Разреши себе Меня

ВИЛЛАНЕЛЬ

Путь от дома Евы до моей квартиры занял ровно тридцать шесть минут. Чуть больше обычного, потому что я нарочно сделала несколько лишних кругов по городу, позволяя лавандовому аромату на мне пожить немного дольше. Он прилип к моей коже, пропитал волосы и отпечатался на одежде, как будто я только что провалилась в огромный резервуар лавандового кондиционера прямо посреди лондонской улицы. Я была бы не против нырнуть в него на самом деле, если бы точно знала, что где-то там, на дне, меня с аквалангом ждёт Ева. Город проплывал мимо привычными пятнами, но теперь его улицы были исписаны одним лишь именем, которое я неосознанно встречала на каждом повороте. Внутри себя я всё ещё была там — на всех этих кухнях, где за последние дни мне так удачно удавалось делить с Евой завтрак за завтраком, бережно складывая их в копилку значимых моментов. Я целиком состояла из Евы. Во мне было множество разных Ев. Ева — ворчащая на тостер и пересолившая яичницу, смешно удивляющаяся своей отвратительной стряпне. Ева — вредная, с красным лицом и в вишнёвой шляпе, и прекрасная Ева, окрашенная брызгами праздничного салюта. В один момент — тихая и странно печальная, смотрящая куда-то мимо и крутящая на пальце обручальное кольцо. В другой — слишком громкая после пробуждения и с растрёпанными ото сна волосами. Испуганная Ева — идущая открывать дверь с огромным кухонным ножом и шибко уверенная в своём плане, и Ева — счастливая, в кругу своих самых близких друзей. Внимательная и изучающая Ева — как будто пытается запомнить каждое моё движение, и Ева, в упор незамечающая очевидного. Ева — смущённая, румяная, краснеющая так быстро, будто кровь в её теле воспламеняется от малейшего чирка спички. Голая, откровенная, томная и бесконечно, бесконечно, бесконечно возбуждённая Ева. Все эти грани Евы кружились внутри меня, будто в калейдоскопе. Они смешивались в новые комбинации, складывались в немыслимые картины и вплетались в мою жизнь, как нити судьбы. Теперь все прошедшие дни ощущались как целая отдельная жизнь с сотней, тысячей новых и ярких оттенков, автоматически превращающая старую версию лишь в серое подобие бытия. Размышляя о Еве, я не заметила, как оказалась на своём этаже. На двери моей квартиры висела записка. Небольшой листок с логотипом управляющей компании в углу и три дротика, пронзающих его насквозь. Оригинальный способ зафиксировать своё послание. Вытащив дротики один за другим, я развернула бумажку: «Уважаемая мисс Томпсон. Просим вас в срочном порядке внести ежегодный взнос за обслуживание общих помещений здания. Напоминаем, что срок оплаты истёк три дня назад. Просим произвести оплату в самое ближайшее время во избежание начисления штрафных санкций. С уважением, служба управления зданием». Привычным жестом я повернула в замке ключ, и дверь легко поддалась. Моё пространство встретило меня почти стерильной чистотой. Прихожая из кирпича и металла тонула в полуденных полутонах, а узкая полоса солнца вдоль пола выдавала редкие танцующие пылинки. Я бросила ключи и дротики в вазу, и стоило мне только снять обувь, как запах лаванды сразу же растворился. Уступил моему собственному аромату и исчез, будто всё это время он был плодом моего воображения. Меня не было дома всего несколько дней, но теперь мне казалось, будто целую вечность. Квартира привычно молчала. Раньше я любила эту тишину и всегда выбирала её намеренно. Берегла её и тщательно выстраивала вокруг себя, словно стену. Но сейчас она была такой тихой, что почти звенела в моих ушах битым хрусталём. Войдя в гостиную, я зажмурилась от ярких лучей, игриво льющихся из тёмных, уходящих в пол оконных рам. Свет ложился на стены слишком ровным слоем, и казалось, что даже воздух здесь расставлен по местам и не осмеливается двигаться без моего разрешения. Я зашагала по квартире, осматриваясь, точно впервые. На полках — книги, расставленные по высоте, и скульптура из Парижа, потому что это идеальный сувенир из Парижа. На полу — огромная ваза, которую я купила на онлайн-аукционе, а рядом жутко неудобный диван, который обошёлся мне в баснословную сумму. Чистый, свежий, в самом модном на момент покупки оттенке — одним словом, идеальный. Никакой на нём продавленной середины, никаких подушек из очевидно другого комплекта мебели, никакого старого пледа, съехавшего набок, и никаких следов эксплуатации хоть кем-нибудь и когда-нибудь. На этих стенах и внутри них нет ни одной фотографии, ни одного моего лица и ни одного момента прошлого, застывшего во времени. Как будто прошлое в этой квартире не допускается не только по моему пожеланию, но и по архитектурным причинам. Все мои альбомы горели хорошо и ярко, быстро исчезая в жадных языках пламени. Я сожгла их ещё в Париже. Смерть любимой в прошлом женщины стала последней стадией в формировании моего убеждения о том, что прошлое — это не то, что хранят с благоговением, а то, от чего с облегчением избавляются. Единственная фотография, которую я физически не смогла тогда сжечь, — как раз — принадлежала Анне. Мой подарок на долгую память. На том фото я, до того, как стала собой. Скорее всего, оно давно сгнило на свалке вместе со всем её честно нажитым барахлом. Если, конечно, она не забрала его с собой в могилу, чтобы побесить Макса ещё и на небесах. На кухне идеальная чистота. Нет крошек, оставленных за завтраком, чашек с недопитым чаем или пятна от вина, которое забыли вытереть. На холодильнике нет маленького магнита на дверце в виде Биг-Бена и ракушки со сколотым краем, нет дурацких открыток и записок, написанных второпях, почти непишущей ручкой. На подоконнике нет маленького высохшего кактуса в горшке с нарисованной рожицей, которому явно был нужен кто-то более ответственный, и нет дурацкой парафиновой свечи, подаренной кем-то на Рождество и уродливо догоревшей до половины. Войдя в гардеробную, я включила свет, и теперь мрамор под ногами отражал его тихими бликами. Вокруг хозяйски располагалась одежда — изумительная, дорогая, расставленная по цветам и всегда готовая к бою, точно армия. Здесь всё было так, как я всегда хотела. И никаких здесь ужасных оленьих свитеров, которые не должны существовать по всем мировым законам эстетики и красоты. Никаких бесформенных плащей и рубашек, пришитых к свитеру, никаких домашних штанов с растянутыми коленками. В моей спальне нет никаких отвратительных ламп с абажуром, повидавших некоторое дерьмо. Там меня всегда ждёт огромная кровать, застеленная новым дизайнерским пледом ручной работы, касание к которому всегда волнует мою кожу. И на нём никогда не бывает потрёпанной старой книги, оставленной открытой страницами вниз. В ванной — холодный бетон, кирпич, круглое зеркало в чёрной раме и белоснежная раковина. А возле — ни одной резинки для волос, выцветшей от времени, ни одного крема с давно вышедшим сроком годности, купленного в отпуске и открытого всего один раз, и никакого протекающего тюбика антибактериальной мази. Всё вокруг говорит о невероятном вкусе, о финансовых возможностях, достаточных, чтобы с завидной частотой позволять себе роскошь. Но ничего из этого не рассказывает историй. Ни одна вещь здесь не появилась случайно: потому что осталась от кого-то, потому что была куплена в смешном месте и хранила историю, которую неловко рассказать, или потому что кто-то подарил мне самый дурацкий подарок в моей жизни. У Евы по всему дому разбросаны подобные мелочи. Они ничего не говорят о вкусе и, более того, в большинстве случаев олицетворяют страшнейшее безвкусие, но они же и говорят о том, что в том доме живут. Не прячут в его коробке дыру в груди, не сворачиваются в нём клубком, чтобы зализать свои раны, не умирают от сводящей с ума скуки и одиночества, а живут. В доме Евы слишком много жизни, и именно поэтому туда хочется вернуться. Не несмотря на всю вычурность и наполненность нелепым, но трогательным хламом, не вопреки ему, а именно потому. Я подошла к окну, на котором нет криво висящих занавесок, и посмотрела на город. Теперь он воспринимается не как серое пятно в ярком списке моих путешествий, а как место, где мне до странного хорошо. Потому что в глубине его улиц, в Вестминстере, именуемом сердцем города, бьётся живое сердце того, кому теперь есть до меня дело. Близко и одновременно далеко. Моё едва различимое в дневном стекле отражение выглядит спокойным, собранным и независимым — именно таким, каким я всегда хотела его видеть. Ощущение свободы так нравилось мне в последнее время. Никто не знает, кем ты была вчера и кем будешь завтра, никто не оставляет вещи на твоём столе и следы в твоём сердце, никто не вмешивается в порядок, который ты выстроила с таким трудом. Но даже у этого, на первый взгляд, неуязвимого состояния был один побочный эффект — всякая свобода хороша, пока тебе не с кем её делить. Когда появляется человек, рядом с которым не хочется быть одному, именно тогда вся эта тщательно выстроенная свобода вдруг оказывается не достижением и привилегией, а слабостью и отсутствием чего-то важного. Тогда одиночество, которое раньше казалось силой и выбором, вдруг становится просто пустотой. Всепоглощающим Ничем. Подойдя к стулу, который стоит здесь потому, что я купила его вместе с квартирой, который никогда прежде не знал, что такое спешка, и никогда не видел сумки или пальто, брошенного на него второпях, я сняла с себя джинсы и бросила их на обтянутую тканью спинку. Испытав от этого необыкновенное кошачье удовольствие, я решила продолжить свой тестовый бунт и сбросила с полки в гостиной идеальный парижский сувенир на идеальный ковёр. Поразительно, как две идеальные вещи, сталкиваясь, создают неидеальные условия и олицетворяют маленькое подобие хаоса. Может быть, мне пора заполнить это место новыми предметами? Или просто разгромить здесь всё к чёртовой матери в знак того, что я всё ещё жива? Вспомнив про барашка, что достался мне в подарок от доктора Бишопа, я достала его из прикроватного ящика и поставила на подоконник. Он выглядел здесь совершенно чужим — маленький, злючий и такой похожий на человека, чьим именем я его нарекла. Теперь он — единственная вещь в этой квартире, которая появилась не потому, что красивая, дорогая или престижная, а потому, что что-то значит. Первый чужой след, который я намеренно держу у сердца. В нём, за колючей проволокой, бессмертные раны вдруг начали запекать кровь. Кто-то очень нужный намекнул им на то, что скоро они смогут стать забытыми шрамами — и они, глупые, сразу в это поверили. Звериный вой внутри стих, а зверь вытянулся и закрыл глаза, ведь теперь рядом есть кто-то живой. Кто-то, в ком так много страсти и разных чувств, в ком так много жизни, чтобы заразить ею даже почти-мертвеца вроде меня. Тридцать шесть минут и плюс ещё восемнадцать сверху — ровно столько я не виделась с нужной женщиной. Слишком мало, чтобы начать скучать по кому бы то ни было. Слишком много, чтобы не начать скучать по Еве.

***

Через пару часов я уже методично прогуливалась по Бонд-стрит и планировала завтрашний образ в голове, прежде чем смогу воплотить его в реальности. Иногда в такие моменты мне казалось, что это не мои мысли. Что я подключаюсь к какому-то высшему разуму, который диктует мне то, как всё должно выглядеть. Модное орудие в руках Бога, пришедшее на Землю, чтобы спасти человечество от футболок из полиэстера. Войдя в первый бутик, что встретил меня прохладным воздухом и запахом дорогих диффузоров, я сразу почувствовала, как всё внутри выровнялось и натянулось, как тетива, готовая к бою. На хорошо знакомой территории все мои инстинкты обнажились. Так бывает всегда, когда идеальный свет, идеальная музыка и идеальный запах новой ткани складываются в одно ощущение — я вышла на охоту. Пока ещё не за Евой. Но за шкурой, в которой я сведу её с ума и окончательно разрушу остатки её напускного сопротивления. Сегодня я должна собрать не просто сногсшибательный образ — я должна собрать по частям весь наш завтрашний вечер. И именно поэтому текущий поход по бутикам нельзя считать обычным шопингом. Это нечто куда большее. Сакральное и интимное, как магический ритуал. Хорошая одежда — это не тщеславие, как говорят. Ну, или не только тщеславие. Это уважение. К себе, к тому, с кем ты встречаешься, к впечатлению, которое человек не сможет испытать дважды, и к моменту, который ты создаёшь. Я уважаю Еву. И обожаю Еву, даже слишком. И именно поэтому буду в самом изысканном и дорогом. Примерно понимая, что именно ищу, я сразу направилась в конкретном направлении. Медленно проходя между немногочисленными стеллажами, я бережно касалась тканей, наблюдая за тем, как свет ложится на разные текстуры и как неожиданно порой раскрываются под ним оттенки. Вещь никогда не бывает просто вещью. Она всегда является живой конструкцией, которая либо разговаривает, либо молчит, и здесь нет и не может быть никаких промежуточных вариантов. Мама водила меня по магазинам с того возраста, когда я ещё не доставала до вешалок. Она была человеком, который не всегда верил своим глазам, потому что больше доверял рукам. Она была убеждена в том, что хорошая ткань способна сама сказать о том, что она хорошая, если дать ей секунду на то, чтобы об этом сказать. Она брала мою руку, прикладывала к фактурной поверхности и говорила: «Не смотри. Слушай руками». Возможно, она была не самой красивой женщиной, но уж точно самой стильной и всегда знала, как себя подать — высокая, с прямой осанкой и в исключительно правильном пальто. Непоколебимая константа. Она знала про ткани всё — откуда они, как ведут себя в холод и жару, как стареют, где у них слабые места. Знала про крой, про силуэт, про то, как одна лишняя пуговица может испортить или спасти всё в одну секунду. Но стала она такой не сразу. На момент моего рождения мы жили в России. В этой стране у неё просто не было возможности раскрыть свой истинный потенциал. Вся одежда была одинаковой: строгой, скромной, тёмной, невообразимо скучной и существовала скорее для того, чтобы прикрыться, а не для того, чтобы открыть себя миру и что-то о себе сказать. Британия же в те годы казалась другим измерением: мода и стиль здесь бурлили яркой и свободной энергией, и все здесь заявляли о себе громко. Люди носили идеально скроенные кашемировые пальто и костюмы из твида, платья с утончёнными линиями и минималистичными принтами, дизайнерские джинсы и рубашки, кожаные куртки и обувь ручной работы… Я помню, как, едва переехав в Шеффилд, мама ходила по улицам и смотрела на всё это широко открытыми глазами, как будто именно тогда она поняла, что красота — это не роскошь, а язык, на котором она на самом деле всегда мечтала говорить. После переезда отец вдруг заимел много денег. Очень много денег. Он привозил их пачками каждый день и прятал под раскладной диван на чердаке. Мама тратила значительную их часть с жадностью человека, который слишком долго жил в нищете и теперь наконец позволяет себе то, чего всегда так сильно хотел. Когда она вошла в первый английский универмаг, то, кажется, немного сошла с ума. Она долго ходила между витринами — медленно, почти торжественно, и трогала всё, что попадалось ей под руку. Она трогала и молчала, а потом молчала и трогала снова, даже не отзываясь на своё имя. Всё то, что в России было недоступно или просто не существовало, здесь было в таком качестве и количестве, что не вцепиться в это обеими руками было бы глупо. Отец был не против, потому что любил её и знал — она не просто транжирит. Она наверстывает. Скупая ткани, журналы, изучая крой и фасоны, она открывала для себя модный мир с серьёзностью студентки. Это был её способ стать другой. Или наконец стать собой. Весной, за неделю до моего одиннадцатилетия, она впервые взяла меня с собой на примерку. Мы пришли домой к женщине, что жила в розовом доме в конце нашей улицы и шила одежду на заказ. Я сидела на стуле в маленькой комнате, где пахло новой тканью и мелом, и играла с цветными булавками, наблюдая, как мама вертится перед зеркалом, пока портниха ходит вокруг неё с сантиметром. Они разговаривали про вытачки, подкладку и про то, как должен лежать воротник. Мама рассуждала об этом так уверенно, что любой новый знакомый даже не подумал бы усомниться в том, что она всегда знала язык, на котором разговаривают красивые вещи. Я мечтала стать такой же, когда вырасту. Когда родителей убили, никто больше не брал меня на примерки. В приюте одежду выдавали раз в сезон. В основном то, что осталось от других детей и то, что жертвовали незнакомые неравнодушные люди. В тюрьме выдавали и того меньше. И то и другое пахло одинаково: синтетика, смешанная с запахом чужих домов, ядовитой химии и дерьма, которые не могли вытрястись даже при стирке. Я ментально умирала под слоями отвратительных одежд, но кожа и руки не переставали помнить, как ощущается хорошая ткань. Это единственное, что осталось от моей матери. Не фото, не вещи, не внешность или похожие родинки на лице. Только руки, которые умеют слушать вещи. От отца мне достались все его деньги. Рубашку я нашла сразу: белая, почти оверсайз — с широкими манжетами, спадающими плечами и глубоким воротником. — Это шёлк Малберри, — произнесла консультант, бесшумно возникнув рядом. — Его производят вручную, из коконов тутового шелкопряда. Личинок выращивают на специальных фермах, где контролируют температуру и влажность, и кормят исключительно тутовыми листьями. — Талантливые букашки, — сказала я с восхищением и провела по поверхности тыльной стороной ладони. Ткань сразу отозвалась. Она была холодной и гладкой, почти влажной на ощупь, как кожа после душа. Потом я осторожно провела пальцем вдоль шва. Ровный, практически невидимый и с таким количеством заботы в крое, что мне почти захотелось познакомиться с портным лично. — Отнести в примерочную? — Нет, не нужно. Я возьму, — сказала я и перекинула рубашку через руку. Нижняя часть образа потребовала чуть больше времени. Я перебрала четыре пары брюк, прежде чем найти нужные: чёрные, широкие, с высокой посадкой и острыми стрелками. Молча существуя как данность, их фасон не старался никому ничего доказать — и именно поэтому так громко кричал о достоинствах своего обладателя. Ткань тянулась книзу медленно и уверенно, и заканчивалась ровно там, где нужно было мне. Сперва я представила, как две эти вещи будут смотреться на мне в совокупности. А потом — как будет смотреть на меня во всём этом Ева. Как её взгляд попадётся на мою наживку, как вцепится в моё тело, чтобы задержаться на нём дольше, чем было бы безобидно. И как после она, конечно же, сделает вид, что ничего такого и близко не было. Оплатив всё прекрасное безобразие на кассе, я направилась к следующему бутику, потому что по закону лучших свиданий к такому образу требовалось особенное бельё. Выбирая между «La Perla» и «Agent Provocateur», я выбрала второй. Манекен, облачённый в маленькие кружевные трусики, что сидел за стеклом в откровенной позе, шептал мне по секрету, что здесь не продают скромность. Здесь продают соблазн и провокацию. Здесь продают власть — над тем, кто будет на меня смотреть, и над всем, что случится после. Открывая дверь, я как никогда была уверена в том, что комплект ручной работы точно знает, как продемонстрировать все мои достоинства в самом лучшем свете. Внутри меня встретили узорный пол и тёплый свет, что щедро лился из огромной люстры под потолком. Он мягко ложился на мою кожу, и в его лучах она выглядела так, словно светилась изнутри. В этом мне виделся особый знак. Консультанты здесь имели достаточно воспитания, чтобы не подходить без приглашения, поэтому я расслабилась и замедлилась, перебирая варианты с особым вниманием. Выбирая между шёлком, который тает между пальцами прежде, чем успевает нагреться, и тонким кружевом, которое присутствует на коже не как намёк, а как обещание, я больше склонялась ко второму. Взяв в руки комплект цвета слоновой кости, я поднесла его к свету. Кусочек ткани, который стоит больше, чем должен стоить крохотный кусочек ткани, просвечивал насквозь — именно так, как мне того хотелось. Я провела пальцем по краю чашечки, по чуть шершавой, но невидимой фактуре внутри и почувствовала знакомое тепло внизу живота. Я была уверена: оно возникло как предупреждение о том, каким будет завтрашний вечер. Если я буду знать, что под моей рубашкой на мне нечто подобное, то буду излучать особую сексуальную ауру, и тогда у Евы не будет шансов не потерять от меня голову. Я представила, как она будет смотреть на меня исподтишка и как прямо на её глазах будет таять возможность применить своё воображение и угадать, что я прячу под этим бельём, ведь будет казаться, что на мне только воздух и не самое благочестивое намерение. И взяла его не раздумывая. Собираясь сесть в машину, я заметила у одной из витрин несколько платьев. Сразу подумав о Еве, я просто не смогла отказать себе в том, чтобы туда войти. Внутри пахло диффузором с нотами белого шоколада на фоне и чем-то чуть мускусным под ним, что я восприняла за еще один благоприятный знак. В новом помещении я сразу перестроилась на другую скорость и режим зрения. Теперь я искала что-то не для себя, а для Евы. Что-то, что будет о ней и про неё, но чуть смелее, острее и правее от той Евы, которую она сама себе придумала. Что-то, что будет звучать как: «Я вижу тебя, и я хочу, чтобы ты знала, какой я тебя вижу». — Здравствуйте! — меня поприветствовала улыбчивая девушка. — Я могу помочь вам? — Нет, пожалуйста. Я должна сама. Она кивнула, но встала неподалёку, сложив руки за спиной. Ходя между витрин и вешалок, я касалась тканей осторожно, едва дотрагиваясь до них кончиками пальцев, и лёгкое физическое возбуждение продолжало плескаться в моём животе. Я испытываю подобное всегда, когда ощущаю, что вот-вот сотворю искусство. Платье, что привлекло моё внимание, обнаружилось в дальнем углу. Спрятанное между другими платьями, представленное в одном размере, идеально подходящем Еве, и оттого судьбоносно-случайное, оно само попросилось мне в руки. Сняв его с вешалки, я сразу ощутила вес и плотность ткани. Приподняв его на вытянутых руках, я заметила высокий, но при том не вульгарный разрез. Проведя большим пальцем по драпировке на талии, что собиралась мягкими волнами, я поднесла ткань ближе к свету: почти шоколадное в тени и бордово-винное в лучах теплого света. Это именно тот оттенок, который выглядит сдержанно на витрине, но превращается в настоящее волшебство на живом человеке. Именно тот оттенок, что сделает её кожу теплее, волосы — темнее, а глаза — глубже. Сексуальное, но не кричит об этом, и в этом так похожее на Еву. Такое платье ляжет на её тело тайным символом, словно искушение, и будет следовать за ней самой, будто тень. Подумав о том, что такой образ не прощает незавершенности, я дополнила композицию тонкими телесными чулками с матовым финишем и туфлями на шпильке. Поставив их рядом с платьем, я закрыла глаза, визуализируя Еву. Идеально. И настолько убийственно, что, увидев её в этом, я на некоторое мгновение забуду все изученные языки. — Чёрт возьми, — сказала я вслух, ощутив, что тепло внизу живота стало настойчивым. Консультант деликатно сделала вид, что не слышала. К кассе я подошла с ощущением того, что сделала всё правильно и не упустила ничего важного. За ней стояла молодая девушка с аккуратным конским хвостом. — Прекрасный выбор, — сказала она, начиная раскладывать вещи по пакетам. — К этому платью вам очень подойдут вот эти серёжки. — Это не для меня. Поэтому я возьму вот эти, — я ткнула пальцем в маленькие золотые серьги с каплей. — Особенный вечер? — Очень. — Наверняка, шикарный праздник? — девушка сверкнула профессиональной белоснежной улыбкой. Я подумала секунду. — Свидание, — сказала я. — С моей девушкой. Мы собираемся заниматься сексом всю ночь. Кассир замерла с платьем в руках, и её уши моментально стали красными. Опустив взгляд на бумагу для упаковки, она начала расправлять её с усиленной сосредоточенностью. — Тогда… надеюсь, ей понравится, — произнесла она, не поднимая глаз. — Я тоже, — говорю я. Я не помнила, как очутилась в бутике ароматов для дома — просто в какой-то момент обнаружила себя за перебиранием свечей. Я снимала крышки одну за другой, пытаясь поймать тот самый запах, который даже спустя годы сможет вернуть меня именно в этот вечер. Определившись с ароматом — сандал, разогретая кожа, капля амбры и что-то ещё едва уловимое, — я взяла несколько штук и направилась к кассе. С первого вдоха я ощутила, как медленно он забирается под кожу и, смешиваясь с кровью, остаётся там лёгким облаком возбуждения. Именно так должно пахнуть свидание, когда хочется, чтобы человек рядом забыл, что собирался быть недотрогой. Напоследок заскочив в мужской бутик, я наконец села в машину и поехала в ближайший M&S .

***

Домой я вернулась в половине шестого. Расположившись на диване, я начала перебирать пакеты с покупками, сразу же надевая на себя всё, что купила для себя. Позже, стоя у зеркала, я рассматривала себя с неприкрытым удовольствием. Решаю, что завтра оставлю две верхние пуговицы незастёгнутыми — от этого ворот рубашки ложится так, что хочется смотреть на мою шею. И это не станет неряшливой оплошностью, а станет моим намерением. Чтобы взбудоражить Еву прямо с порога, я добавляю к образу небрежно повязанный галстук и несколько колец на пальцы — чтобы она ни на секунду не забывала о моих руках. Сверху я выгляжу так, словно кто-то уже решил заняться со мной сексом, но не довёл дело до конца, и теперь эта честь выпадет Еве. Снизу — как человек, который пришёл забрать по праву своё. Никто в здравом уме не захочет сопротивляться мне. Только сдаваться, снова и снова. Поэтому завтра всё будет совершенно легально: я украду Еву у всего мира без какого-либо принуждения и даже никого не подкупив. Она сама захочет, чтобы я украла её, как только я появлюсь на пороге её дома во всей этой одежде и с шикарным букетом цветов. Для полноты картины мне не хватало только обуви. В поисках нужной пары я дважды прошла вдоль полок, после чего вспомнила, что привезла её из Парижа, но так ни разу и не надела, потому что не пришлось. Достав чемодан с верхней полки, я расстегнула молнию. Сверху, в мешке для хранения, как и ожидалось, лежала пара обуви. Взяв нужное, я уже собиралась закрыть его, как вдруг на самом дне, под подкладкой, в том плоском кармане, который я никогда не использовала, заметила краешек бумаги. Это была фотография. Небольшая, чуть выцветшая по краям — такие делали на дешёвых плёночных фотоаппаратах, которые раньше продавались в каждом газетном киоске. Анна. Я практически не помнила черт её лица, ведь потратила более двух лет на то, чтобы они стёрлись из моей памяти. Теперь я вижу её снова, и обрывки её последних фраз, словно ожившие, зазвенели в моей голове: «Ты правда думала, что я тебя люблю?» Я медленно и с чувством сжала фотографию в кулаке, слыша, как бумага мнётся под пальцами. «Посмотри на себя! Кто вообще способен полюбить такое чудовище, как ты?» Я смяла её сильнее и сжимала с такой же ненавистью, с какой сжимала кожу на её нежной шее в тот самый день. «Это ты убила его. Ты это сделала, ведь ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься!» Дойдя до пика своего усилия, рука покрылась пятнами и затряслась. «Я жалею о том, что знала тебя!» С рёвом ярости я наконец разжала кулак, выпуская из него мятый комок с чужим лицом внутри. Расправив его, я снова посмотрела на Анну. Теперь, со складкой, проходящей прямо через переносицу, она выглядела жалко и немного криво. От этого мне стало лучше. Вместе с фотографией я вернулась в гостиную. — Я больше тебя не люблю. Слышала? — спросила я у искажённого лица, улыбающегося мне с фото. — Не знаешь, что сказать? Анна не ответила. Она вообще никогда не отвечала на нужные вопросы. — Я больше не люблю тебя, — медленно и с удовольствием проговорила я и рассмеялась. Взяв жевательную резинку из сумки, я бросила в рот одну пластинку и начала быстро разжёвывать её до нужной консистенции. — Знаешь, теперь я влюблена в Еву, — сказала я, нарочно противно чавкая, чтобы она чувствовала мое пренебрежение. Подойдя к стене у выходной двери, я достала изо рта липкий мятный комок и приклеила на него фото. Взяв из вазы на комоде дротики, я отошла на несколько метров. Смятая Анна смотрела на меня с тем выражением, которое я помнила слишком хорошо — чуть прищуренные глаза, едва заметная улыбка и та особенная манера держать голову чуть набок. На снимке она была красива и случайна — вероятно, не знала, что её фотографируют. Или знала, но делала вид, что не знает. Она очень любила делать вид. Что любит. Что уйдёт от мужа. Что наши чувства — это что-то настоящее и навсегда. — И Ева тоже влюблена в меня. Она совсем не такая, как ты! — добавила я удовлетворённо. Прищурившись, я бросила в Анну первый дротик со словами: — Она умная. Дротик миновал лицо Анны и воткнулся в левый угол фотографии. Прищурившись снова, я бросила второй: — И очень красивая. Попав во второй угол фото, я бросила третий: — И я собираюсь провести с ней всю ночь. Слышишь? Всю ночь! Дротики кончились. Я наклонила голову набок, повторяя позу со снимка. Посмотрев на лицо бывшей возлюбленной, я сказала: — Так что смирись с тем, что ты снова облажалась! Достав из волос острую шпильку, я прищурилась в последний раз. Прицелившись со всей ответственностью, я пульнула её в лицо Анны. Заколка воткнулась острым концом прямо между её глаз. — C'est impeccable! — Какого… хрена? — в дверях образовался Константин, который чуть не поседел ещё сильнее и не постарел ещё лет на сто. Взгляд его скользнул на стену. — Excusez-moi. — Что делаешь? — спросил он с неподдельным интересом. — Играю в дартс, — сказала я буднично, пряча свой маленький эмоциональный кризис куда подальше. — Ладно, — сказал он, внимательно осмотрев фото на стене, и переместился с порога в комнату. Константин долго и молча ходил по гостиной, осматривая каждый угол. Первые несколько минут я наблюдала за хаотичным движением в комнате с интересом, но вскоре у меня закружилась голова. Резко ощутив усталость, я села на диван. — Ты знал, что взнос за обслуживание этого здания составляет шесть тысяч в год? — Теперь знаю. Константин встал прямо у скульптуры из Парижа, что всё ещё валялась на полу, и, угрожающе нависая над ней корпусом своего тела, смотрел на неё так, словно что-то в этом понимал. — Как думаешь, в эту сумму входит служба дезинсекции? — Замучили насекомые? — непринуждённо спросил он, возобновляя своё странное круговое движение. — Один огромный и толстый шмель уже полчаса кружится у меня в комнате. Резко остановившись и недовольно уперев руки в боки, Константин посмотрел на меня из-под лохматых бровей. Я улыбнулась и постучала по месту на диване, приглашая расположиться рядом с собой. — Ты очень плохо обращаешься со своими гостями. — Он сел на диван и, откинувшись на спинку, распластал по ней свои руки. — Но очень хорошо обустроилась, хвалю. — Тебе не кажется, что у меня мало… штук? — Каких штук? — усмехнулся он. — Ну знаешь, всяких дурацких штук для уюта, типа цветы в горшках, свечи и всё такое. Он помолчал секунду и посмотрел на барашка на подоконнике. — А это что? Или кто? — Это Ева. — Понятно, — сказал он с таким видом, будто это на самом деле всё объясняло. — Значит, штуки уже появляются. — Да, — обрадовалась я своему ранее принятому решению. Подойдя к подоконнику, он поднял фигурку и покрутил её перед своим лицом. — Почему ты назвала его Евой? — Сходство очевидно. У тебя уже начались проблемы со зрением? — Вы сильно сблизились. — С кем? Я попыталась сделать вид, что не понимаю, о ком идёт речь. — С Елизаветой Второй. Чудесная женщина. Не получилось. Я рассмеялась, и Константин рассмеялся в ответ. А потом резко стал серьёзным, вернув руки на бока: — Ева Поластри. Кажется, так зовут твоё новое увлечение? — Да, мы сблизились. Ты завидуешь? — Ни в коем случае. Никогда не думал о ней в таком ключе. — Замечательно. Иначе мне пришлось бы тебя убить, — я подошла и, выцепив барашка из толстых пальцев, вернула его на место. На его новое место. — Не шути так. — Почему? Весело же. Завязав волосы резинкой, я направилась в кухню. — Что с дверью? — А что с ней? — удивлённо обернулась я через плечо. — Она не заперта. Не умеешь пользоваться замком? — Смешно. Достав из холодильника готовые блюда в тёмных контейнерах, я выставила их на столешнице. — Не боишься, что кто-то войдёт? — Константин внимательно осмотрел пространство вокруг, вероятно, на предмет ценностей, которые потенциально могли бы быть украдены. — Например, ты? — я улыбнулась и своровала помидорку черри из лотка с салатом. — Вряд ли я бы попёрся в такую даль. Я пришёл только потому, что ты жутко настаивала на нашей встрече. — Ну конечно. Будешь есть? — спросила я, смазывая пальцем заправку с крышки из-под салата. — Что там у тебя? — Рагу из говядины в красном вине и… — развернув контейнер к себе, я добавила: — И утка с апельсиновым соусом. — В последний раз, когда я ел утку с апельсиновым соусом, всё закончилось очень плохо. Константин задумчиво и многозначительно посмотрел в окно. — Нет совершенно никакого желания узнать, как именно, — я сморщила лицо. — Правда, лучше не надо. — Я не поняла — ты будешь есть? — Я на диете. — Боже, — сняв обёртку с упаковок, я поставила сразу два контейнера в духовку. — Тебе это не поможет. — Ты позвала меня, чтобы оскорблять? — Не только. — Мне сегодня никак не удаётся попить кофе. — В Лондоне какие-то сложности с этим? — не поняла я. — Ага, — засмеялся он чему-то своему, наверняка не смешному. — Садись за стол, я сейчас всё принесу. Константин вернулся в зону гостиной и включил телевизор, сразу убавляя звук на минимум. Через пятнадцать минут я достала готовую еду из духовки и понесла в гостиную, не забыв захватить салат. — Ешь. Без лишней аккуратности я выложила содержимое контейнера на тарелку, и поставила перед Константином вместе с приборами. — Серьёзно? После того, что я тебе рассказал, ты дала мне именно утку с апельсиновым соусом? Пододвинув к столу стул на колесиках, я села напротив. — После того, что ты мне рассказал, ты же не думал, что я буду так рисковать? Завтра у меня важная встреча. И я не хочу пропустить её, потому что не смогу оторвать задницу от горшка. Константин усмехнулся и всё же, взяв вилку и нож, принялся есть. Жуя утку с аппетитом и напрочь позабыв о своей диете и туалетных неудачах, он жаловался мне на знакомую, которая предложила ему кофе, но так его и не налила. — Как у жены дела? — вдруг спросила я, переводя тему. — Хорошо, — сказал он ровно. — А дочка как поживает? — Нормально. — И это всё, что ты скажешь? Он пожал плечами: — Что ещё? Она подросток и делает глупости. Пришлось установить ей на телефон отслеживающее приложение. — Сложный возраст, — сказала я, насаживая на вилку кусок говядины. — Столько всего происходит. Хочется быть уверенным, что всё под контролем. Я понимаю это желание. Константин посмотрел на меня спокойно и внимательно. — Ты хочешь что-то сказать? — Нет, — ответила я. — Просто мы так редко говорим о личном. Не находишь? Он на секунду замер с вилкой в руках, а потом отправил её в рот. — А зачем нам говорить о личном? — Потому что мы близки. — Мы близки, и поэтому не переходим определённые черты, уважая пространство друг друга. Ты же помнишь правила? — Я ненавижу правила, — сказала я, наблюдая за тем, как рука Константина дирижирует вилкой над тарелкой. — Ты помнишь, в обмен на что я позволил тебе быть рядом? Ходить со мной на одну работу, жить со мной в одном городе… — Запамятовала немного. — Ничего, я напомню: ты не вмешиваешься в мою жизнь. Не контактируешь с моей семьёй ни при каких обстоятельствах и даже не интересуешься ею. Ты существуешь отдельно от меня и полностью автономно. — Автономно? Как твоя дочь? — Ты ведь не моя дочь. Поэтому автономно — значит, полностью самостоятельно. Я хмыкнула. Взгляд Константина устремился за мою спину, на пакеты, принесённые мною из магазинов. — У нас праздник? — Да, только не у нас с тобой. У нас с Евой. Встав из-за стола, он подошёл к пакету, в котором лежало Евино платье, и заглянул внутрь. — Ты тратишь деньги слишком бездумно. — Там ещё много, не волнуйся. Мне и за жизнь всё не истратить. — Если будешь такой беспечной, то в какой-то момент очень удивишься, обнаружив, что твои счета не резиновые. Тебе следует лучше планировать свою жизнь и заботиться о будущем. — Я забочусь и потому трачу их на красоту. Разве не в этом смысл жизни? Чтобы в старости не жалеть о том, чего не сделал. — У нас разные ценности. — Какие вообще у тебя ценности? — спросила я, сложив руки на груди. — Миссия портить настроение на ровном месте? Константин изучал меня, будто искал во мне трещину. — Что? — не выдержала я. — Вилланель, — сказал он наконец. — Я тобой недоволен. — Это слишком расплывчато. Мне нужен список. Наверняка, он похож на указ короля. — Ты понимаешь, о чём я. — Я всегда всё понимаю, — отвечаю спокойно. — Но вообще-то мне надоело, что ты недоволен моей личной жизнью. Он чуть склонил голову. — Я волнуюсь о тебе. Вспомни, куда в прошлый раз привела тебя твоя любовь. Резко сорвав фото Анны со стены, так что вся моя конструкция ненависти рухнула на пол, Константин положил его передо мной на стол. Я выдержала паузу ровно столько, сколько требуется, чтобы не выглядеть задетой. — В прошлый раз я была моложе и… Верни Анну на место! — Моложе и? — И менее избирательна! — Значит, ты избирательная? Ты уверена, что контролируешь это? В глазах Константина читалась насмешка, и это бесило. — Я всегда всё контролирую. — Ты думаешь, что контролируешь. Но это не одно и то же. Раздражение тянулось по позвоночнику жгучим сгустком, и пока оно не достигло неприятного апогея, я решила начать крутиться на стуле. — Я разговариваю с тобой. — Я с тобой тоже. Пока ещё. — Ты обезьянничаешь! — Мне скучно говорить об этом, давай поговорим о чём-то другом? — Зачем тебе Ева? Вокруг столько свободных женщин! Я усмехнулась такой очевидной глупости: — Потому что они — не Ева! — Объясни мне, почему ты постоянно вступаешь в отношения с кем-то замужним? — Разве так уж прям постоянно? — спросила я и сделала резкий оборот, вокруг своей оси. — Вивьен, Анна… Теперь Ева. — Господи, боже мой! При чём здесь Вивьен? — Я, конечно, не психолог, но точно вижу здесь какую-то связь. Или мне нарисовать для тебя схему? — Может, уже сразу прыгнем к динозаврам? И вообще, откуда ты знаешь про Вивьен? — Я всё знаю про тебя. Даже то, какие на тебе сейчас трусы. — Фу, — я перестала крутиться и сморщила нос. — Какие? — Дурацкие, с пасхальными кроликами. — А вот и неправда, — сказала я, довольно качая головой. — Но такие у тебя есть. Я остановилась и, положив ногу на ногу, сцепила руки в замке вокруг колена. — Тогда лучше не выясняй, когда я их надеваю. — Надеюсь, не тогда, когда собираешься сломать чью-то жизнь. — Да что плохого в том, что мне не страшно бороться за своё счастье? В том, что я всегда беру всё, что захочу? Константин покачал головой. — Плохо то, что чужие жизни и отношения для тебя — поле боя, а цель оправдывает средства. — Да, и что? — взбесилась я. — Ты больше не в приюте и уже давно не в тюрьме, а всё ещё борешься. Ты свободна, ты красива и пока ещё не растранжирила всё — богата. Ты можешь взять всё, что только захочешь, а берёшь то, что уже кто-то до тебя взял. — Если ты не психолог, то что это за, нахрен, психотерапия? Я начинаю злиться. Он усмехнулся, а после вернулся за стол и взял в руки вилку, как ни в чём не бывало. — Уже втерлась в доверие к её мужу? Или всё ещё за бортом? — Я не собираюсь втираться к нему в доверие. Зачем мне это? — А зачем ты втерлась в доверие к Марку? — Максу. — Точно, к Максу. — Так уж само вышло. — Такое может выйти само только у тех, кто не следит за своими границами и постоянно нарушает чужие. Отправив уже остывшую утку в рот, Константин принялся жевать её с раздражающим звуком, а потом громко заговорил: — Ты понимаешь, сколько всего я вложил в тебя? И речь сейчас не о деньгах… хотя о них тоже! Люди, связи, время… — он начал загибать пальцы. — Я рисковал своей репутацией много раз! И, наплевав на все мои усилия, ты лезешь в точно такую же историю, пытаясь охмурить женщину с мужем и ипотекой?! — Да ну, у Евы нет ипотеки, — не поверила я. — Ты права. Она оформлена на Нико. — Серьёзно? Как ты узнал? — Лучше бы ты хоть раз поинтересовалась, как я вытащил тебя из тюрьмы. По сравнению с этим, информация об ипотеке — плёвое дело. Встав из-за стола, я взяла из пакета маленькую тёмную коробочку, перевязанную лентой, и поставила её перед Константином, прямо между тарелками. — Это тебе. — Что это? Посмотрев на подарок с подозрением, он взял его в руку и осторожно потряс над ухом, пытаясь разобрать, что внутри. — Это не предложение. — Очень жаль, — Константин заразительно рассмеялся и открыл коробку. Посмотрев на меня внимательно, он снова взял в руку вилку и продолжил есть с таким видом, как будто мы только что просто обменялись любезностями. Очень хорош — даже бровью не повёл. Он всегда был очень хорош в том, чтобы, даже будучи прижатым к стене, делать вид, что ничего, в общем-то, не происходит. — Красивые. — Я знаю твой вкус. — Приятно. За что мне вдруг такие подарки? — За то, что так переживаешь, — я слащаво улыбнулась. — Ты слишком щедрая сегодня. Пытаешься меня задобрить? — спросил он, подозрительно приподняв бровь. — Я просто подумала, что тебе, наверное, жутко грустно из-за неполного комплекта. Помолчав несколько секунд, он спросил: — Ты о чём? — Ты забыл одну, — говорю спокойно. — Под холодильником. У Евы дома. Положив рядом с его тарелкой маленький аксессуар, что утром стащила из дома Евы, я вернулась на своё место напротив. Всего лишь секунда — и мимика на лице Константина меняется. Вот теперь он всё понимает. Проглотив всё то, что так жадно набил до этого в свой рот, он улыбнулся в попытке вернуть себе лицо. Это один из его способов контролировать ситуацию — показать, что он спокоен и никуда не торопится, что у него нет и быть не может никаких причин нервничать. — Я не был у Евы. — Запонка сама туда телепортировалась? Он снова улыбнулся — на этот раз той улыбкой, которая значит, что он признаёт, что партия сыграна чисто. — Ладно, ты раскрыла меня. Молодец, Вилланель. Но ты всё не так понимаешь. Я шёл мимо Евиного дома, увидел открытую дверь и вошёл. Я был обеспокоен ситуацией, — сказал он, прижимая руку к груди. — И что дальше? — я сложила руки на груди. — Дальше я ушёл. — Что ты делал у холодильника? Решил поесть? Константин рассмеялся. — Да. Я же на диете. Честно говоря, я постоянно хочу есть. Но твоя Ева оказалась отвратительной хозяйкой. Доев несчастную утку, он откинулся на спинку стула, сложив руки на животе. — То есть ты вошёл, убедился, что никого нет, и вышел, снова не закрыв дверь? — Я был уверен, что закрыл. — Думаешь, что я поверю в эту чушь? Я кто, по-твоему? Бестолковый младенец? — Ну что ты. Ты взрослая женщина. — Вот именно. Взрослая и очень смышлёная. Не смей больше приходить к ней без моего ведома, — говорю спокойно. — А лучше, вообще не смей. — Или что? — Или я начну приходить туда ещё чаще, чем тебе понравится. А ещё на досуге узнаю наконец, где ты живёшь, и приду на чай с тортиком. — Ты не станешь. — Почему же? Что мне может помешать это сделать? Раньше сдерживающим фактором была наша договорённость. Но сейчас выяснилось, что для тебя она никогда не имела веса и всегда работала в одностороннем порядке. Очень хрупкий сдерживающий фактор. В моих руках вдруг треснула зубочистка. — Почему тебе так хочется влезть в мою жизнь? Это твоя мне благодарность? Выйдя из-за стола, я подошла к Константину и встала над ним. — Потому что ты так отчаянно меня в неё не пускаешь. Ты сам виноват в том, что мне это так сильно интересно. Почему ты не знакомишь меня с семьёй? Чего ты боишься? — Я не боюсь. Просто не хочу, — он встал из-за стола и упёрся кулаком в бок. — Чуть-чуть боишься. Что ты там прячешь? Или тебе страшно, что я разболтаю все твои секретики? — Перестань. — Брось, скажи, какой самый дорогой для тебя? Тот, в котором ты никакой не милашка-директор колледжа, а преступник? Или тот, в котором трахаешь мумию Кэролин? — Во-первых, бывший преступник. — Кажется, бывших не бывает. Судя по тому, что ты нагрянул в дом Евы без приглашения, твои противозаконные штучки ещё при тебе. И это я ещё молчу об информации о моих дурацких трусах. Напомни, что ты там говорил про нарушение границ? Не обращая на мои слова никакого внимания, он продолжил: — Во-вторых, это тебе стоит бояться, что ты окажешься без моей поддержки. У тебя же никого нет, Вилланель, — он засмеялся и ткнул пальцем мне в грудь. — Только я на всём белом свете. — Хватит! Ты повторяешь одни и те же вещи по кругу. Я устала от этого. Где отключается этот зацикленный механизм? Я начала осматривать его тело на предмет какой-то секретной кнопки, которая заставит его замолчать. Не найдя ничего интересного, я ущипнула его за задницу, от чего он подпрыгнул. — Так и знала, что где-то здесь. — Ты очень непослушная и разочаровываешь меня, Вилланель. Думаешь, мне нечем заняться, кроме того, чтобы присматривать за твоей дурной головой? — Зачем ты вообще это делаешь? — Потому что ты плохо поступаешь с окружающими тебя людьми, которым просто не посчастливилось оказаться рядом. Ты не умеешь принимать поражение, как все нормальные люди. Не умеешь отпускать. Вместо этого ты, как яд, начинаешь отравлять чужие жизни. — Какое тебе до этого дело? Ходишь в какой-то кружок святош по выходным или просто замаливаешь прошлые грехи? — Может быть, ты не предназначена для воли и человеческих условий? — с грустью сказал Константин. — Зверёныш в красивой одежде. — Ты даже не рассмотрел мой подарок как следует, — я обиженно надула губу. Сделав еще шаг ближе ко мне, он замер. — Я потратил почти полтора года на то, чтобы ты вышла из тюрьмы. Я подкупил людей, которых даже не хочу вспоминать. Я дал тебе новое имя, которое не измазано чужой кровью… — Я знаю, — сказала я. — …И, кажется, совершил чудовищную ошибку, чёрт подери! — Надо было оставить меня за решеткой. — Порви с ней, пока не стало поздно! — Константин грозно выставил вперёд указательный палец. Поправив на себе одежду и положив коробку с запонками в карман, он вышел за дверь. Изображение с Анной сразу же вернулось на стену — туда, где ему действительно было самое место. Я села на диван и, сложив пальцы в «говорящую руку», произнесла голосом Константина: — Спасибо за подарок, Вилланель! Подняв вторую руку, я сложила пальцы точно так же и повернула её к первой. — Ну что ты, Константин, не стоит благодарностей, — ответила я уже своим голосом, заставляя «челюсть» лениво щёлкнуть. Сведя обе руки ближе, будто они переговариваются, я на секунду задержала их друг напротив друга. — Я очень люблю тебя, Вилланель. Ты просто потрясающий человек, — снова спародировала я Константина. — Конечно, — ответила я мягко своим голосом. — Я всегда стараюсь для тебя, ведь мы с тобой почти как семья. Пальцы сомкнулись, обе «куклы» замолчали одновременно. Взяв со стола ноутбук, я включила его и забралась с ногами на кровать. Кажется, мне просто необходимо кое-что для слежки и наблюдения. Добавив всё нужное в корзину не читая описания, я нажала на кнопку «оформить заказ» с доставкой на завтра.

***

Томясь в ожидании завтрашнего свидания, за ночь я успела продумать меню, оформить доставку по адресу Евы — с вином и продуктами, несколько раз перемерить новую одежду и написать ей сообщение, которое на утро осталось без ответа. Я не могла найти себе места ровно до того момента, пока не настало время чистить пёрышки. В этом случае время не выносило спешки, поэтому, сбросив с себя халат, я погрузилась в медитативное состояние. Ванная постепенно наполнялась тёплым паром, отчего зеркало теряло чёткость. Мне особенно нравился этот момент, когда отражение становится расплывчатым — можно не быть никем конкретным, не иметь ни одного из имён, оставаясь первородной божьей тварью. Вода заскользила по коже медленно, готовя тело к тому, что случится позже. Поставив ступню на бортик ванной, я аккуратно провела лезвием вверх, наблюдая за тем, как кожа под ним становится гладкой. В дверь позвонили. От неожиданности лезвие дёрнулось и больно врезалось в кожу. Я почувствовала знакомое пощипывание чуть выше щиколотки. — Дьявол! — выругалась я и спрыгнула на коврик. Накинув на себя шёлковый халат, но так и не найдя пояса, чтобы завязать, я шла к двери словно раненая пантера, оставляя за собой кровавые следы. Не взглянув в глазок, я открыла дверь. — Что такое? — спросила я раздражённо. — Добрый… э… день. Подросток мужского пола напротив растерялся настолько, что едва не выронил из рук коробку, с которой пришёл. Его глаза забегали в панике, не понимая, на чём остановиться: на моей обнажённой груди, что виднелась из-под съехавшего с плеча халата, на бритвенном станке, что всё ещё был в моей руке, или на моей истекающей кровью ноге. — Добрый. — Я… у меня заш… ваказ. — Мой заказ? — уточнила я уже с большим раздражением. — Да, ваш. Заказ. Ваш. — Нужно было оставить его у консьержа. — Но… внизу никого не было. Прошу прощения, мисс. — Спасибо, — я забрала коробку из его рук. — Что-то нужно подписать? — Да, вот здесь, — дрожащим пальцем парень ткнул в угол листка. — Ручка? — Конечно, — подросток полез в карман. — У меня… чёрт, я забыл её в машине! Подождите, пожалуйста, я сбегаю вниз. — Не надо, мне некогда. Взяв с комода гигиенический бальзам, я пару раз провела им по губам и, оставив вместо подписи полу-прозрачный чмок, захлопнула дверь. Бросив коробку на кровать, я вновь направилась в ванную. Вернув ногу на бортик, я смотрела, как из-под кожи всё ещё выступает кровь, живая и насыщенная. Что-то в этом зрелище было почти завораживающим. Испачкав кончик пальца тёмной кровью, я поднесла его к губам и провела по нижней. Даже сквозь пар на зеркале видно, что это именно тот оттенок, что нужен мне сегодня вечером — идеальный, обворожительный и страстный, как я сама. Выйдя из душа и завернувшись в мягкое полотенце, я первым делом пошла в гардеробную. Прямиком к чемодану, который уже успел преподнести мне один неприятный сюрприз. Расстегнув парижскую косметичку, я начала перебирать все оттенки красных помад. Алый — слишком громкий. Красно-розовый — слишком невинный и слишком далёкий от того, что я чувствую к Еве. Оттенок «соблазн», наверняка придуманный кем-то между обедом и совещанием, был слишком холодным и бездушным. На дне осталась последняя помада — Pat McGrath в культовом оттенке McMenamy , что стала моей первой покупкой в Париже. Её цвет не был красным в привычном смысле. При холодном освещении он уходил в винно-кровавый оттенок, а при тёплом — темнел и становился похожим на запёкшуюся кровь. И именно поэтому он был единственно возможным для сегодняшнего вечера. Открыв крышку, я выкрутила почти нетронутый пигмент и медленно нанесла его на каждую губу по очереди. Дыхание замедлилось: идеальнее и быть не могло. Это не просто помада для свидания. Это цвет моей крови, буквально рождённый изнутри. Это цвет нашей с Евой любви. И цвет роз, которые я куплю для неё по дороге. Сбросив с тела полотенце, я осталась стоять голышом. Поправив волосы и медленно, с хрустом, размяв шею слева направо, я внимательно осматривала своё отражение. Я в прекрасной форме. Наверное, даже в самой лучшей за всю свою жизнь и полностью готовая к тому, чтобы быть сегодня раздетой руками самой прекрасной женщины. Надев на себя купленный комплект белья и пытаясь буквально переместиться в шкуру Евы, я представляла, что смотрю на себя её глазами. Скользнув рукой по плечу, я прикоснулась к своей груди и грубо сжала её. Сосок под ладонью отозвался лёгким возбуждением. Уложив волосы, я ещё пару минут любуюсь на сумасшедшее безобразие, способное свести с ума любого, кто посмотрит. Безобразие, о котором до некоторых пор буду знать только я. — Безупречная. Так и не скажешь, что внутри сидит монстр, — прозвучал голос Анны в моей голове. — Ты что-то сказала? — я выглянула из гардеробной и посмотрела в сторону помятой физиономии. Ответа не последовало. — Вот и замечательно. Полностью одевшись, я нанесла на себя несколько капель духов и бросила в зеркало последний взгляд. Взяв ключи, сумку и пакеты, я взялась за ручку входной двери. Но остановилась и посмотрела на жалкое фото, висящее на пожёванной жвачке. — Кстати, её волосы нравятся мне больше твоих. Виси теперь здесь и думай об этом, пока мне не взбредёт в голову тебя выбросить. Открыв дверь, я вышла из дома с мыслями о том, каким иногда любопытным образом возвращается бумеранг.

***

В цветочный бутик я вошла с чётким намерением. Нужные мне розы я нашла сразу. Длинные стебли и плотные тяжёлые бутоны, ещё не раскрытые до конца, как предвкушение, идеально вписывались в концепцию сегодняшнего вечера. Взяв одну, я поднесла её к губам. Красный бархат лепестков лёг точно в тон моей помады. — Шипы удалите, пожалуйста, — попросила я флориста. Зная свою Еву слишком хорошо, я предпочитаю перестраховаться — на случай, если по какой-нибудь причине ей вздумается пустить их в ход. Вскоре я уже парковала машину у её дома. Опустив стекло, я проверила окна на освещённость. В спальне горит свет. Поставив пакеты у двери, я взяла розы в левую руку. Потом переложила их в правую. Потом всё-таки вернула в левую. Подняв пакеты, я встала прямо. Подумав секунду, я слегка наклонила голову, но сразу же передумала держать её таким образом, потому что это выглядит так, будто у меня болит шея. Я выпрямилась и попробовала непринуждённо улыбнуться. Посмотрев на своё отражение в тёмном окне рядом с дверью, я решила, что улыбку стоит убрать до момента, когда Ева откроет дверь. Удобно перехватив букет в правую руку, я прислонилась к дверному косяку. В левую руку я взяла пакеты и небрежно закинула их на плечо. Теперь я выглядела так, будто только что прогуливалась по набережной и просто случайно оказалась в жилом районе в столь обворожительном виде, нисколько этого не планируя. Я в последний раз осмотрела волосы и помаду, проверила, не испачкала ли обувь, и на своём ли месте галстук. Я довольно ухмыльнулась, ведь смотрелась хорошо. Вообще всё смотрелось хорошо. Идеально. Ослепительно. Ровно настолько же, насколько ослепительно явление Бога народу. Сменив волнение на уверенность, я позвонила в дверь, и та открылась почти сразу. Передо мной стояла Ева в джинсах и домашней футболке. — Привет, Ева, — сказала я самым обольстительным из всех вариантов своих голосов. Сперва она посмотрела на меня, потом на розы, потом снова на меня. Она была удивлена — и это очень мягко говоря. — Привет. Ты… пришла? — спросила она неловко, засовывая руки в карманы джинсов. — Нет, тебе снится. Почему ты не ответила на моё сообщение? — Я… спала. — Ты не ждала меня? Она молча посторонилась, пропуская меня внутрь. Оглядевшись, как будто меня интересовало что-то в её интерьере, я вручила Еве цветы. — Ты купила цветы? — Случайно проходила мимо цветочного, — соврала я. Осторожно взяв их в руки и закрыв за мной дверь, она повернулась ко мне. Смотря на меня во все глаза, она наслаждалась мной и даже не скрывала этого. Но даже если бы она попробовала — это всё равно было бы тщетно. Я люблю такие взгляды. Я коллекционирую эти взгляды, ведь они дороже любых моих усилий. — Ты по-новому уложила волосы? — удивилась я. — Случайно вышло. Медленно и аккуратно, давая ей все возможности к отступлению, я взяла её за подбородок, и её взволнованное дыхание разлетелось по моим венам быстрее, чем адреналин. — У тебя помада, — сказала Ева, смотря на мои губы. — Она не пачкается. За время, что мы не виделись, я слишком соскучилась, потому поцеловала её жадно и без предисловий, прижав к стене спиной. Выдохнув что-то похожее на моё имя, она вцепилась в моё плечо, но явно не для того, чтобы оттолкнуть. Я улыбнулась прямо в поцелуй. — Что смешного? — спросила она, всё ещё сдавливая кожу на плече. — Ничего, — сказала я. — Всё очень серьёзно. И очень случайно. Я попыталась прижать её ближе. — Эй, цветы же! — взвизгнула Ева и вырвалась из моих рук. Она осторожно расправила букет, словно боялась его повредить. — Это… слишком. — Цветы никогда не бывают слишком. Наблюдая за тем, как Ева ставит в напольную вазу длинные стебли, и как поправляет тёмные, почти винные лепестки, я замечаю, как она улыбается. Пройдя в гостиную так, как будто не пришла в гости, а всегда жила в этом доме, я села на диван. Ева же присела на кресло рядом, так, словно видела его впервые. — Что такое? — не выдержала я её напряжения. — Что мы будем делать? Ты сказала, что… — Я заказала доставку продуктов. — Продуктов? — Сегодня мы учимся готовить. — Мы? — она подняла брови. — Ты, по большей части. Я буду за компанию. Она закатила глаза: — Я готовлю! — Разогрев еды не считается. — А ты что будешь делать? — она сложила руки на груди. — Я буду руководить процессом. — Ты сама умеешь готовить? — Не могу с уверенностью сказать, что да. Но говорят, что минус на минус даёт плюс. — Но почему готовлю я? — План состоит в том, чтобы научить тебя доставлять мне удовольствие, Ева. Она посмотрела на меня. — Гастрономическое, конечно, — улыбнулась я. — К тому же, на мне очень красивая одежда, которую я не могу испачкать. — Всё это мероприятие звучит крайне угрожающе. — Это звучит как наш шанс не умереть от голода. В ожидании доставки еды и вина я снова обошла весь первый этаж, на этот раз намеренно разглядывая каждую безделушку на полке и пытаясь угадать историю, что стоит за её появлением. Я остановилась у металлической кошки, которая выглядела слишком осуждающей для предмета быта. Она смотрела так, будто знает, что однажды в кафе я съела чужой десерт и не заплатила. Осторожно ткнув в неё пальцем, я спросила: — Где ты это взяла? Ева вздохнула, и я обернулась. — В супермаркете. — В супермаркете продают кошек, открыто выражающих разочарование в человеческой расе? — Она стоила пять фунтов по акции. Я снова посмотрела на кошку. — Я бы фунта за неё не отдала. Пониженная цена за моральное давление? — Она стоила дёшево, потому что никто её не брал. — Очевидно. Я отвернула фигурку чуть в сторону, но осуждение от этого не исчезло. Кошка просто стала смотреть на меня под другим углом. — Почему именно она? Ева посмотрела на фигурку так, будто всегда знала, что это было плохое решение, но она о нём не жалеет. — Потому что она такая, какая она есть. — Уродливая? — уточнила я. — Уродливая и странная, но при том не хочет кому-то понравиться, — сказала Ева задумчиво. — Она честная в своем несовершенстве, и поэтому так сильно мне нравится. Уже через несколько минут приехала доставка, и теперь я выкладывала на стол продукты из пакетов и вино в двух экземплярах, на случай если Ева будет не слишком сговорчива. Она смотрела на всё это так, будто впечатлена и немного ошеломлена. — Ты заказала всё, что было в магазине? Здесь четыре пакета! — Именно. Я видела твой холодильник, — отвечаю, оборачиваясь за плечо. — Так что считай, что это акт гуманитарной помощи. Подойдя вплотную ко мне, Ева упёрлась рукой в угол столешницы. — Ладно. Что мы будем готовить? — Сегодня в меню итальянская кухня. Я улыбнулась и потрясла в воздухе пачкой пасты. — Шутишь? — глаза Евы округлились. — Не переживай, всё очень классическое и банальное, как ты любишь — всего лишь паста и салат. — Здесь продуктов на роту солдат! Ты что-то не договариваешь. — Ещё будет десерт. Но он не банальный, как и вино. В этом я полагалась чисто на свой вкус. Взяв из пакета бутылку и найдя штопор в верхнем ящике стола, я принялась открывать её. — Почему ты так… вырядилась? — спросила Ева. Я замерла со штопором в руке и посмотрела на неё с возмущением: — Не груби, Ева. Я пришла к тебе на свидание. — Ты могла предупредить меня, чтобы я подготовилась, — Ева с грустью осмотрела свой домашний наряд. Я улыбнулась, глядя на её «случайную» укладку. — Мы же никуда не торопимся, у нас впереди целый вечер. Придумаем что-нибудь, — загадочно сказала я, звучно выдёргивая пробку из бутылки. — С чего начнём? — спросила Ева и небрежно собрала волосы на затылке заколкой. Одна крупная прядь красиво выпала на лицо, и я невольно засмотрелась. — С подготовки ингредиентов, конечно. Сегодня мы с Евой готовим тальятелле с соусом из белых грибов, овощной салат и десерт из персиков, что она так любит. Я помыла овощи и фрукты и выложила их на стол. Разлив вино по бокалам, я поставила один перед Евой. Она сразу же из него отпила, и испытав явное удовольствие, принялась читать название на этикетке. — Так и быть, я немного помогу тебе. Где нож? — спросила я. — В ящике, — Ева махнула рукой в неопределённом направлении. Я открыла три ящика, прежде чем нашла хоть один нож. Он лежал среди пробок от вина, запасных батареек и какой-то инструкции на корейском. — Ева, это нож для масла. — Не может такого быть, — возмутилась она. Убедившись, что я права, она забрала его у меня с видом человека, которого оскорбили, и тут же вернулась с нормальным ножом и двумя фартуками. Нацепив на себя фартук с именем Нико на груди, я принялась нарезать персики дольками. — Именной фартук? Он что, звезда кулинарного телешоу? — Нет, — рассмеялась Ева. — Но очень любит представлять, что да. А ты любишь? — Представлять себя звездой телешоу? Обожаю! — Чёрт, я думала, что одна такая. В каком шоу ты себя представляешь? — Всегда в разном. Последним было «Вилланель и равиоли». Ева рассмеялась. — Звучит просто ужасно! Пригласи меня как-нибудь посмотреть. — Тогда предупреждаю: может оказаться, что я готовлю не только еду… но и маленькие ловушки. — Для маленьких пельмешек? — Для твоего большого сердца. Не заметишь, как я его захвачу. Ева не ответила, только отвернулась, прикрываясь тем, что ставит кастрюлю с водой на огонь. Взяв соль, она осторожно и почти нерешительно бросила щепотку в кастрюлю. Крупинки рассыпались по воде, исчезая. Я тихо хмыкнула, но она услышала. — Что? — она обернулась на меня. — Не хочу, конечно, лезть под руку, но… соли очень мало, — прокомментировала я. — Вода должна быть как море. — Это гастрономический миф. — Это парижская традиция! — возмутилась я. — Ты жила в Париже или в Неаполе ? Она добавила ещё соли — уже увереннее. — Мастер-класс в Париже научил меня готовить не хуже, чем в Неаполе. — Мастер-класс? — переспросила Ева. — Ага. Ходила пару раз от скуки. — Ты сказала, что не умеешь готовить! — Ну, звезды Мишлен там не выдавали. — Насколько же должно быть скучно! — усмехнулась Ева. — Мне часто бывает скучно. Но это позволило мне много где побывать и во многом себя попробовать. Обернувшись, Ева упёрлась ягодицами в столешницу позади. — Например, в чём ещё? — Например, в шахматах, метании ножей, верховой езде, создании парфюма, прыжках с парашютом… Может быть, в чём-то ещё... сейчас уже не вспомнить. Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что призналась в преступлении. — Что? — спросила я. — Поверь на слово: всё из этого получалось у меня просто великолепно. — Я просто не представляю тебя ни за одним из этих занятий, если честно. Ты какой-то вундеркинд, что ли? — Надеюсь, что нет. Говорят, такие не доживают до старости. Ева отпила вино из бокала и выложила на стол вымытые овощи для салата, а я начала тёреть шоколад для десерта. — Ева! Ты режешь огурец наискосок. — И что? — искренне не поняла она. — Его режут исключительно кружками. — Кто ещё из нас зануда! — возмутилась она. — Это же вкусовщина. В желудке — какая разница? — Нет, Ева. Это идеальная геометрия салата. Прежде чем попробовать что-то ртом, ты сперва пробуешь это глазами. Важна эстетика. Я засмотрелась на Еву и закусила губу. Она заметила это и слегка стушевалась. — Ещё ты только что провалила психологический тест, — сказала я. — Что? — Из всех овощей первым ты взяла огурец. Ева посмотрела на огурец в своей руке, а потом на меня. — И что? — Ты психолог. Сама знаешь, что это значит. — Это же просто овощ! — Конечно. И потому ты вцепилась в него как безумная. — Ты преувеличиваешь. — Совсем немного. — И что это, по-твоему, значит? — Ева нахмурилась. — Что овощи иногда умеют выдавать самые честные ответы о людях. Всё ещё нравятся огурчики? Она демонстративно положила огурец на доску и начала резать ровными кружками, с подчёркнутым спокойствием, словно совершенно не думает о символизме. — Издеваешься, да? — Веселюсь. Хотя, может, мне не так уж весело от этого, — я сделала вид, что задета. — К твоему сведению, я больше люблю помидоры. И всегда любила, — сказала Ева и усилила взмахи ножом. Я улыбнулась. — Проводила такие тесты на подростках? — спросила я, стащив кружок огурца. — К счастью, это не так работает, — засмеялась Ева. Вода закипала постепенно — сначала тихо, почти незаметно, потом всё увереннее, поднимая крышку лёгкой дрожью. Ева стояла у плиты и сосредоточенно смотрела в кастрюлю. Пар поднимался, касался её лица, и она машинально убрала ту самую выбившуюся прядь за ухо. Вскоре вода окончательно закипела, и пришло время бросать в неё макароны. — Восемь минут, — сказала она, ставя таймер. — Семь. — На упаковке написано восемь, значит, так правильно, — начала спорить Ева. — На упаковке написано для людей, которые любят мягкую пасту. Она посмотрела на меня: — Правильную. — Ева, паста не подчиняется этим твоим скучным законам. Она должна быть аль денте . — Семь с половиной, — согласилась она наконец. — Идёт. Мы чокнулись бокалами над кастрюлей, и Ева потянулась за упаковкой. Она опустила пасту в воду, и белые ленты исчезли под поверхностью пузырей, а потом вновь всплыли, медленно двигаясь. Как только она перемешала их, паста закрутилась в воде, мягко ударяясь о стенки кастрюли. Пока я нарезала помидоры, она взялась за редис. — Слишком толстые кружки, — снова сделала замечание я. — Опять не так?! — Редис нужно нарезать тонкими кружками, почти прозрачными, чтобы свет проходил насквозь. — Зачем так тонко? — Чтобы он не перебивал всё остальное. — Чёрт, у меня никогда это не получится. Взяв один кружок редиса, Ева осторожно откусила половину. — Давай помогу. Я протёрла руки полотенцем, и Ева внимательно за этим проследила. Ей нравятся мои руки, а мне нравится её к ним бурный интерес. Встав позади неё, я потянула руку вперёд, слегка касаясь её запястья. Она посмотрела на мои пальцы у своей кожи и слегка дёрнулась, но не отступила. Я обхватила своей кистью её нежную кисть и направила нож на круглый овощ, который так перекликался с цветом её щёк. Медленно и аккуратно нарезая редис, я придерживала его второй рукой, что огибала тело Евы с другой стороны. Подняв кружок к свету, я доказала всем присутствующим, что он практически прозрачен. — Видишь? Это совсем не сложно. Я отпустила Еву, и, кашлянув, она молча вернулась к нарезке. — Мы уже как команда, — довольно сказала я. — Это будет понятно наверняка, если к тому моменту, как мы закончим готовить, все останутся живы. — Ева! Ты в нас не веришь, — наигранно возмутилась я, высыпая в салатницу каперсы. — Зачем эти козявки в салате? — спросила она с подозрением. Запах стал свежим и чуть острым. — Не говори про них такие вещи! — в шутку обиделась я. — Они нужны для неожиданной резкости и баланса. Будет вкусно, я обещаю. — Я не люблю такое, — сморщилась Ева. — Ты не знаешь, что любишь, пока не попробуешь это в правильном сочетании. Просто доверься. Она недоверчиво посмотрела в чашу и, достав из пакета рукколу, начала методично разбирать шуршащие листья, бросая их внутрь. Разноцветные овощи падали слоями и смешивались, создавая красивый цветной купаж. Ева сжала лимон над миской, вылавливая пальцами косточки, и, не подумав, слизнула с пальцев сок. Я внимательно проследила за ней — должно быть, это было кисло, но её лицо никак не исказилось. — Что? — спросила она. — Ничего. Продолжай. Я добавила масло, горчицу зернами, каплю мёда на кончике ножа и перемешала, думая о том, как хотела бы дать ей попробовать со своих пальцев что-нибудь другое, чтобы проверить, исказится ли её лицо тогда. Через семь с половиной минут прозвенел таймер. Я взяла вилку и попробовала пасту на готовность. Ощутив нужное мне лёгкое сопротивление, я поняла, что она была идеальной консистенции. — Тальятелле надо сразу откидывать, — сказала я Еве. — Откидывать? — На дуршлаг, чтобы макарошки не слиплись. Она слила воду, и пар поднялся вверх, обдав её лицо теплом. Ева закрыла глаза на секунду, и в этом было что-то домашнее. Каждая минута на этой кухне ощущалась как документальный фильм о мире, к которому я никогда не принадлежала. Мире под названием «нормальность». — Мне нравится, — сказала вдруг Ева. — А? — Десерт. Мне уже заранее нравится, я просто обожаю персики. — Знаю, поэтому и выбрала его. В течение следующих пяти минут я прогревала персики с сахаром и лимонным соком. Ева стояла рядом и смотрела как их мякоть покрывается карамельной корочкой, а кожица начинает темнеть по краям. — Можно попробовать? Один кусочек. — Они горячие. — Я осторожно. — Ева, у тебя еще и персиковая зависимость? Я взяла дольку вилкой и дала ей осторожно, чтобы она не обожглась. Она дотронулась языком, проверяя, а потом взяла кусочек целиком. — Это сильнее меня, — сказала Ева, испытывая удовольствие от вкуса. — Хочу так же. — Что? Быть зависимой от персиков? — она рассмеялась. — Быть причиной твоей зависимости, — я обворожительно улыбнулась в ответ, и поставила персики остужаться. — Это нездорово. — Кто в этом мире вообще сейчас здоров? Ева начала греть сливки и готовить крем, а я занялась карамелью. Сахар плавился медленно, и собираясь в тягучую массу, он менял оттенок от белого к цвету темного янтаря. Когда она закончила, то подошла к плите и свет красиво упал на ее лицо снизу, делая кожу теплой и почти медовой. — Кажется, пахнет горелым. — Так пахнет жженый сахар и это правильный запах. Горелый пахнет совсем иначе. Аккуратно по стенке я влила теплые сливки, отводя лицо от пара, а после добавила в карамель соль. — Соль? — сказала она удивленно. — Карамель будет соленой. Но совсем едва ощутимо, не переживай. — Какая ты, оказывается, затейница. — И не только в этом. А ты помнится, не горела желанием общаться с таким человеком, как я. Я передразнила Еву, искажая и пародируя ее голос. — Я может и сейчас не горела бы желанием. — Не говори такие вещи, пока в моих руках сковорода с горячей жижей! Ева удивленно подняла на меня глаза. — Но как будто все уже решено за меня, — добавила она и задумчиво отпила из бокала вино. — Не стоит так драматизировать, — я закатила глаза. — Особенно когда встречаешь, кого-то вроде меня. Я лучшее, что случалось с тобой в жизни. Она с улыбкой вздохнула. — Нам нужны креманки, небольшие миски или красивые бокалы. — У меня ничего из этого нет. Порывшись в верхнем ящике, Ева поставила передо мной несколько одинаковых чашек из допотопного комплекта чайного сервиза. — Что это? Ева молча пожала плечами. Теперь настала моя очередь вздыхать. Я выложила все составляющие слоями и теперь медленно поливала верхний слой крема тонкой тягучей нитью, смотря как она стекает по персикам, и, переливаясь, собирается в углублениях крема. Присыпав все мелкой пылью шоколадной крошки, я взяла ложку, и зачерпнула ею десерт, чтобы угостить Еву. — Открой рот. Она недоверчиво посмотрела на ложку, а потом на меня. — Я умею есть сама. — Но совершенно ничего не смыслишь в романтике. Ева потянулась ко мне навстречу и приоткрыла рот, впуская в него крем, персик, карамель и шоколад в правильной пропорции. Я следила за ее лицом. Сначала оно было нейтральным, с нотой привычной ей осторожности, но потом она издала негромкий стон. Такой же я слышала, когда она поедала вишневый пирог. Такой же я слышала, когда доставляла ей удовольствие своим языком. — Еще один такой звук, — сказала я, — и я начну ревновать к десерту. Открыв глаза, Ева засмеялась, чуть запрокидывая голову назад. От этого незапланированного и искреннего смеха внутри меня все разволновалось. — Как называется этот десерт? — Вельветовый персик. — Неожиданное название. Он тоже итальянский? — Не совсем. Рецепт основан на знаменитых итальянских десертах, но с примесью европейских нюансов. Авторский рецепт одного шефа. — Невероятно вкусно. Почему ты так смотришь? — вдруг спрашивает она. — У тебя крем на щеке. Я прислонилась к ее коже и слизала сладость языком. Ева напряглась и замерла от неожиданности. — Скажи спасибо, что я вообще не съела тебя прямо здесь. Не сумев ничего ответить, Ева потянулась к вину. Я обновила бокалы и взялась за грибы — нам оставалось частично подготовить соус для пасты. После я раздавила чеснок плоской стороной лезвия ножа, чтобы лучше раскрыть запах. Разогрев сковороду, я выложила в нее грибы с чесноком и тимьяном, отчего кухня начала наполняться запахами. Когда они дошли до нужного состояния, я убавила огонь и вылила туда порцию вина. — Скажи, что мне показалось, что ты только что вылила мое вино в сковороду? — с надеждой спросила Ева. — Я влила его в соус. — Но это было мое вино. — Теперь оно часть процесса. — Я пожала плечами и кивнула на ее бокал. — Долей себе. Когда грибы зашипели, и схваились с чесноком и вином, я выключила огонь и накрыла все крышкой. — Соус доделаем перед самой подачей, — сказала я. — Почему не сейчас? — Потому что если сделать его заранее, то он слишком загустеет и потеряет нужную нам консистенцию. Его доводят до готовности, когда сама паста уже готова к подаче. Минута в минуту. — Подача состоится не сейчас? — Неа, — я помотала головой. — А когда? — Сперва сюрприз. — Еще сюрприз? — удивилась Ева. — Хочешь сказать, что ничего не заметила на журнальном столике? Я повернулась в гостиную и посмотрела на пакеты. В бликах от света из кухни, они выглядели торжественно, как будто ждали этого момента весь вечер. Ева посмотрела на них с легким недоверием. — Что это? — Это для тебя. Загляни. Сполоснув руки, Ева подошла к пакетам, и в её глазах появился тот самый блеск — смесь любопытства и волнения. — Это всё… для меня? — спрашивает она, осторожно проводя пальцами по ручкам пакетов. — Всё для тебя. Ну же, загляни. Она достаёт платье первым. Ткань мягко разворачивается в её руках, и на секунду мы обе замираем. — Чёрт возьми, — говорит она тихо. — Я сказала то же самое, когда только увидела его. Наденешь его для меня? Она исчезает на лестнице, а я задерживаюсь на кухне, чувствуя странное, почти юношеское ожидание. Но не выдерживаю долго и поднимаюсь следом. Я не постучала. Просто толкнула дверь плечом и остановилась в проёме, засунув руки в карманы. На кровати лежало платье и чулки, а рядом на полу стояли туфли — это было первым, что я заметила. Ева вышла из ванной в чёрном белье, неспешно втирая в кожу что-то ароматное, и двинулась к кровати. Я прошлась взглядом по смуглой спине с тонкими бретельками, которые пересекали лопатки двумя небрежными линиями, затем по талии, что мягкой линией изгиба переходила в бёдра. Подойдя к зеркалу, Ева расчесала и поправила волосы. Я успела рассмотреть линию её шеи и завиток волос у виска, который ни в какую не хотел укладываться и жил своей жизнью. Мне захотелось намотать его на палец. Она заметила меня в зеркале, когда наши взгляды столкнулись. Секунду она смотрела, не моргая, а потом её щёки порозовели, а руки неловко задвигались в пространстве, явно не понимая, стоит ли им прикрыться или это будет уже неуместно. — Ты могла постучать, — сказала она. — Могла, — согласилась я. Отлепившись от дверного косяка, я вошла в комнату и взяла чулки. Ткань была тонкой и почти невесомой, я медленно пропустила её между пальцами и посмотрела на Еву. — Садись, — кивнула я в сторону кровати. — Я помогу. — Я сама. — Садись, Ева. Она села на край кровати и сразу же вцепилась руками в плед. Сев напротив Евы, я собрала чулок в ладони в кольцо. Не спрашивая разрешения, но и не ожидая возражений, я буднично положила её прохладную ступню себе на колено. Обхватив её ладонями, я слегка согрела её. Когда большой палец прошёлся по своду стопы, я услышала тихий вдох. Аккуратные пальцы с педикюром скользнули в тонкий нейлон, и я потянула ткань вверх, ощущая живое тепло кожи. Чулок медленно прополз по щиколотке, вдоль икры и остановился чуть выше колена. Расправив складку, пальцы двинулись на внутреннюю сторону бедра — здесь кожа была ещё мягче и теплее. Резинка легла на бедро, я провела по ней большим пальцем, выравнивая и проверяя. Я посмотрела на Еву. Она выглядела так, будто земля только что ушла у неё из-под ног, и последнее, что у неё есть — этот край кровати. Отчего-то это слишком красиво. — Вилланель, — выдохнула она. — Тише. Я взяла вторую ногу. Ткань снова потянулась по внутренней стороне бедра — и я чувствовала, как Ева держит дыхание, как пальцы комкают ткань на кровати, сжимаясь в кулаки. Резинка легла на законное место, и я встала. Смотря на эту женщину сверху вниз — на её тёмные кудри, на открытые плечи, на грудь, которая часто поднимается и опускается, волнуясь, — я чувствовала, как ликует моё нутро. Мне нравилось будоражить её. Нравилось видеть, как она едва держится. Как борется и проигрывает. Всегда. Нравилось знать, что под этим достоинством и сжатыми кулаками уже бушует химическая реакция, порождающая горячее томление. Я купалась в своей власти, как мир купается в утреннем солнечном свете, и мысленно точила коготки. Взяв платье, я подошла к зеркалу и позвала Еву. — Иди сюда. Она встала с кровати и двинулась ко мне. Словно загипнотизированная, смотря на то, как движутся её бёдра в тёмном белье и как покачиваются крупные локоны, я расположила платье напротив напольного зеркала. Указав взглядом на образовавшийся круг внутри платья, я протянула Еве руку. Приняв её с мягкостью, она осторожно шагнула внутрь и развернулась ко мне лицом. Я опустилась перед ней на колени и, подняв голову, посмотрела в её глаза. Ева замерла, и на секунду в её взгляде вспыхнуло что-то похожее на испуг. Ткань платья в моих руках мягкая и прохладная. Я медленно провожу пальцами по тканевым волнам, вкладывая в каждую своё намерение, предчувствуя, как уже через секунду под этой гладкой материей оживёт и затрепещет её тело. Медленно поднимая ткань вверх, я задерживала взгляд на каждой линии тела чуть дольше. В этот момент всё вокруг словно исчезло, осталась только Ева — как светящаяся точка в зияющей тьме. Я восхищалась ею, как никем и никогда, и это восхищение пронизывало каждый мой вдох. Я позволила себе потеряться в её красоте, демонстрируя, что каждое моё движение — церемония, посвящённая только ей, а каждое прикосновение — наш маленький священный ритуал. Ткань платья скользит вверх по ногам Евы почти лениво, мягко подстраиваясь под каждый изгиб, словно вода, обтекающая камни. Я провела пальцами по её колену, едва касаясь, и замерла на мгновение, ощущая, как её дыхание сбивается, а после возобновляет ход, становясь глубже. Оно как навигатор подсказывает мне, как и с какой скоростью дальше действовать. Чуть приподнявшись на коленях, я остановила лицо напротив её живота, где запах гуще и интимнее. Наклонившись почти вплотную к коже, я практически коснулась её губами. Оставив между нами буквально половину миллиметра, я почувствовала, как дрогнули мышцы — словно она только что прожила поцелуй, которого не случилось. Я облизала губы и снова посмотрела на Еву снизу вверх. — Что… ты делаешь? — прошептала она растерянно. — Одеваю тебя, — выдохнула я, и мой шёпот коснулся её кожи. Ева сдавленно выдохнула в ответ, и по ней побежали маленькие и частые мурашки. — Моё сердце сейчас остановится, — призналась она. — Правда? — сказала я, не моргая, и коснулась кончиком носа кожи чуть выше линии белья. — От чего? Ева не отвечает, и несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Заметив, как её рука приходит в движение, я опустила на неё глаза. Пальцы Евы поднялись в воздухе и неуверенно потянулись к моему лицу. Скользнув вдоль линии скул, они коснулись моего подбородка. Наши глаза снова встретились, и я увидела то, что обычно скрыто где-то глубоко в её глазах. Взгляд напротив меняется почти незаметно. Настолько, что любой другой человек мог бы пропустить этот момент, но не я. Я знаю этот блеск — так вспыхивает тёмный, горячий голод. Я узнаю его мгновенно и так же безошибочно, как узнают запах грозы задолго до первой молнии. Однажды я уже видела его. Буквально на днях, когда лежала на полу в коридоре под весом её тела. Что-то изменилось. Ева по-прежнему смотрит на меня сверху вниз, но в её взгляде больше нет растерянности. Теперь её глаза словно подсвечены тёмным сиянием изнутри. Словно она не догадывается, а точно знает, что держит в ладонях нечто ценное — добровольно вложенные мною невидимые поводья. И держит их крепко. Мягко, но уверенно Ева поднимает мой подбородок выше, и в этом касании нет ни робости, ни извинения. Только уверенность в том, что у неё на это есть полное право. Став свидетелем столь приятной метаморфозы, я ощутила, как горячее тепло приятными волнами заструилось по низу живота. Сердце дрогнуло от осознания своего положения — терять преимущество, которое только что у меня было, оказалось неожиданно приятно. Открыться вот так кому-то другому — невообразимая редкость. Почти святыня. Ева, казалось, тоже ощущала этот момент, и весь мир вокруг нас выжидающе притих. Со взглядом стеклянных глаз, будто их владелица вовсе не здесь, Ева касается моих губ большим пальцем. Медленно, как будто проверяет, что теперь будет. А после, совершенно по-хозяйски, раздвинув их в стороны, погружает кончик внутрь, отчего радужки темнеют ещё сильнее. Интимный, но привычный жест для тех, между кем уже хоть раз случался оргазм. Мои глаза не отрываются от её. На секунду я застываю, движется лишь моё дыхание, что обжигающим вихрем касается пальцев Евы. Неожиданно и резко одёрнув руку, она прижала её к груди — как будто сама испугалась того, что только что сделала. Взгляд метнулся в сторону, и щёки потемнели. Оставив платье на талии, я выпрямилась в полный рост. Теперь между нашими лицами оставалось несколько сантиметров воздуха, который почти звенел. Дыхание Евы ласкало мои влажные губы. Я видела, как она смотрит на них. Качнувшись в мою сторону почти незаметно, Ева потянулась за поцелуем. Положив ладони на её плечи, я развернула её к зеркалу одним движением. — Что ты… — Посмотри на себя, Ева, — сказала я тихо. Теперь она стояла спиной ко мне и лицом к зеркалу, и смотрела на своё отражение, в удивлении расширив глаза. Я встала за ней, и наши взгляды вновь встретились. Два прекрасных отражения смотрели на нас — её растерянное и темноглазое, а моё, чересчур влюблённое, с руками на её плечах и улыбкой, которую она заслужила. Верхняя часть платья всё ещё застряла на талии. Ощутив заметную неловкость, Ева потянула бретели вверх и положила их на свои плечи. Я оценивающе посмотрела на них, а после по очереди потянула вниз. Ткань соскользнула и осталась висеть на локтях, вновь открывая плечи и грудь. Проведя тыльной стороной ладони вдоль позвоночника сверху вниз, я нащупала застёжку между её лопатками. Щёлк — и Ева дёрнулась. Её руки метнулись вперёд, чтобы прикрыться, но я перехватила её запястья раньше и опустила руки обратно вдоль тела. Всего лишь одна секунда — и маленький чёрный лиф соскользнул с кистей на пол. — Посмотри, Ева, — повторила я. — Насколько ты красива. Кончиками пальцев я провела по предплечьям, и от мурашек её соски пришли в возбуждённое состояние. Я смотрела на них в зеркале с таким голодом, что у меня сводило челюсть. Мне хотелось накрыть её грудь руками, чтобы ощутить, как бархатистые кончики сосков упираются в мою ладонь. Но вместо этого я просто смотрела, позволяя этому желанию становиться ещё более огромным и очевидным с каждой секундой. Я наклонилась к тому месту, где шея переходит в плечо. К тому тёплому треугольнику кожи, который пахнет духами гуще всего, и громко вдохнула воздух. — Почувствуй, насколько ты желанна. Прижавшись губами, я оставила там поцелуй, ощущая живой пульс — частый и неровный. Веки Евы в зеркале опустились, роняя накрашенные чёрные ресницы, губы приоткрылись, а плечи чуть подались назад. — И попытайся хотя бы вообразить, скольких усилий стоит мне моя выдержка. Мои руки спокойно лежали на плечах Евы, но с лёгкостью могли бы пробраться под подол и найти то место, где она самая горячая. Я знала, что если захочу этого прямо сейчас, то она мне позволит. И именно поэтому не стала. Потому что нет ничего хуже, чем женщина аль денте. Потому что ожидание — всегда самая сладкая часть. Я убрала руки и приподняла верхнюю часть платья, оставляя крупные бретели ниспадать с красивых плеч. Расправив ткань спокойно и деловито, как будто последние несколько минут были лишь помощью с одеванием и ничем больше, я застегнула молнию на спине. — Теперь идеально. — Что ты вообще такое творишь? — неверящим во всё происходящее голосом прошептала Ева. Я не могла откровенно признаться в том, что всё, что я уже так давно творю, всегда было нацелено на то, чтобы свести её с ума, поэтому просто оставила ещё один поцелуй на её открытом плече и сказала: — Ты потрясающая. — А ты смотришь так, будто оцениваешь работу, — говорит она, не отрывая взгляда от отражения. — Так и есть, — отвечаю. — Я только что сотворила искусство. Платье сидит на ней так, будто шилось исключительно для неё. Ева смотрит в зеркало и чуть неловко поправляет подол. Почти гипнотически я наблюдаю за тем, как на моих глазах она превращается в более яркую версию себя. Словно подслушав мои мысли, она сказала: — Я никогда такой не была. — Ты всегда была такой, просто пряталась под слоями ужасно безвкусной одежды. Но я всегда видела твою суть. Ева ничего не ответила, но ей совершенно точно нравилась эта её суть. Она смотрела на неё уверенно и чуть свысока, будто вновь приручала себе все когда-то утерянные инстинкты, показывая им, кто здесь главный. — Надень туфли и спускайся вниз. И не забудь про серьги, — я выдохнула и вышла из комнаты. И только за дверью я поняла, что на самом деле ничего больше не было под моим контролем.

***

Спустившись вниз, я налила себе бокал холодной воды и выпила его залпом. Расставив купленные свечи на стол, я встала у подножия лестницы в ожидании. Ева появилась не сразу, но когда она появилась, я была рада, что успела опереться на перила. Она спускалась медленно, потому что знала, что я смотрю, и ей это нравилось. Это было заметно по тому, как она держала руку на перилах и как гордо несла на себе платье и кудри, которые так и не смогла полностью усмирить. Прямо сейчас она выглядела как женщина, которая только что пережила некий умопомрачительный опыт: немного растерянная, слегка румяная, и её неистраченное возбуждение было ей к лицу, как ещё один яркий акцент в её образе. Кажется, эта женщина была создана, чтобы губить меня бесконечное количество раз. Остановившись на последней ступени, там, где лестница выходит в гостиную, она осмотрелась. — Мы так нарядны. Могли бы куда-нибудь пойти. — Могли бы. — Тогда почему мы здесь? — Потому что я жадничаю, — призналась я совершенно искренне. — Жадничаешь? — она удивлённо подняла одну бровь вверх. — Жадничаю тобой и не хочу делить тебя ни с кем. Даже со случайными взглядами. — Но я не могу запретить людям смотреть на меня, — возмутилась Ева. — Это не в моей власти. — Зато в моей. Хотя бы сегодня будь только моей, — сказала я и протянула ей руку. — Иди сюда. Ты слишком красивая для этой лестницы. — Вилланель, ты не можешь жадничать мной. — Могу, — я потянула её за руку и прижала к себе. — И жадничаю прямо сейчас. — Это совсем мне не нравится, — засмеялась она. — Нет? — я убрала волосы с её шеи и мягко прижалась губами. — А это? — Вилланель… — Ты моя, — сказала я тихо. — Просто ты пока не привыкла к этой мысли, но я терпелива. Исключительно в данном случае. Ева посмотрела на меня внимательно и спросила: — Ты всегда такая? — Какая я? — Невыносимая и самонадеянная. — Только с тобой, — я провела большим пальцем по её талии. — Ты плохо на меня влияешь. — Я?! — Ты, Ева. До тебя я была совершенно нормальным человеком. — Неправда. — Неправда, — согласилась я. Она чуть улыбнулась и сделала последний шаг вниз. — Теперь у меня ощущение, что я не подхожу к этому дому, — сказала она. — Теперь дом не подходит тебе. Но скажу по секрету: он мне нравится. — Правда? Почему? — Потому что он обычный. И живой, — я пожала плечом. Ева смотрела на меня. — И что это значит? Я улыбнулась. — Что мне хотелось быть здесь с тобой. Хотелось всех этих обычных вещей с тобой. — Обычных вещей? — Самых обычных, которые друг с другом делают все близкие люди. Подойдя к столу в гостиной, я по очереди зажигаю свечи, и мягкий свет сразу меняет пространство, делая его более интимным и тёплым. Расставляя тарелки и бокалы, я старалась сделать всё идеально. Краем глаза я видела, что Ева пристально наблюдает за мной, и оттого пыталась двигаться как можно естественнее и непринуждённее. — Сегодня ты только и делаешь, что удивляешь меня. — Правда? — я улыбнулась. — Чем? — Так серьёзно относишься к сервировке, — говорит она с нотой восхищения. — Это тоже часть моего искусства, — отвечаю. — Представь, что прямо сейчас ты участвуешь в перформансе. Ева рассмеялась и, поправив вилки, отступила на шаг, оценивая наш стол. Незаметно для нее, я улыбнулась тому, что она делает успехи. — Это… красивый перформанс, — сказала она тихо. Теперь на столе стояло всё, кроме пасты. Мы сели друг напротив друга. Свечи красиво отражаются в наших бокалах, вино медленно дышит в открытой бутылке. Тёмные и почти вызывающие розы стоят у стола в напольной вазе. Ева посмотрела на меня поверх бокала, чуть улыбаясь, и я поняла, что все приготовления вели меня ровно в эту секунду. Наложив салат, она делает первую осторожную пробу. — И как тебе? — я выжидающе смотрю на неё. — Ладно, — говорит она нехотя. — Ты была права. Это вкусно. Я довольно улыбнулась, нанизывая овощи на вилку. — Тебе не кажется, что мы едим в неправильном порядке? — Ева хихикнула. — В неправильном? — Мы уже ели десерт. Теперь едим салат. — И что? — не поняла я. — И мы забыли про соус. — Мы не забыли, — сказала я. — Мы ненадолго его отложили. — Вроде бы так не делают нормальные люди. — Забудь о нормальности, мы не такие. — Звучит как тост, — Ева потянулась за вином. Подняв бокал, я дотронулась им до бокала напротив и сделала глоток. Немного погодя, закончив со своим салатом, Ева отложила вилку в сторону. Заметив это, я слегка напряглась. — Хочешь что-то спросить? — уточнила я, не дожидаясь, пока между нами лопнет какой-нибудь неловкий пузырь. — Почему я? — Ева стала серьёзной. — Ты — что? — я подняла на неё глаза и улыбнулась. — Ты же поняла, о чём я. Отложив вилку в сторону, я тоже стала серьёзной. — Потому что это ты. Кто вообще разберёт, почему нас кто-то привлекает? — Вилланель. — в её голосе появился нажим. — Почему я? Она смотрела на меня терпеливо, без злости, но с тем самым выражением психолога, который готов ждать ответа сколько угодно. Сделав глоток вина, я поставила бокал обратно. — Ты помнишь, как мы познакомились? — спросила я. — Такое не забудешь, даже если сильно захочешь. Ты пролила почти целый стакан кофе мне на водолазку. Ева сложила руки на груди, и я тут же отзеркалила её позу. — Это ты заставила меня его на тебя пролить. — Это шутка? — рассмеялась она. — Нет. Ты же врезалась в меня! — Ну, конечно! — Конечно. Так что, технически, можно считать, что я прошла посвящение в твои близкие друзья. — Притянуто за уши, но… допустим, — согласилась Ева. — Ладно. Мы познакомились раньше, чем я вылила на тебя кофе, — я смотрела на неё. — Мы познакомились глазами. Я увидела тебя и сразу всё поняла. — Я ничего не поняла, — сказала Ева и откинулась на спинку стула, — кроме того, что ты станешь огромной занозой в моей заднице. — Твоя интуиция тебя тоже не подвела, — согласилась я. — Я почувствовала, что ты особенная. — Почему? — Что? — Почему? — она смотрела на меня ровно, без кокетства. — Что во мне было такого? Я выглядела совсем непримечательно. Чёрт, да я старше тебя практически вдвое, помимо всего прочего. Чем я могла тебя впечатлить? — Ты была очень сексуальной. — Я-то? — неверящим голосом спросила Ева и рассмеялась. — Брехня. — Почему ты не веришь? — я искренне удивилась. — Ты точно говоришь обо мне? — О тебе. Это ведь измеряется не длиной юбки, и ты должна знать об этом как никто другой. Сексуальность — это особая энергия, исходящая изнутри. — Ты смогла разглядеть мою энергию с первого взгляда? — усмехнулась Ева. — У меня взгляд художника. Я вижу больше, чем видят простые обыватели. К тому же, я влюбилась в твои волосы. — И что же увидел во мне твой внутренний художник? — теперь её голос был скептичным, как будто она вот-вот поймает меня на каком-то обмане. — Бурное пламя, скрытое под скромной наружностью, — взяв с тарелки зелёный лист, я целиком засунула его в рот. — Что есть бурное пламя? — Правда не понимаешь? — Правда. — Ты дико сексуальная, но не напоказ. Меня такое вставляет, знаешь. Облизав губы, я потянулась за вином. — Расскажи мне об этом, — сказала Ева и отпила из своего бокала. — Есть женщины, которые носят свою сексуальность как украшение. Аксессуар. Она всегда лежит на витрине — смотри, чувствуй, восхищайся. К этому всегда хочется прикоснуться. Это красиво, но это не ты. Поправив свой галстук, я приоткрыла шею чуть сильнее, переживая, что Еве может быть видно недостаточно. — Это ты, — проследив за моей рукой, сказала она. Я улыбнулась уголком губ и взяла своё вино в руку. Играясь с жидкостью, танцующей в бокале, я продолжила: — Твоя сексуальность спрятана под слоями здравого смысла, правильных решений и обручальным кольцом. Но ты прячешь её намеренно — бережёшь от лишних глаз. Ева молчала, но я видела в её глазах неподдельный интерес и жадность к тому, что я скажу. Она знает, что в общем-то может услышать от меня всё, что угодно. Что может услышать от меня то, что никогда не услышит от бесцветного мужика с усами. — И большинство людей проходят мимо, так и не заметив в тебе ничего. Все они просто глупцы. Она не двигалась и смотрела не моргая, а я продолжала: — Другие же просто не умеют с таким обращаться. Они могут плохо обойтись с этим богатством внутри тебя или просто сгореть в его лучах. И это тоже не для тебя, потому что или слишком больно, или слишком нудно. Как с твоим мужем. — Вилланель, — сказала Ева предупреждающим тоном, но я не обратила на это никакого внимания. — Я сразу её почувствовала. Унюхала, услышала, увидела в темноте — она тихая, горячая и совершенно неукротимая. Она ждёт, когда придёт тот, кто оценит её по достоинству. Кто не сгорит, а обуздает твоё пламя. — Стало быть, это ты? — Стало быть. Именно поэтому мы так друг друга возбуждаем. — Почему? — Потому что мы похожи настолько, чтобы тянуться друг к другу, и противоположны ровно настолько, чтобы друг друга дополнять. — Что это значит? Глаза Евы сияли и были похожи на горящие свечи. Я уверена, что она возбуждена этой беседой и, в общем-то, всем происходящим. — Тебя возбуждает моя открытая дерзость, а меня процесс познания твоих глубин. Ответ засчитан? Она помолчала секунду. А потом спросила: — Что дальше? — Что дальше? — не поняла я. — После первого впечатления. Что было потом? Я усмехнулась. — Потом ты открыла рот. — И что не так с моим ртом? — Ева подняла бровь. — Рот прекрасный, как и всё, что к нему прилагается, — я, как и она, откинулась на спинку стула. — Просто ты оказалась не такой, как я ожидала. — Думала, что попадусь на все твои штучки? — Да, — честно призналась я. — Многие попадались. Это был единственный навык, которому я по-настоящему доверяла. Выстроенный годами, отточенный до автоматизма, не дававший сбоев никогда. Но ты оказалась снаружи этой системы. Довольная собой, Ева ухмыльнулась. — Ты не откликалась на мой флирт, на все мои ухаживания. И на самом деле — слишком часто топталась по моему сердцу своими ужасными ботинками. — Они не ужасные, — сказала она. — Они классические. — В данном случае это синонимы. Ты причиняла мне боль постоянно, даже не прилагая к этому усилий. Но я снова и снова тянулась к ней, как к единственному источнику тепла. Летела на твоё пламя, как глупый мотылёк. С тобой я всегда была на шаг ближе, чем ты того хотела, но на пять шагов дальше, чем мне было нужно. Ты феномен, Ева. Она долго молчала, изучая моё лицо, а потом рассмеялась. — Это твоя дипломная работа на каких-то курсах по обольщению? — Это мои чувства. Не обижай их, — возмутилась я. — Какая же ты актриса! Ты могла бы построить карьеру в кино. — Знаю. Из всех в мире женщине так вести себя со мной дозволено только тебе. Ты это осознаёшь? — Теперь я жалею, что так быстро сдалась. Нужно было усилить оборону, — свредничала Ева. — Но тогда, — сказала я, — ты наслаждалась бы не молодым и красивым телом, а старым и сморщенным. А может быть, и вовсе мёртвым — потому что я просто не дожила бы до того дня, когда ты ответишь мне взаимностью. Она смотрела на меня, и что-то в её лице стало мягче, и щёки вновь стали розовыми. — Тогда что теперь? — спросила она. — Теперь? — Теперь, — сказала она, — когда мы находимся в точке, где у нас свидание. Это был хороший вопрос. Может быть, лучший из тех, что она задавала сегодня. — Настала твоя очередь отвечать на вопросы. — Но мои вопросы ещё не закончились! — возмутилась Ева. — Тогда будем отвечать по очереди. Всем нам нужно успевать перевести дыхание. — И что ты хочешь знать? — Когда ты поняла, что я тебе небезразлична? Ева задумалась, а потом вздохнула: — Кажется, тогда я увидела тебя с Кристиной. — Что ты почувствовала? — мне было любопытно, поэтому я удобнее устроилась на стуле. — Что… мне это не нравится. — Ты поэтому уехала? — Не знаю. Я… не знаю. Всё это было слишком… слишком. Мне нужно было это переварить. Я улыбнулась. Это был честный ответ. Один из самых честных, что она мне когда-либо давала. — Тебе понравилось? — Видеть тебя с женщиной? Шутишь?! — Видеть меня в интимный момент. Ева едва не выплюнула вино. — Ещё не переварила? — Некоторые ингредиенты никак не усваиваются. Спроси меня через год. — Серьёзно, Ева. Скажи мне. Я подалась вперёд — любопытство готово было пустить моё тело в пляс. — Мне просто пришлось смириться с тем, что я это видела. Я научилась с этим жить. — И после этого ты ни разу не думала обо мне, когда трахалась со своим мужем? Ева едва не выплюнула вино второй раз. — Расскажешь мне о своей мастурбации? — Ещё чего! — Да ладно, Ева. Что такого? Ты сидишь напротив меня, в платье, которое я выбрала для тебя, и сама признала, что у нас свидание. Раскрой мне свои грязные секретики. — Теперь моя очередь! Я кивнула, учтиво позволяя ей оставить некоторые вещи при себе. Пока что. Ева долго смотрела на меня, а потом осторожно спросила: — Что случилось с Анной? Я не ожидала, что она спросит именно это, но виду не подала. — Ревнуешь к бывшей? — попыталась я перевести всё в шутку. — Вилланель. — её голос слишком ровный и серьёзный. — Как она погибла? — Это неподходящий вопрос для свидания! Отвратительно неподходящий. Хочешь убить весь мой настрой? — Я должна знать. — Думаешь должна? К чему этот допрос, Ева? — Просто скажи — и я успокоюсь. — Анна выбросилась из окна. Между нами возникла тишина. Такая плотная, что было слышно, как за окном проехала машина. — Почему? — Не знаю, — я пожала плечами. — Предсмертной записки не оставила. — Но люди не выкидываются из окон просто так! — Ева говорила осторожно, как говорят, когда боятся задеть, но всё равно идут вперёд. — Если вы были близки… ты не заметила ничего странного в её поведении? Что-то во мне сжалось. — Почему это всё так важно сейчас? — Не сейчас. Это просто важно. — Она смотрела на меня ровно. — Я имею право знать, кого впускаю в свой дом. — Только в дом? — В том числе в свой дом. — Ты лезешь мне в душу, — сказала я. — И это неприятно. — Ты тоже много куда влезла, — ответила она спокойно, — и ни разу не спросила, как я себя чувствую. Я коротко рассмеялась и, взяв со стола салфетку, вытерла ею рот. Некоторое время я молча теребила её в руках, Ева ждала. — Мы работали вместе, — сказала я наконец. — Она была старше и замужем, а у меня были к ней чувства. — Она отвечала взаимностью? — Иногда. А иногда нет, — сказала я просто. Это было правдой. — А её муж? — Он был настоящим куском дерьма, — Ева сделала скептическое лицо, но я продолжила: — Он поднимал на неё руку, и она собиралась от него уйти. Эмоции на её лице сменились на тревогу. — И что было потом? — Потом он узнал о нас и очень сильно избил её. Когда я пришла за ней, чтобы увезти... Ева испуганно прижала руку к лицу: — Что тогда случилось? — Открыв дверь, она сказала, что уходит от меня, а не от него. — я скомкала салфетку в руке. — А потом то, что ты уже знаешь. — А что стало с её мужем? — Понятия не имею. Это не было правдой, но уже не имело никакого значения. — Почему она… так сделала? Ушла от тебя к тому, кто причиняет ей боль. — Почему люди уходят от других людей? — я горько усмехнулась, смотря в одну точку. — Наверное, потому что… — Хватит, — я бросила салфетку на стол и попала в вилку, что вышло громко. — Хватит, Ева. Я не знаю, почему она это сделала, ясно? — Ясно, — сказала она и осела на стуле. — Извини. Я отойду в уборную. Сердце колотилось так, что я ощущала его биение в висках. Меня затошнило. Закрыв дверь, я оперлась руками на раковину и посмотрела в зеркало. Безупречная. Так и не скажешь, что внутри сидит монстр. — Заткнись! — сказала я и хлопнула ладонью по зеркалу. Я была в ярости. От того, что даже с того света Анна умудрялась гадить в мою бочку с мёдом. Её дурацкая смерть оттягивала мой карман, словно камень, от которого никогда не избавиться. Держу пари, она бы хотела, чтобы он раздавил собой все мои успехи в отношениях с Евой, саму Еву и, в конце концов, меня. — Вилланель, — послышалось снаружи. — Открой дверь. Я посмотрела на дверь и нехотя повернула замок. Ева встала рядом. — Прости. Я просто… Единственное, что могло бы мне помочь избежать вопросов Евы об Анне — мой актёрский талант, что ей так нравился. Я широко распахнула глаза, от чего они стали влажными и сами начали наполняться слезами. — Просто что? — сказала я тихо. — Хотела удостовериться в том, что она меня не любила? — Я не знаю этого. Я просто… — Теперь знаешь. Она не любила меня, Ева. Она не любила меня! Я рассмеялась так, будто немного сошла с ума. Это то, что было мне нужно, но важно было не переборщить. Ева не рассмеялась в ответ — она растерялась. Она долго смотрела мне в глаза, и я почти решила, что она всё поняла, но она вдруг подняла руку и приложила ладонь к моей щеке. От этого простого жеста мне стало так тепло и оттого так жутко, что внутри всё сжалось, как овощи в вакуумном пакете. Мне стало нечем дышать. Я потянулась щекой к её ладони. Как тянулась всегда, когда она причиняла мне боль. — Она совершила ошибку, — сказала Ева тихо, глядя мне в глаза. — Думаешь? — на этот раз в моих глазах собралась настоящая влага. — Я это чувствую. — Тогда ты такой не совершай. — Я… — её рука отпрянула от моего лица, и я поймала её за запястье. — Серьёзно, Ева. Не разбивай мне сердце. Боюсь, что его уже нельзя будет склеить. Шмыгнув носом, я вышла из ванной и вернулась за стол.

***

Некоторое время мы сидели молча. Ева смотрела на свой бокал, а я пилила взглядом Еву. — Расскажи мне про Дэвида, — сказала я. Она подняла глаза. — Зачем? — Мне интересно. — Это совсем не интересно, — сказала она. — Там нечего рассказывать. — Ева, — я наклонила голову. — Ты желаешь ему всего самого худшего. Не похоже на то, что рассказать совсем уж нечего. Теперь была её очередь отвечать на дурацкие вопросы. — Мы были вместе пять лет, — сказала она. — До Нико. Тогда я думала, что это серьёзно. — А он что думал? — я отпила из своего бокала вина. — Не думаю, что он о чём-то думал. У него не было для этого соответствующего органа. Он просто нашёл себе кого-то ещё. Несколько раз. — Кретин. — Он был очень обаятельным, — улыбнулась Ева. — Это хуже, чем кретин. Кретина видно сразу. — И за пять лет ты этого не разглядела? — Наверное, просто не хотела. Я смотрела на неё внимательно, боясь пропустить что-то важное. — Ты его любила? — Я думала, что люблю, — она крутила бокал в руках. — Потом поняла, что любила идею о… какой-то нормальности и принадлежности. — Что это значит? — Все мои подруги и сверстницы встречались с мужчинами и постоянно подкалывали меня. Родители тоже волновались, что меня привлекают только книжки. В какой-то момент всё это стало давить на меня. И тут мне попался Дэвид. Ева усмехнулась и покачала головой. — После него был Нико? — Почти сразу. Я встретила его и подумала, что если выбрать другого человека — хорошего и надёжного, то я точно буду счастлива. Она остановилась, и её лицо стало задумчивым. — И? — И Нико очень хороший, — сказала она тихо. — Он правда очень хороший человек. — Можешь не стараться, — сказала я. — Что? — Рекламировать его. Ты же понимаешь, что в этом варианте вселенной я просто не смогу оценить его по достоинству? И всё это из-за тебя. — Ну, конечно. — И что, счастье было? — Я не хочу говорить об этом сейчас. Тем более в прошедшем времени, — вздохнула она. Я кивнула. Ладно, Ева. — Что ты чувствуешь ко мне? Она испуганно подняла глаза. — Вилланель… — Здесь никого нет, только я, — я смотрела на неё с обаятельной улыбкой. — Скажи мне. — Ты и есть тот человек, которому я не хочу об этом говорить. — Почему? — я рассмеялась и придвинулась ближе к столу. — Это очень любопытно. — Потому что, может быть, хочу скрыть свои чувства. — И ты в это веришь? — я подняла брови. — Во что? — В то, что тебе удаётся хоть что-то скрыть? — Мне нужно подумать. — О чём здесь думать? Просто скажи всё то, что чувствуешь прямо сейчас. Это очень просто. Я смотрела на Еву — на то, как она сидит, как держит бокал, как смотрит куда-то между столом и мной. — Ева. Такой вечер случается один раз в сотню лет. Скажи, а потом я сделаю вид, что ничего не помню. Она посмотрела на меня: — Обещаешь? — Абсолютно нет, — сказала я. — Но звучит убедительно? Уголок её рта дрогнул. Я видела, как она ищет слова, перебирает их в своей голове и подбирает идеальные. Правильные. — Хорошо, — сказала она и положила руки на стол. — Я постоянно о тебе думаю. О том, во что ты одета, чем ты сейчас занята и с кем. О том, какие у тебя друзья, что ты ешь перед работой, каким шампунем пользуешься, что было с твоей семьёй. Думаю о твоих глазах и губах, о том, чем ты завтракаешь… Она посмотрела на бокал, а потом снова подняла глаза на меня: — Я не могу выбросить тебя из своей головы, как бы ни старалась, и хочу знать о тебе буквально всё. — И? Каково это — чувствовать такое? — Странно. Я постоянно на нервах, словно под прицелом, и мне всё время кажется, что я совершаю ошибку. Чёрт, целую кучу ошибок! — Ева занервничала и заёрзала на стуле, её речь с каждым словом становилась более бурной. — Меня не покидает ощущение, что в какой-то момент я пожалею о каждой из них разом. Но я ничего не могу поделать с собой. И, честно говоря, у меня даже кончились силы, чтобы что-то с этим делать. Сделав выдох, она отпила из бокала крупный глоток. — Вау! — я не могла стереть с лица улыбку. — Ты обещала не помнить, — сказала Ева. — Я сказала, что не обещаю. — Не наслаждайся собой так откровенно. Это подбешивает. Она не смеялась и не отводила взгляд. Она продолжала смотреть на меня — прямо, серьёзно, с той редкой открытостью, которую я видела у неё считанные разы. Безусловно, наслаждаться собой я не перестала, но решила всё же не подбешивать женщину, с которой очень скоро мне предстояло снять платье. — Теперь ты. Скажи, что ты чувствуешь. — Я тоже думаю о тебе постоянно, — сразу же призналась я, ведь знала, что она спросит. — Выбирая это платье, я думала о твоих глазах, твоих волосах и коже. Ева слушала, не двигаясь, только пальцы на ножке бокала сжались чуть крепче. — Я думала о тебе, пока готовилась к встрече, пока ехала сюда и даже пока ты смеялась на кухне рядом со мной. Я смотрела на тебя и думала о том, как же несправедливо, что созданная исключительно для меня женщина существует в том мире, где она не со мной. Её глаза стали влажными и сильнее заблестели в свете свечей. — Но я сейчас с тобой. — Полностью. Я хочу тебя полностью и целиком. Не пока твой муж в отъезде, не украдкой и не потому, что вступила в сговор ради этого с половиной мира. Хочу делать с тобой все эти обычные вещи и знать о тебе всё, что ты никому не говоришь. Я хочу знать, что ты хочешь этого так же. Я посмотрела на неё и замолчала, позволяя словам лежать между нами без каких-либо украшений. — Про мою мастурбацию ты уже знаешь. Могу только добавить, что её было неприлично много. Вздохнув и закатив глаза, Ева сказала: — Только ты могла так всё испортить. — И если тебе интересно — это больно. — От чего тебе больно? — Больно так сильно хотеть человека, который постоянно возвращается в свою жизнь, в которой нет меня. — Не жди, что от этого я растаю. Встав из-за стола и взяв с журнального столика пульт, я включила телевизор. Найдя первый попавшийся музыкальный канал, я слегка прибавила звук. — Думаю, что ты уже растаяла, просто не признаешься. Потанцуем? Ева сделала шаг ко мне, но на полпути остановилась и посмотрела на сковороду на плите. — Мы так и не приготовили соус. — Приготовим потом. — В который раз уже ты говоришь мне «потом»? — Каждый раз, когда «потом» наступает, я не могу от тебя оторваться, — я протянула ей руку. — Иди сюда. — Я не очень танцую. — Мы ведь уже танцевали. — Это тогда, когда давно и неправда? — Ева явно была смущена. — Я танцую хуже, чем хреново. Но мне слишком хочется прижать тебя к себе. Ищу повод. Она посмотрела на сковороду ещё секунду, а потом сделала ко мне еще несколько шагов. Я притянула её к себе, и тёплая, чуть влажная от волнения ладонь легла в мою. Вторая рука Евы легла мне на плечо. Мы начали двигаться медленно, сперва неловко, но с каждой секундой всё свободнее. Положив ладонь на её талию, я почувствовала, как идеально её тихое дыхание совпадает с ритмом музыки. — Вилланель. — Мм? — Я могу тебе доверять? — Можешь. — Нет ли чего-то такого, что я должна знать о тебе? — Ева слегка отстранилась и посмотрела на меня внимательно. — Признайся, ты хочешь сорвать наше свидание? — шутливо сказала я. — Поэтому задаёшь мне все эти ужасные вопросы? — Просто ответь. — Не знаю? Это было правдой. — Ладно, спрошу так: нет ли чего-то… — Ева чуть помедлила, — что мне следовало бы знать о тебе уже сейчас? — Нет. Моя рука на её спине не дрогнула, а голос не изменился. Я смотрела ей в глаза — спокойно и прямо. — Чего-то, что могло бы мне не понравиться? — Не-ет, — сказала я устало. Это не было правдой, но я не могла позволить себе потерять то, что так тяжело мне досталось. Прижав её чуть ближе к себе, я осторожно опустила ладонь на мягкую ягодицу. Ева точно это заметила, но никуда не убежала. Закрыв глаза, я наслаждалась запахом её волос и нашей близостью. — Вилланель. — Да? — Не обманывай меня. — Хорошо, — сразу согласилась я. Ева остановилась. — Я серьёзно. А ещё прекрати перекраивать мою жизнь под свои пожелания и плести за моей спиной интриги, даже если на первый взгляд они безобидные. Прекрати искусственно создавать условия для близости между нами. — Хочешь, чтобы я была скучной и послушной? Как ты? — Будь собой, настоящей. Но без насилия надо мной и без вранья. — Ты мне не доверяешь? — Честно говоря, нет. Я просто не могу, — призналась Ева. — Почему? — Я не понимаю, какая ты настоящая, без всей этой красивой мишуры. — Думаешь, я ненастоящая? — Я думаю, что у каждого есть ужасная личность, которая выползает наружу, как только человек остаётся один. Обычно я довольно легко вычисляю их и профессионально нахожу с ними общий язык. Но… — Но — что? — Но тебя мне сложно прочитать. Ты постоянно играешь. — А если настоящая я тебе не понравлюсь? Что, если эта моя ужасная версия окажется настолько ужасной, что ты захочешь от неё сбежать? — Ты уже мне нравишься, Вилланель. Даже слишком. Вот в чём весь ужас моего положения. — Ну, слава богу, всё встало на места. Потому что я уже почти начала комплексовать, — улыбнулась я довольно. — Из всех в мире женщин держать руки на моей заднице дозволено только тебе. Ты это осознаёшь? — Это потому что я обворожительна, — я довольно прикрыла глаза. — Нет. — Да! Ты только что назвала мою мишуру красивой, — я тихо рассмеялась, снова прижимаясь к волосам Евы. — Ладно, ты обворожительна. Но этого недостаточно. Будь со мной ещё и искренней. Это всё, о чём я тебя прошу. — Я буду искренней, Ева, — сказала я вслух, но про себя добавила: «как только пойму, что ты меня любишь». Музыка закончилась и сменилась на рекламу пятновыводителя, но мы не двигались ещё несколько секунд, словно нам обеим было страшно спугнуть момент. Ева улыбнулась мне — чуть смущённо, но искренне. И в этот момент я поняла, что никогда раньше не ощущала ничего более ужасного и опасного, чем это умиротворяющее ощущение покоя. Потому что теперь мне есть что терять. Мы вернулись к столу, когда свечи уже успели прогореть до половины. — Расскажи мне что-нибудь, — сказала Ева тихо, ковыряя ложечкой десерт. — О чём? — О Париже. Что-нибудь самое любимое. — Есть один мост — Pont de la Tournelle. Ничем не примечательный, и потому туристы о нём не знают. Но с него виден Нотр-Дам ровно под таким углом, что кажется, будто он плывёт. Особенно ранним утром, когда стоит туман и на улицах почти никого нет. Я часто ходила туда, чтобы привести мысли в порядок. — Одна? — Всегда одна, — сказала я. — Звучит как одиночество. — Звучит как свобода. Такие вещи портятся в компании. Ева не говорила ничего, только смотрела на меня. — В две тысячи девятнадцатом я была там, когда он горел. — Бог мой. Как это было? — Я стояла на том мосту и смотрела, как горит шпиль, а вокруг плакали люди. Это было очень красиво. Ужасно и красиво. Я покрутила бокал в руках и сделала небольшой глоток. — Один мужчина рядом так громко и горько зарыдал, что его очки упали прямо в Сену. Смотря на него, я поняла, что тоже плачу. Сама не заметила, как потекли слёзы. — А потом? — А потом мы обнялись и плакали вместе. Ева посмотрела на меня с мягким выражением лица: — Очень трогательный момент. — Был бы. Если бы в этот момент мне на голову не нагадила чайка. Она засмеялась неожиданно громко и сразу прикрыла рот ладонью. Свечи дернулись, и тени на её лице качнулись. — Прости. Я не ожидала такой концовки, — сказала она. — Смейся, Ева, — ответила я. — Мне нравится. — Я не была в Париже, — сказала она тихо. — Я вообще нигде не была, если честно. Ева чуть нахмурилась и посмотрела на свечу. — Это значит только одно. — Что? — Что нам с тобой много где предстоит побывать. Ева улыбнулась с теплотой, а потом задумалась о чем-то своем и замолчала. Она сидела напротив, закинув ногу на ногу, и почти лениво держала бокал двумя пальцами. Я любовалась её ногами: разрез платья открывал ровно столько, сколько нужно, чтобы я не могла думать ни о чём другом. Чулок ловил свет ровно там, где бедро переходило в колено, туфля висела на кончике пальцев. Ева не держала её, она почти её роняла, и это было невыносимо соблазнительно. — Ты давно так смотришь, — сказала она. — Давно, — ответила я. Она чуть опустила взгляд в бокал, прямо на своё отражение на тёмной поверхности. Тень от ресниц лежала у неё на щеке — длинная и мягкая, как будто нарисованная маслом. Туфля снова качнулась на кончике пальцев и почти соскользнула, но Ева подхватила её не глядя и вновь посмотрела на меня. — Может, подадим наконец горячее? — сказала она. — Уже пора, — ответила я и вновь поправила на шее галстук. — Пока мы не дошли до бен котта . — Что ты говоришь? — Болтаю глупости, — улыбнулась я. — Хорошо, тогда сперва мы доделаем соус. Я смотрела на неё почти с разочарованием, не отрывая взгляда. — Я хочу не макарон, Ева. — Тогда… — Ева посмотрела на меня, потом на свечу, и потом снова на меня. — Чего ты хочешь? Думаю, что она уже знает ответ. Я видела это по тому, как крепко она держит свой бокал. — Тебя, — сказала я просто. — Может быть, даже прямо на этом столе. А ты? Свеча между нами дернулась от Евиного выдоха, и тень метнулась по её лицу. В эту секунду я увидела всё, что она так старательно скрывала, всё, что сидело у неё под кожей весь этот вечер — с того момента, как она открыла дверь и увидела меня. Я видела, как взволнованно поднимается и опускается её грудь — чуть быстрее, чем минуту до этого. Низ живота предвкушающе сжался. — Я хочу… сделать соус, — сказала Ева и, поставив бокал, встала из-за стола. — Постой, — не смотря на неё, я поймала её за запястье. Она встала передо мной. Её взгляд был мутным и тёмным. Кажется, мы обе мысленно были уже не здесь. И каждая из нас понимала, что вся эта атмосфера — лишь ненужный антураж ради одного лишь момента: когда наши голые тела соединятся в немыслимом танце среди стонов и простыней. Или свечей и разбитой посуды. Желание раздеть её и самой быть ею раздетой смешивалось внутри меня в безумный коктейль, создавая в теле сладкое едкое напряжение. — Мне срочно нужен поцелуй, — сказала я и облизала губы, смотря в её глаза. — Кажется, мне тоже, — сказала Ева и по очереди сняла туфли со ступней. Словно послушная и хорошая девочка, которая уже очень и очень давно мечтала стать очень и очень плохой, да не было повода, она бросила обувь на ковёр и, подобрав подол платья, чтобы смочь сесть ко мне на колени, она это сделала. Я рефлекторно подхватила её под ягодицы, крепко притягивая ближе, и прижалась щекой к её груди, растворяясь под биением её сердца. Ева опустила руки мне на плечи: — Я так устала. Я подняла голову. — От меня? — От себя, — она на секунду прикрыла глаза и выдохнула всей грудью. — Без тебя. — Тогда не будь без меня. Потому что я здесь для тебя. Ева открыла глаза и посмотрела в мои по очереди: — Ты такая странная! — сказала она и обхватила моё лицо двумя руками. Мне нравились её прикосновения, особенно к лицу. Как и все остальные дикости, что, по иронии, она совершенно неосознанно со мной творила, это разрешалось только ей. — Ты тоже странная. Мы похожи, — я повернулась и прикусила мягкую подушечку на её ладони. — И такая вкусная. Это просто невыносимо, — призналась вдруг она. — Как откровенно. — Так на меня действует вино. И твои чары. Я жутко пьяна, — сказала Ева, не уточняя, от чего именно. Намотав мой галстук на кулак, она потянула меня к себе. — Мечтала так сделать с того момента, как я пришла? — Откуда знаешь? — улыбнулась Ева. — Потому что я мечтала о том, чтобы ты так сделала. Говорю же, мы похожи. И может быть даже чуть больше, чем есть в твоем представлении. Она потянулась к моим губам и слегка прижалась к ним своими. — Невыносимо вкусная, — повторила она. — Я не была бы вкусной, если бы мы наелись чеснока. — Мы были бы просто вонючками, — согласилась Ева. — Но вряд ли это помешало бы мне целовать тебя. На самом деле мне нравились чесночные поцелуи, ведь они были самыми искренними доказательствами чувств. Я потянулась к Еве, и она обхватила своими губами мою нижнюю губу. Поцелуй не был медленным, но и не был голодным — скорее, он был неизбежным. Внизу живота приятно тянуло. Я прижала Еву ещё ближе к себе, на что она слабо застонала в мои губы и сжала пальцы на моих плечах сильнее. — Целуй меня с языком. Я всегда думала, что слишком идеальные поцелуи случаются только в кино, но это было реально. Губы были мягкими и притягательными, а ещё идеально подходили к моим. Мы ласкались языками, смешивая слюну с винным послевкусием. Я не спешила, потому что воровала для себя время, продумывая, на какой ближайшей поверхности мы могли бы расположиться. В тот момент, когда я уже почти растеряла все возможности думать, мои уши среагировали на посторонний звук. Я не сразу поняла, откуда он доносится и что означает, но Ева резко вскочила с моих колен и, одёрнув платье, побежала к двери. Я успела только вовремя убрать руки и запомнить тепло, которое осталось там, где она только что сидела. — Ева? — позвала я и обернулась в сторону прихожей. — Что случилось? Она не ответила, лишь посмотрела на меня огромными круглыми глазами. Дрожащими руками она принялась быстро поправлять на себе платье, тихо шурша тканью. В замке задвигался ключ, и входная дверь открылась. Это больно кольнуло меня прямо в сердце: судьба поманила меня лакомым кусочком и сразу же его отняла. — Ева? Ты дома? — послышалось из коридора. Я посмотрела на потолок — ровно туда, где предположительно сидел и посмеивался надо мной мой Бог. Сделав глоток, я сказала: — Ты либо помогаешь, либо уходишь. Но только не мешай! Взяв свой бокал и допив одним большим глотком всё вино, я встала из-за стола.