, почти шёпотом. Слова вспышкой повисли в темноте — интимные и горячие, будто она произнесла их мне прямо в ухо, касаясь губами. Рука поползла выше, как под гипнозом, следуя за её словами. Найдя грудь, я сжала её через ткань, осторожно и чуть робко. — Твоя грудь сводит меня с ума, Ева. Она такая миниатюрная, созданная идеально для моей ладони. Только для моей. Представь, как природа точна? Я никогда не считала свою грудь красивой и тем более возбуждающей. Но мысль о том, что таковой её считала Вилланель, возбуждала меня сильнее любого прикосновения. — Я хочу взять её в рот и жадно сосать. Я жарко выдохнула. Моя собственная рука сжала грудь сильнее, и мне не оставалось ничего, кроме как представить ладонь, для которой она была создана. Всё сходится, словно по божьему замыслу. Идеально — ровно так, как она говорит. — Хочу оставлять на ней следы, чтобы завтра ты посмотрела в зеркало и всё вспомнила. Чтобы ты знала, что принадлежишь мне. — Вилланель… — это прозвучало как мольба. Голосом, который я не узнавала. Ей нравится. Нравится заводить меня и доводить до одурения. Я буквально слышу, как самодовольно она улыбается. — Я думаю о твоих маленьких сосках, — бархатный голос повёл меня глубже во тьму. Указательный палец обвёл несколько медленных кругов вокруг. Сосок затвердел под тканью, и я зажала его между пальцев. А потом второй. — Они твердеют сейчас, правда? Прямо под твоими пальцами. Потому что ты представляешь, что они мои. Я сжала ещё сильнее — на грани боли — и едва сдержала стон. — Именно это я бы с ними и сделала. Пальцы двигались сами. Сжимали и щипали соски через тонкую ткань, и каждое прикосновение билось между моих ног горячей, тянущей пульсацией. — А теперь… — она замолчала. Я слышала только её неровное дыхание и стук собственного бешеного пульса. И ждала. Всё тело ожидало её голоса, как команды, чтобы продолжить свою бессовестную игру. — …я думаю о твоей киске. Она произнесла эти слова раздельно и отчётливо. Нарочито медленно. Смакуя каждый звук и растягивая его, будто лизала каждую букву языком. Они прошли сквозь меня — от ушей до самого низа живота, оставив за собой обжигающий след. Внутри меня всё сжалось так сильно, что я невольно выгнулась. Я почувствовала, что жар разливается по низу живота и стекает вниз. Я ощутила, как моя влага начала пропитывать ткань белья. — Господи, спаси мою душу, — совершенно неуместно выдохнула я и зажмурилась. Если Бог и наблюдал за мной всё это время, то наверняка сейчас, от стыда за меня, он отвёл глаза. — Он не спасёт, Ева. Всё по-прежнему верно и точно. Я вряд ли уже подлежу спасению. Я сжала бёдра, в попытке хоть каплю унять это, но стало только хуже. Давление усилилось, и пульсация становилась почти невыносимой. — Ты стесняешься слова «киска»? — в её голосе была улыбка. — Ты же взрослая девочка, Ева. Я зажмурилась ещё сильнее, чувствуя, как горят щёки, уши и ладони. — Взрослая послушная девочка, — продолжила она. — Ты ведь такая, Ева? Собственное дыхание казалось чересчур громким в тишине спальни. — Я жду твоего ответа, — её голос стал жёстче и требовательнее. Хотелось сопротивляться. Но сопротивление — просто привычка, неуместная там, где есть согласие. — Да… я такая. Держать телефон вдруг стало неудобно. Ведь обе руки нужны мне для того, чтобы я могла прикрыть ими своё горящее от стыда лицо. Положив его на подушку рядом с ухом, я вслушивалась в каждое её слово и позволяла её голосу делать с собой всё, что он сейчас хотел. — Молодец. — Это слово прозвучало как награда, как поглаживание послушного зверька по шёрстке. — А теперь потрогай себя для меня. — Ты же это не серьёзно? — уточнила я, сильнее вжимаясь в подушку под одеялом. — Я не… одна. — Она спит, не переживай. Тем более после того, что я подлила ей в вино. — Ты — ЧТО?! — Шучу, Ева. Она только что храпела так, что у меня тряслись стены. Не думаю, что ей нужна моя помощь, чтобы отключиться. Она снова выдержала паузу, а потом добавила мягче и ещё чуть ниже: — Потрогай себя, Ева. Или я повешу трубку, и ты останешься с этим одна. Это была не просьба, это был приказ. Я всё ещё могла бы закончить это. Резко и быстро. Просто бросив трубку и отключив до утра телефон… Но я осознанно выбрала подчиниться. В эту секунду мне окончательно стало ясно, что назад дороги нет. Моя стойкая воля была иллюзией. Я больше не могла сдерживаться. Тело требовало прикосновения так отчаянно, что было почти больно. Рука неуверенно и осторожно двинулась вниз по дрожащему животу, а затем ниже. Ещё ниже. Бесшумно пробравшись под резинку белья, пальцы скользнули по мокрой коже, прямиком туда, где меня обязательно, и уже очень давно, ожидало удовольствие. У меня перехватило дыхание — я была настолько возбуждённой, что это было стыдно. Почти. Там, внизу, я чувствовала собственный оглушительный пульс. Слегка надавив на клитор пальцами, я едва удержала внутри стон, который рвался из горла. — Вот так, — выдохнула она, словно всё почувствовала. В её голосе была тёмная, бархатная нежность. — Ты мокрая, правда? Я слышу это по твоему дыханию. — Правда, — согласилась я. — Насколько? — она словно замерла в ожидании. — Почему для тебя это так важно? — Отвечай, Ева. Внутренняя сторона бёдер становилась совсем горячей и скользкой. — Очень, — призналась я, и это признание только усилило моё возбуждение. Как будто каждое произнесённое слово срывало ещё один слой защиты, под которым скрывался настоящий, первородный и ничем не огранённый жар. — Очень… — повторила она, перекатив это слово на языке, как глоток сегодняшнего вина. — Скажи мне, что хочешь меня. — Нет, — я сжала зубы. Сказать это в таком уязвимом состоянии означало открыть слишком многое — не только ей, но и самой себе. — Я хочу услышать, — потребовала Вилланель. Но молчать становилось ещё невыносимее, чем сказать. — Я… — мой голос сорвался. — Скажи, — повторила она, уже почти просяще. — Хочу услышать это из твоего рта, или я вешаю трубку. «Ну же. Давай, Ева. Говори! Не будь виртуальным бревном!» — умоляла я себя не облажаться. Я сделала вдох, слишком глубокий, почти болезненный, и прошептала: — Я хочу тебя. От звука собственного голоса, произносящего это так честно в темноте, под одеялом и с мокрыми пальцами между ног, всё тело вздрогнуло так сильно, что я едва не застонала вслух. Я слышала, как она сглотнула. — Ещё раз, — в её голосе было что-то неутолимо голодное и совсем звериное. — Я тебя хочу, — на этот раз слова прозвучали уже увереннее и чуть громче. Мне понравилось, как они звучат. Мне нравилось, что они адресованы именно этому человеку. Именно этой женщине. И до безумия нравилось, что это правда. Но ещё больше мне нравилось то самое заветное воспоминание, которое я весь вечер запрещала себе вспоминать. Её язык между моих ног — горячий, влажный и невозможно точный. — Помнишь мой язык? — прошептала она, будто и правда уже обжилась у меня в голове. Я помнила, потому что ещё никогда прежде моё тело не вело себя так. Ни с кем и ни для кого. — Помню, — выдохнула я. — Я бы отдала всё, чтобы оказаться сейчас между твоих ног, — сказала она тихо. Тело помнило лучше меня, и сейчас оно заныло от отсутствия того, что уже познало. Я бы и сама отдала сейчас всё. — Введи пальцы внутрь. Покажи мне, как сильно ты хочешь меня. Раньше я пренебрегала таким видом ласки. Но сейчас мне вдруг нестерпимо захотелось заполнить эту пустоту внутри. Хотелось унять наконец эту пульсацию, что билась и ныла, буквально требуя. — Ну же, Ева. Хочу знать, как легко они скользят. Я закусила губу до боли и шумно выдохнула горячий воздух через нос, словно готовилась. Два пальца вошли без сопротивления, и мышцы внутри непроизвольно сжались вокруг них — приветствуя и втягивая глубже. Я невольно застонала, и Елена рядом зашевелилась. Она больше не храпела, поэтому, казалось, спит более чутко. Испугавшись, я замерла. Сердце забилось в груди ещё сильнее прежнего, и рука застыла между ног. Быть пойманной за совместной мастурбацией с Вилланель в мои планы не входило. Ни сейчас, ни вообще когда-либо. — Тише, — прошептала она, и в её голосе была слышна тёмная усмешка. — Не останавливайся, просто будь тише. Елена завозилась под своим одеялом, почесалась и снова затихла. Я зажала рот рукой. Пальцы другой руки медленно продолжили своё грязное дельце. Они двинулись и вошли глубже. А после вышли и снова вошли. Влажные звуки казались оглушительными в тишине комнаты, но мне очень хотелось, чтобы они были слышны тому, для кого были предназначены. — Хорошо, — выдохнула она, и я услышала, как она облизала губы. — Продолжай, Ева. Что ты чувствуешь? — Что этого… недостаточно, — призналась я сквозь зубы, совсем осмелев. — Хочешь, чтобы я была рядом? Я кивнула, будто она могла меня видеть. — Чтобы это были мои пальцы? Знаю, они тебе нравятся. Я вспомнила её руки на руле. Её уверенные движения и длинные пальцы. Под аккомпанемент её голоса воображать их внутри себя было слишком легко. Внутри меня, почти у самого входа, всё было таким возбуждённым и чувствительным, что я растворялась в этой иллюзии, забыв абсолютно обо всём. Пока она вдруг не попросила: — А теперь остановись. — Что? — я замерла. — Высунь пальцы, Ева. И посмотри на них, — прошептала она так томно, что по телу с головы до ног прошла дрожь. Пальцы послушно вышли, и в полутьме я различила на их кончиках влажный блеск. — Видишь, какая ты мокрая? Разведя их в стороны, я заметила протянувшуюся между ними вязкую нить. Было что-то интимное и непристойное в том, чтобы смотреть на это. — Да, — выдохнула я. — Теперь возьми их в рот и попробуй себя на вкус. — Что? Нет! — я задохнулась. — Это… слишком… — Сейчас здесь я устанавливаю правила, — вновь перебила она. — А ты им следуешь. Всё, как ты любишь. К своему стыду признаю, что никогда раньше не делала ничего подобного, но все вещи, что говорит Вилланель, будто вышли из моих тайных фантазий. И теперь я просто схожу с ума от того, что они стали явью. — Просто сделай это для меня. Рука дрогнула, поднимаясь к губам. Я приоткрыла рот, и пальцы медленно забрались внутрь. Легли на язык — мокрые и скользкие. Боже. — Оближи их, — прошептала она почти нежно, как будто было в этой просьбе что-то хрупкое и уязвимое. — Представь, что это мой язык. Я провела языком по своим пальцам и почувствовала себя немного глупой. Но совершенно необузданной. Вкус был странным и интимным, но каким-то инстинктивным и возбуждающим. — Вот так, — её голос был полон бархатного довольства. — Это то, что я бы сделала прямо сейчас, если бы была рядом. Облизала бы твои пальцы, смотря тебе в глаза… Она застонала. Коротко, но пронизывающе глубоко. — …а потом поцеловала тебя, чтобы ты почувствовала себя на моём языке. Какая ты на вкус, Ева? — Я… — я не могла подобрать слова. — Не знаю. — А я знаю, — она выдержала ещё одну паузу, наверняка наполненную воспоминанием. — Ты на вкус, как поспевшая ягода. Вишня. Сочная и сладкая, опьяняющая до умопомрачения. Она замолчала. Звук, что я услышала в трубке, со стопроцентной вероятностью означал, что она тоже облизывала собственные пальцы. — Такая, которую попробуешь один раз и больше не сможешь остановиться. Которую всегда будет хотеться больше. Такой не захочется делиться ни с кем. Какая жадная! Я слышала, как она теряла самообладание буквально каждую секунду, но продолжала: — Я думала об этом весь день, представляешь? Снова и снова. Снова и снова, по кругу. Когда проснулась, когда везла тебя домой, когда сидела рядом с твоими друзьями и пила вино. Всё это время я думала только о том, какая ты на вкус. Ты делаешь меня сумасшедшей, Ева. Звучало укоризненно и почти беспомощно. И эта трещина в её голосе сводила с ума даже сильнее, чем все её команды. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала, Ева? Теперь я одержима тобой! Стон, что она издала после этих слов, был таким протяжным, что у меня закружилась голова. — Мне нужно это, Ева. Мне нужна ты, — сказала она так тихо, будто боялась это произносить. Кажется, она нужна была мне не меньше. Или даже сильнее, чем она думала. Сильнее, чем я сама могла вообразить. И сильнее, чем я готова признать. Но некоторые слова, произнесённые вслух, имеют свойство становиться необратимыми. Поэтому я промолчала. — Верни свои пальцы обратно, — её голос снова стал твёрже. — И больше не останавливайся, пока не кончишь. Рука послушно вернулась вниз, и я почувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра на простыню. — Расскажи, — выдохнула я. И добавила, сама не веря, что говорю это: — Расскажи, что ты делаешь прямо сейчас. Я услышала, как она улыбнулась — коротко и удивлённо. — Лежу на твоих лавандовых простынях, — сказала она. Теперь её голос был низким и густым, как дым. — И каждый раз, когда ты стонешь, особенно вслух, я становлюсь всё более мокрой. Не забудь потом стереть мои следы. Это прозвучало почти вызывающе, и после в трубке раздался тихий влажный звук. — Я думаю о тебе, Ева. И трахаю себя пальцами. Представляя Вилланель в соседней комнате, думающую обо мне с раздвинутыми ногами и рукой между ними, я почти доходила до края. Или почти уже срывалась с него. Её кожа, подсвеченная лунным светом из окна. Или, может быть, старым ночником. Ключицы, открытая шея и грудь. Я видела всё это так отчётливо, будто стояла сейчас в дверях гостевой и смотрела. Подсматривала. Жадно наблюдала за её непристойностью и уязвимостью. В своей голове я смотрела на неё так, будто боялась, что она исчезнет. И мне не хотелось отворачиваться — даже если это было лишь моей проекцией. — Всё вспоминаю, как ты сидела на мне в коридоре… — продолжила она. Коридор. Её тело подо мной. Мои бёдра на её бёдрах. Боже! — Как ты смотрела на меня сверху вниз, как хотела меня и безмолвно об этом кричала. Я чувствовала твой жар между ног даже через одежду. Представляю, что творилось с твоим телом! Бедняжка. Пальцы внутри меня задвигались быстрее. Бёдра отчаянно стремились навстречу собственной руке, участвуя в несостоявшейся сцене в голове. Я фантазировала о том, что могло бы произойти, не будь в тот момент на нас дурацкой одежды. Тогда я могла бы прижаться всей промежностью прямо к её ладони и… — Я могла бы сделать так, чтобы ты кончила прямо там, — в такт моим мыслям прошептала она. — Пробраться под твоё бельё… Никто бы об этом не узнал, это было бы нашим очередным секретом. Я не удержала в груди стон. Короткий, но звучный. Всё внутри сжималось в тугую пружину, всё сильнее и сильнее, уже на грани боли. Окутанный туманом мозг наполнялся её голосом — низким, задыхающимся, вибрирующим где-то в основании черепа. Я хрипела от душащего возбуждения, и адреналин заливал тело раскалённой лавой. Мышцы звенели от напряжения, кожа пылала, каждый нерв был обнажён и вывернут наружу. Одеяло вдруг стало мне не защитой, а ловушкой. Оно было слишком тесным для того, что поднималось внутри. Для той горячей, беспокойной волны, которой нужно было пространство и выход. Больше ни секунды не думая, я откинула его край. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и по телу прошла дрожь. Но не от холода, а от контраста и риска. Я больше не пряталась. Елена всё ещё лежала спиной ко мне, её дыхание было ровным и всё ещё глубоким. Она всё ещё спала. Но я замерла на несколько секунд для безопасности: стоит ей повернуться или приоткрыть хоть один глаз — и всё закончится моим позором на всю оставшуюся жизнь. И именно это окончательно срывало мне тормоза. Я выбирала продолжать, несмотря ни на что. Чистое безумие! Она не пошевелилась. Мысль о потенциальном позоре исчезла так же быстро, как и возникла. Я уже не контролировала ничего в этой комнате. Сердце колотилось так громко, что казалось, сейчас разбудит всех спящих. Теперь я надеялась только на то, что не умру в этом неловком положении от сердечного приступа. Одеяло сползло к бёдрам, а майка задралась до подмышек. Между бёдер пульсировало так настойчиво, что игнорировать или оттягивать было уже невозможно. Клитор набух под большим пальцем так, что каждое касание отдавалось молнией по позвоночнику, а жар моей открытой кожи мог бы отопить сразу всю планету. Я медленно выдохнула… и позволила коленям разойтись в стороны. Сначала совсем чуть-чуть, будто проверяя, что это изменит в пространстве. Ничего не произошло. Ничего, что могло бы меня остановить. Я вновь закусила губу и спустила бельё до колен, чтобы раздвинуть ноги шире. Это уже было не просто возбуждение — это было добровольное падение. И в этом падении была сладкая, безрассудная свобода. Я открыта, обнажена и возбуждена до полуобморока. — Ева, — голос Вилланель тоже стал голым и беззащитным, почти умоляющим моё имя. Так произносят имя человека, за которого хватаются в темноте, как за последнюю надежду. — Я хочу слышать, как ты кончаешь. Дай мне это. Моя спина выгнулась сама собой, я дышала открыто и свободно. Ничто больше не удерживало меня — ни ткань, ни страх, ни приличия. Сейчас здесь есть только я и её голос. Рука крепче зажала рот, и я вжалась зубами в ладонь так сильно, что почувствовала боль. Я ощущала приближение оргазма. Бёдра, будто проводники горячей кипящей энергии, рвущейся из самого ядра земли, бесстыдно двигались сами, ища облегчения. Один неосторожный звук — и я сорвусь вниз. — Вместе со мной, — попросила она. В её голосе не осталось ни игры, ни команды, ни контроля. Она протяжно застонала, а после издала короткий вскрик. И я сорвалась. Всё, что томилось внутри, вдруг вырвалось наружу. Взорвалось, как упавшая на пол бутылка шампанского. Тело на мгновение потеряло границы, словно растворилось в собственных ощущениях, и мир сузился до одного долгого тёплого импульса. Я падала в дикую кипящую бездну, и мне нравилось знать, что женщина по ту сторону телефона в эту же самую секунду падает вместе со мной. На мгновение мне показалось, что я умираю. Или рождаюсь заново... А после — тишина. И в ней — только наше дыхание, тяжёлое и синхронное. Обоюдное. Мышцы внутри ритмично сжимались вокруг кончиков пальцев, влага стекала по ним, пропитывая простыню подо мной. Руки дрожали, тело всё ещё вздрагивало от последних волн, а по виску медленно катилась крошечная бусина пота. Чёрт возьми! Что это было? Я лежала неподвижно. Со спущенными до колен трусами, с колотящимся сердцем и саднящей ладонью, на которой отпечатались следы собственных зубов. Я всматривалась в темноту, а перед глазами мерцали разноцветные звёзды, ярко вспыхивающие и моментально гаснущие. Казалось, что они падали на меня с неба сквозь стены. Поразительным было то, что эти самые стены не были нам препятствием. Напротив — мне казалось, что нам даже и не нужно было физически находиться рядом, потому что мы уже были вместе на каком-то другом уровне бытия. Наши души танцевали друг с другом где-то за пределами этих комнат, этого дома и даже этой ночи. Вилланель без слов чувствовала каждое моё движение и мысль, как приёмник, настроенный на мою волну и отвечала на мои мысли раньше, чем я успевала их додумать. Мы вместе были в месте, куда не дотягиваются ни расстояние, ни время. Две души, скреплённые невидимой нитью, протянутой между двумя комнатами, двумя кроватями и двумя телами. Я нащупала на подушке телефон, но он снова выскользнул из влажной ладони. — Ева, — наконец прошептала она мне на ухо. — Да? Я слышала, как выравнивается её дыхание. Как она возвращается из того места, где мы только что были вместе. Как обретает голос. — Мне страшно. Эти два слова прозвучали слишком тихо и слишком по-настоящему. В голосе не было привычной игры, и это напугало меня сильнее самих слов. — Я очень хорошо знаю, кто я, когда я рядом с тобой. Я нервно сглотнула, потому что чувствовала, что сейчас наконец-то узнаю одну из её тайн. — Но эта версия меня пугает меня больше, чем что-либо. — Почему? — Потому я боюсь того, что ты можешь с ней сделать. — Вилланель… — Спокойной ночи. Она повесила трубку, и в груди неприятно сжалось. В этих словах было больше честности, чем я рассчитывала получить. И больше страха, чем я ожидала. Но он был неоправдан, ведь я не собиралась причинять ей боль. Елена рядом снова завелась и издала особенно громкий храп. Пока она не вздумала повернуться ко мне лицом, я накинула на себя одеяло и с чувством вины натянула бельё назад. Я только что занималась сексом по телефону. С женщиной. В полуметре от моей спящей подруги. За несколько недель до годовщины свадьбы с моим мужем. В нашей с ним постели. Совесть кричала, что я предала всё, во что сама всегда верила. Но тело пело другую песню — песню удовлетворения и освобождения. Как будто что-то, зажатое годами в кулак, наконец разжалось, и впервые за долгое время я почувствовала себя не картонной. Я перевернула подушку холодной стороной и легла на бок. Подтянув колени к груди, я закрыла глаза, всё ещё находясь в состоянии блаженства. И, несмотря на всё плохое, которого в только что случившемся было наверняка предостаточно, я уснула. Глубоко, без кошмаров и с самым красивым из всех женских имён на губах.

***

Когда я проснулась, Елена уже исчезла и, судя по звукам внизу, терроризировала Билла на кухне. Я лежала в кровати намеренно долго, оттягивая момент, когда мне придётся спуститься вниз и встретиться с Вилланель. После того, что было ночью. Я встала, лениво натянула одежду и посмотрела на себя в зеркало. Губы слегка покусанные, глаза припухшие, на ладони до сих пор виднеется след от собственных зубов. — Нормально, — сказала я своему отражению. — Ты просто спустишься, выпьешь кофе, и всё будет нормально. Отражение смотрело на меня скептически. Я спустилась вниз, держась за перила чуть крепче, чем обычно. Вилланель сидела за столом с чашкой кофе, смотря в телефон. Волосы идеально уложены, кожа светится, на губах довольная лёгкая улыбка. Она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Я мгновенно покраснела. Так сильно, что почувствовала как у меня поднялась температура. Ориентировочно, до девяносто семи градусов. — Доброе утро, Ева. — сказала она. И в этих двух словах было буквально всё, что успело произойти между нами ночью. — Доброе, — я быстро отвела взгляд и села напротив, изучая рисунок на обоях так, будто это была карта сокровищ. Вилланель продолжала пристально на меня смотреть. Билл поставил передо мной чашку кофе и тарелку с тостами. — Тосты? Откуда они тут взялись? — поинтересовалась я. Ещё вчера я не была богата даже такой провизией. — Из магазина, Ева. Представляешь? Там есть целый отдел с хлебом. Люди обменивают деньги на еду. Дикая магия. Вилланель, явно заценившая шутку, засмеялась. Но как-то уж подозрительно громко. — Вы две какие-то… странные сегодня, — теперь Билл с подозрением посмотрел на нас обеих. — Случилось что-то? — Ничего, — хором ответили мы. Слишком быстро и слишком синхронно. Елена фыркнула в свой кофе и прикрыла рот салфеткой, но я видела, как дёргаются уголки её губ. Она сегодня тоже подозрительна. Подозрительно молчалива. — Я вчера очень быстро уснул… — сказал вдруг Билл. — И теперь никак не пойму: мне приснилось или кто-то из вас наверху вчера подрался? Я вроде бы слышал какой-то грохот, а потом странные звуки... Он задумался и откусил кусок от вчерашней пиццы. — Я ничего не слышала, — пожала плечами Вилланель. — Я тоже, — следом пожала плечами я. Елена поймала мой взгляд и чуть приподняла бровь. Совсем едва заметно, но этого было достаточно, чтобы глоток кофе застрял у меня в горле. Она слышала всё? Она всё слышала? Я не понимала и, скорее всего, никогда не пойму, потому что не осмелюсь спросить. Вилланель отпила свой кофе, не отводя от меня глаз. — Хорошо спала? — спросила она невинно. Нож, которым я собиралась намазать свеженькое масло на свеженький тост, замер в моей руке. — Да. Отлично. Очень… глубоко. — Правда? — она наклонила голову. — Какая хорошая выдалась ночь. Я схватила тост и начала намазывать его маслом с преувеличенной сосредоточенностью. Билл жевал свою пиццу, ничего не подозревая, и болтал о планах на день. Кажется, он упоминал поездку в город. Елена притворялась, что читает что-то на телефоне, но я видела её ухмылку и взгляды, которые она время от времени бросала в мою сторону. Вилланель всё время смотрела на меня. Спокойно и невинно. Но никакой невиновной она не была. Хитрая и бессовестная. Я пыталась сосредоточиться на несчастном тосте или на болтовне Билла. Да буквально на чём угодно, лишь бы не вспоминать о том, о чём она просила меня ещё ночью. — Ева? Я вздрогнула. — Что? — Я спросил, хочешь ли ты поехать со мной и Кейко, — Билл смотрел на меня озадаченно. — Ты вообще слушаешь? — Прости, задумалась. Я… нет, я останусь дома. Мне нужно отдохнуть. Когда Билл и Елена ушли мыть посуду, Вилланель наклонилась ко мне через весь стол. — Ева, — прошептала она. — Что? — я всё ещё не могла посмотреть ей в глаза. — Ты теперь не смотришь на меня? — Смотрю. — Не смотришь. Почему? Я подняла глаза и снова встретилась с её взглядом. Я читала её мысли, а она читала мои. И мы обе знали, что они об одном и том же. — Вот поэтому. Она хмыкнула — довольная собой, как кошка, которая только что опрокинула вазу. — Как тебе пижама? — спросила я, цепляясь за любую нейтральную тему. — Было удобно? Её улыбка стала шире. — Я спала без пижамы. Я закашлялась и схватилась за салфетку. — Зачем я только спросила. — Хорошо, что спросила. Я хотела, чтобы ты знала, — она откинулась на спинку стула. — На случай, если ты пыталась меня представить. — Я не… — Пыталась. — Она наклонила голову и обняла локти руками. — Я слышала, какой ты была, особенно в конце. Чуть не устроила пожар! Пожар сейчас обжигал моё лицо и уши. Я уткнулась в чашку, мечтая провалиться сквозь землю. Или хотя бы утонуть в кофе. — Жаль, что ты не видела, что я делала с твоей подушкой... — многозначительно сказала она. Телефон Вилланель, лежащий на столе, завибрировал. Я невольно скосила глаза в его сторону, но, даже не взглянув на уведомление, она небрежно перевернула его экраном вниз. В груди неприятно кольнуло. — Мне нужно уехать, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — У меня есть дела. Она быстро и уверенно направилась в прихожую, как будто торопилась. К кому? — Кто-то важный? — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить. — Что? — спросила она, поправляя и без того идеальную причёску у зеркала. — Твой телефон, — неловко сказала я. Вилланель посмотрела на меня изучающе, а после улыбнулась, от чего у меня всё внутри сжалось. — Нет, — сказала она. — Не важный. Её рука поднялась к моему лицу. Большой палец нежно прошёлся по щеке невесомым прикосновением, будто она ставила точку в этом событии. — Соскучишься? — спросила она тихо. — Нет, — соврала я. — Снова врёшь? — Может быть. Она повернула ручку двери и, приоткрыв её, обернулась. — Завтра вечером я приду, — сказала она. — Жди меня, Ева. — Это честно была не ты? — я кивнула в сторону двери. — За кого ты меня принимаешь? — Да много за кого! Например, за человека, который вчера оставил меня валяться под дверью своей спальни, а после развёл на... — я запнулась и прошептала — ...секс по телефону. Она коротко рассмеялась. — Справедливо, но нет. В этом случае я действительно невиновна. — Хорошо, я тебе верю. — Хотя, если честно, — прошептала она, — мне понравилось слушать, как ты стонешь. Так что, я не жалею ни о чём. Мне снова стало неловко, и я уже сбилась со счёта, в который раз. Она вышла за порог и вдруг оглянулась. — И, Ева? Звони мне, если что. Если будет страшно или просто захочешь услышать мой голос. Ну, или если захочешь повторить, — она многозначительно улыбнулась. Я хотела спросить, куда она едет, с кем встречается и почему торопится, но не посмела. Я просто не знаю, имею ли на это право. В горле застрял комок ревности, который было стыдно признавать. И осознавать. — До завтра. У меня на тебя планы. Я проследила взглядом, как она садится в машину. Перед тем как завести мотор, она опустила стекло и послала мне воздушный поцелуй. Такой же, как я послала ей в парке перед утиным заплывом. Я поймала его — но мысленно. Сжала в кулаке и спрятала где-то внутри. Она улыбнулась мне, а после надела на лицо очки и быстро исчезла за поворотом на перекрёстке. Билл и Елена засобирались следом. — Нам тоже пора, — Елена закинула сумку на плечо. — Спасибо, что приехали, — сказала я. — Правда. Это… много для меня значило. — Да ладно, — Билл махнул рукой. — Когда ещё представится шанс поспать на диване моей лучшей подруги и расплатиться за мексиканскую кухню в британском аэропорту. — Я думала, в доме завёлся медведь, — Елена скривилась. — Или лось умирающий. — Зато ты храпела так, что я слышал даже сквозь подушку на голове, — парировал Билл. — Серьёзно, Ева, как ты выжила? — С трудом, — призналась я. — Это было один раз! — возмутилась Елена. — Один раз в секунду, — уточнил Билл. — Всю ночь. — Всю ночь мы слушали твою бобовую импровизацию! Я рассмеялась, потому что каждый откровенно преувеличивал. Но за это я и любила наши встречи. — Кстати, о бобах, — Билл повернулся ко мне. — Никогда не ешь в аэропорту мексиканскую еду. Никогда. Это мой тебе совет на всю жизнь. — Я учту. — Обещаешь? — Билл выставил вперёд указательный палец. — Обещаю, — я подняла ладонь вверх. Друзья обняли меня на прощание, похлопав по спине. — Береги себя, — сказал Билл. — И если что — сразу звони в полицию. — Хорошо. — Не нам, не Нико и не Вилланель. В по-ли-ци-ю, — проговорил он по слогам, как пятилетнему ребёнку. — Поняла? Елена села в машину и начала сигналить. — Иди уже. Закрыв дверь, я снова осмотрелась. Гостиная. Кухня. Лестница наверх. Всё такое же, каким и было. Всё по-прежнему моё. Но всё стало другим. Впервые за всё время этот дом не чувствовался как дом — он чувствовался как клетка, в которой нечем дышать. Было непривычно тихо, не считая тиканья настенных часов, но даже этот звук не мог разбавить невыносимый крик немого молчания. Я вдруг почувствовала, как на меня наваливается всё то, от чего я убегала последние дни. Сев на диван, я посмотрела на свои руки. Те руки, что ночью скользили между ног, пока я слушала, как сладко стонет женщина в соседней комнате. Те же руки, что совсем недавно были между ног этой самой женщины. Те же руки, что совсем недавно гладили Нико по спине и утюжили его рубашки. Это руки одного и того же человека. Страшного человека. Взгляд упал на журнальный столик. Бедная свадебная фотография всё ещё лежала в старой сломанной рамке. Я подняла её и подошла к книжному шкафу. Рука потянулась к первой попавшейся книге в серой обложке. «Превращение», Кафка. Это была книга Нико. Открыв её на первой странице, я вслух прочла первую строку: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое». Я усмехнулась — горько, без радости. Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Оставив фото между обложкой и первой страницей, я поставила книгу обратно на полку. На часах было всего лишь одиннадцать. Слишком поздно для почты и слишком рано для… Больше прийти было некому. Только если это не… Сердце с трепетом забилось. Я подошла к двери и распахнула её, не глядя в глазок. На пороге стояла не Вилланель, забывшая что-то или просто вдруг решившая вернуться. На пороге стоял — внезапно — Константин. Он извинительно улыбнулся и поднял руку в воздухе в знак приветствия. — Ева, — сказал он. — Простите, что без предупреждения. Я замерла на пороге, не понимая, какие черти принесли моего босса на порог моего дома. Летом. — Константин? Что вы здесь делаете? Я выглянула на улицу и осмотрелась по сторонам, надеясь увидеть кого-то или что-то, что могло бы объяснить его визит. — Я просто проезжал мимо и подумал навестить вас, узнать, как проходит ваш отпуск. Можно войти? Это было странно, ведь за годы совместной работы он никогда не приходил ко мне домой. Но он всё ещё оставался моим боссом, поэтому отказать ему было бы крайне невежливо. Я колебалась ещё какое-то время, совсем непродолжительное. А затем, вежливо улыбнувшись, всё же отступила в сторону. — Конечно, проходите. Он вошёл, вытер ноги о коврик и огляделся. Взгляд скользнул по фотографиям на стене, затем по кухне и наконец по лестнице позади меня. — Уютный дом, — сказал он. — Очень… английский. — Спасибо. Пройдя в гостиную, он остановился у журнального столика и посмотрел на сломанную рамку. — Разбилась? — спросил он, кивнув на неё. — Несчастный случай. — Понятно, — он провёл пальцем по трещине на стекле. — Бывает. Он без приглашения сел на диван, откинулся на спинку и, потрогав подлокотники, скрестил руки на груди. — Так зачем вы здесь? — спросила я прямо. — Что-то случилось на работе? Вы решили меня… уволить? — Что?! Бог с вами, Ева! — он посмеялся и покачал головой. — Работа тут ни при чём. К тому же, я отношу вас к числу сильнейших из всего преподавательского состава. — Тогда зачем вы пришли? — Поговорить. — Он наклонился вперёд и положил локти на колени. — О Вилланель. Он не отводил от меня взгляда, и холод пополз по моей спине. Я медленно опустилась на кресло рядом. — Вы знаете, — сказал он тихо. — Она рассказала мне о вас. — Рассказала? — уточнила я. — О вас двоих. Удивление обожгло изнутри. Она уехала от меня меньше получаса назад и уже рассказала о нас Константину? — Да. О вишнёвом фестивале, — он улыбнулся. — Триста килограммов пирога, утиные гонки… Полагаю, у вас был чудесный уик-энд? Я похолодела полностью, но старалась держать лицо. — Мы просто провели выходные в загородном парке. Ничего особенного. — Конечно, — кивнул он. — Ничего особенного. То, как он это произнёс, заставило меня насторожиться. — Послушайте... — Не надо, — он поднял руку. — Мне не нужны объяснения. Я здесь не чтобы судить вас. Я здесь, чтобы предупредить. — Предупредить? О чём? Константин вздохнул и потёр переносицу. Потом вдруг встал и направился в кухню. Я нахмурилась и пошла за ним. — А ещё я знаю, что и вы осведомлены. О наших с ней... личных делах. Некоторых. Он остановился у холодильника, рассеянно провёл рукой по столешнице рядом, а потом заглянул в щель между холодильником и стеной. — Вы голодны? — спросила я. — Честно сказать, да, — он выпрямился и улыбнулся. — Но ничего нужно. — Тогда, может быть, кофе? Он кивнул и продолжил медленно ходить по кухне, осматриваясь, а затем снова проплыл в гостиную. Я поставила турку на плиту и вернулась в комнату, где Константин снова восседал на диване. — Так вот, — он закинул ногу на ногу и сложил руки на коленях в замочек. — Я знаю Вилланель уже много лет, Ева. И знаю её… лучше, чем она думает. Лучше, чем кто-либо. И то, что я знаю, меня пугает. В частности из-за вас. — О чём вы говорите? — я начинала раздражаться. — Она особенная, правда? — он мечтательно улыбнулся. Если бы я не знала, что именно их связывает, то подумала бы, что он в неё влюблен. — Красивая, остроумная, обаятельная. Притягательная, как магнит. Яркий свет, рядом с которым всё остальное кажется тусклым. Устоять сложно, я понимаю. — Он помолчал. — Но она не такая, какой кажется. — Что вы имеете в виду? — Оставьте её в покое, Ева. Я замерла. — Это я должна оставить её в покое?! — я рассмеялась. — Вы уверены, что знаете всё? — К сожалению. — Он кивнул. — Я знаю, что не вы инициатор того, что между вами происходит. Но вы та, кто может это остановить. И, пожалуй, единственная. Сама она никогда не остановится. — Почему я должна останавливать… вообще что-либо по вашему настоянию? Константин снова поднялся с дивана и подошёл к книжной полке. Рассматривая книги, он продолжил: — Мы с женой были на рождественской ярмарке в прошлом году, в Вене. Знаете, такие старомодные, с глинтвейном и деревянными лотками? Я нахмурилась, не понимая, к чему он об этом говорит. — Там продавали деревянные шкатулки ручной работы. Расписные, лакированные, с музыкальным механизмом внутри. Жена сразу влюбилась в одну: тёмное дерево, перламутровая инкрустация, бархатистая обивка внутри и мелодия из «Лебединого озера». Восемьсот фунтов! — он хмыкнул и покачал головой, будто до сих пор не мог в это поверить. — И? — И я купил её, конечно. Дома мы поставили её на каминную полку, и жена не разрешала рядом с ней даже чихать. Схватив совершенно рандомную книгу с полки, он пролистал несколько страниц. — Через неделю лак пошёл трещинами. Мы, конечно, сразу позвонили мастеру, вещь всё-таки дорогая, коллекционная. Он попросил привезти изделие обратно. Я уже совсем ничего не понимала и, не скрывая своего раздражения, подошла к нему. Забрав из его рук книгу, я вернула её на полку. — Оказалось, что дерево не досохло перед тем, как его покрыли лаком. Влага внутри копилась и разъедала шкатулку изнутри с того самого дня, как мастер нанёс первый слой. Он просто запечатал болезнь под красивой оболочкой. Обойдя комнату по кругу, он посмотрел на меня и добавил: — Снаружи — неповторимое произведение искусства, единственное в своём роде. А внутри смертоносная гниль. Тишина. — Вы сейчас говорите о Вилланель? — уточнила я. — А вы умная женщина, Ева. — Она не какая-то там шкатулка. — Нет, — согласился он. — Шкатулка не умеет улыбаться так, чтобы вы забыли о трещинах. Он рассмеялся. — Музыка, кстати, играла до самого конца. — Я не понимаю, что это значит! — во мне закипала злость. — Она паразит, Ева, — сказал Константин и снова сел на диван. — Залезает в мозг, жуёт изнутри, чтобы устроить себе нору. Как в той книге про ненасытного червя, который жрал огурцы, помидоры… — Книжка про гусеничку? — Да, это она. Врывается внутрь и выгрызает. Так вам понятнее? Я моргнула. — Вы сейчас серьёзно? Мне хотелось покрутить пальцем у виска, но я сдержалась. — Очень серьёзно. — Он начал загибать пальцы, перечисляя. — Один ломтик арбуза, один кусочек швейцарского сыра, одна сосиска…— Он посмотрел на меня и ткнул пальцем. — Одна Ева. Мне стало жутко. Он говорил это с таким добродушным лицом, будто рассказывал анекдот на корпоративе. — Вы не понимаете, о чём говорите! — возмутилась я. Мне не нравился этот разговор. — Знаю. — Его голос был тихим, но твёрдым. — Я уже видел это раньше. Видел, что она делает с людьми, которых любит. Она не хочет причинять боль намеренно. Но она просто не умеет иначе. — Почему вы мне это всё говорите? — Потому что у меня нет причин лгать. — Он поднялся с дивана и расправил штанины. — И потому что вы мне нравитесь, Ева. Вы хороший человек, отличный преподаватель, у вас есть муж, работа в престижном месте, миленькая устоявшаяся жизнь. У вас есть чем дорожить. Он развёл руки в стороны: — Не дайте ей отнять всё это. Я сложила руки на груди и нервно задёргала ногой. — Я вижу в ваших глазах злость, но я вам не враг. Помните, что из Эдема изгоняют не змея, а того, кто сделал неверный выбор. — А ещё в Библии плохо обращались с теми, кто приносил дурные вести, — сказала я. — Но это не делало сами вести истиной. — Странно, что вы защищаете змея. А лучше бы себя. — Странно, что вестник так хорошо осведомлён о деталях, — ответила я. — Обычно это означает, что он был не просто зрителем. — Не доверяете мне, — констатировал он. — Зря. — Вы теперь запугиваете меня?! — я рассмеялась. — Абсолютно нет, я вас… — он задумался. — ...осведомляю! Хорошее слово. Дайте угадаю: вам кажется, что вы особенная. Не такая, как все? Он громко захохотал, будто бы в этом всём была хоть доля смешного. — Вы меня не знаете, — сказала я тихо. — Она не влюблена в вас, Ева, — он наклонил голову. Его голос был мягким, и от этой мягкости становилось тошно. — Она в вас… голодна. Сейчас вы — еда. Он сделал паузу. Потом изобразил руками пасть, которая захлопывается. — Ам, — сказал он и снова рассмеялся собственной шутке. Я не рассмеялась, потому что мне было не до смеха. Пока я смотрела на него, я ощущала, как что-то гадкое расползается внутри. — Но я вас есть не буду, — добавил он, всё ещё посмеиваясь. — Не бойтесь. Я на диете. Так что насчёт кофе? — Уходите, — прошептала я. Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул. — Не говорите Вилланель, что я приходил. Я резко подняла глаза. — С какой стати? Я расскажу! — Конечно расскажете, — он улыбнулся грустно и устало. — Только сначала подумайте о том, что я сказал. А потом решите сами — говорить или нет. Если она узнает, станет только хуже. Я молчала, все видом показывая, что больше не желаю говорить с ним ни одной секундочки. — Хорошо. — Он направился к двери, но на пороге обернулся. — Если вы думаете, что она вас любит… или собирается полюбить, то лучше заставьте её возненавидеть вас. Она сможет справиться с ненавистью. Со временем. Но любит она до смерти. Меня резко затошнило. Константин подошёл к двери. — В прямом или переносном смысле — это уже не имеет значения. Но вы не станете исключением, Ева. Он несколько мгновений помолчал, а после, взявшись за ручку, добавил: — Пожалуй, не все двери стоит открывать. Он вышел и захлопнул за собой дверь. А я осталась стоять в прихожей, уставившись на то место, где он только что был. Ещё некоторое время в ней было совсем пусто и тихо. А потом мысли начали путаться и зудеть между ушей, как рой диких пчёл, цепляясь одна за другую. Мне хотелось сорваться с места и куда-то побежать. Или сделать что-то физическое, лишь бы заглушить это жужжание. Взглянув на несчастную фоторамку, я вдруг почувствовала, что не могу больше на это смотреть. Схватив её останки неловко и резко, я швырнула их в ведро, будто избавлялась не от стекла и кучки мусора, а от чего-то внутри себя. Закрыв входную дверь на все существующие замки, я прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Руки легли на колени, грудная клетка зашевелилась механически. Слова Константина всё ещё висели в воздухе, как дым после выстрела. Вишнёвый фестиваль, триста килограммов пирога, утиные гонки… Эти детали — совершенно безобидные и весёлые — мы рассказывали Биллу и Елене. Но теперь, в устах Константина, они звучали иначе. Как доказательства из папки с надписью «Дело №…». Как угроза. Мне, моему браку, моей репутации, всему, что успело состояться между мной и Вилланель, и всему, что внутри меня успело сойти по ней с ума. Не все двери стоит открывать? Не все двери стоит открывать, чёрт возьми? Где он был раньше? Примерно до того, как я ворвалась во всевозможные двери быстро и с двух ног. Я вся, как губка, насквозь пропитана Вилланель. Она уже выжгла своё имя на подкорке моего мозга раскалённой кочергой, выцарапала его на моём измученном сердце ржавым ножом и клеймила моё тело своими губами. Я волнуюсь, дрожу и боюсь. Но испытываю и странный восторг. Теперь в моей душе распускается что-то тёмное, колючее и прекрасное. Оно обвивавает моё сердце, царапает лёгкие и разносится по телу приторной погибелью. Рядом с ней я с бешеной скоростью вычёркиваю заповедь за заповедью из Библии своей «миленькой устоявшейся жизни». Но я сама это позволяю, я сама тяну руку к запретному плоду. И, боже, как же он сладок. Константин нарисовал мне чудовище. Голодную гусеницу, пожирающую всё на своём пути. Но чудовище не целует так, будто в губах другого — его последний вдох. Чудовище не дрожит, произнося имя мёртвой женщины из прошлого. Чудовище не мечется по комнате после того, как захлопнуло дверь перед тем, кого только что целовало. Чудовище не боится быть раненым. Константин ошибается. Настоящее чудовище сейчас сидит на полу в моей прихожей, прислонившись спиной к двери. На нём моя одежда и моё обручальное кольцо. Я закрыла глаза и увидела его снова — тот самый сон с Нико в главной роли. Кровавое пятно, расползающееся по полу, дыра в груди и его рука, тянущаяся ко мне. Я так боялась, что этот сон может быть пророческим. Что он предупреждает меня о том, что кто-то причинит ему боль. Что я должна его спасти... Но теперь я поняла: я не могу спасти его. Ведь тот, кто причинит ему боль, — это я. И я уже делаю это. Уже причиняю ему боль, о которой он пока не догадывается. И делаю это так опрометчиво, словно это не мои руки по локоть будут испачканы кровью из его груди, когда всё вскроется. Словно его боль не расколет земное ядро, когда он узнает, как жестоко я его обманывала. Словно это не мерзкое насекомое чудовище внутри меня проглотит то, что ещё недавно билось в нём целиком, и оставит его умирать на полу в алой липкой луже. С кухни потянулся запах горелого. Кофе в турке убежало и теперь тёмная жижа заливала плиту и стекала на мой светлый ламинат, шипя и пузырясь, как напоминание о том, что тьма рано или поздно выходит наружу. Грехи всегда порождают тайны. Но даже наличие нескольких тайн не пугает меня так сильно, как то, что любая из них, имеет свой срок годности. Значит, у меня есть только один выход — опередить момент, когда он истечёт.