Жгучие губы

Пятница наступила с той особенной медлительностью, с какой движется время, когда ты чего-то ждёшь. Каждый день этой недели был чуть длиннее, чем ему положено, каждая миссия — чуть более раздражающей, чем следовало бы. Я ловил себя на том, что смотрю на календарь чаще, чем на рапорты. Считал дни не по датам, а по тому, сколько осталось до вечера пятницы. До того момента, когда я снова увижу её. Это было глупо. Я понимал это даже тогда, в четверг вечером, когда стоял у шкафа и выбирал между чёрной повязкой и тёмными очками. Повязка — это привычно. Это моё лицо для внешнего мира, для студентов, для Совета, для врагов. Повязка скрывает Шесть глаз, делает меня менее пугающим. Или более пугающим, смотря с какой стороны посмотреть. Она стала частью имиджа настолько, что без неё я чувствую себя... не голым. Скорее, слишком заметным. Очки — другое дело. В очках мои глаза видны. Может, не полностью — стёкла затемнённые, — но общая геометрия лица читается иначе. Очки говорят: «Я не на миссии. Я просто человек, который зашёл поесть рамен». Очки — это камуфляж другого рода. Я взял очки. Студенты ещё утром уехали в Нагою — там обнаружился проклятый объект третьего класса, что-то связанное со старым складом игрушек. Я специально проверил заявку, чтобы убедиться, что это безопасно. Третий класс. Смешно. Юдзи разберётся с ним, даже не вспотев. Они вернутся только к утру субботы, уставшие и довольные, и никто из них не узнает, куда я ходил в пятницу вечером. Кроме меня. Я вышел из дома в шесть. Слишком рано — она приходит позже. Но я хотел занять правильную позицию. Хотел сидеть так, чтобы видеть не только её столик, но и её отражение в лакированной деревянной панели за барной стойкой. Двойной обзор. Двойная оптика. Я могу смотреть на неё и одновременно смотреть на то, как она выглядит в чужом восприятии — даже если это восприятие всего лишь тусклое отражение в тёмном дереве. Августовская духота облепила тело сразу, как только я переступил порог дома. Влажность под девяносто процентов, температура под тридцать. Обычные люди потеют в такую погоду. Я — нет. Бесконечность держит дистанцию даже с молекулами воды в воздухе. Я иду сквозь лето, как рыба сквозь толщу океана — окружённый, но не задетекаемый. Или задетекаемый? Последние дни я не уверен. Переулок «Кенджи-я» в шесть сорок пять вечера пуст. Только старый велосипед, пристёгнутый к ржавой решётке, да кошка, которая дремлет на перевёрнутом ящике из-под пива. Кошка смотрит на меня жёлтыми глазами и не двигается. Умная кошка. Я спускаюсь по шести ступеням, толкаю дверь Бесконечностью — привычка, от которой не избавиться, — и вхожу в прохладу зала. Кондиционер гудит где-то в глубине кухни, разгоняя воздух вместе с запахами. В «Кенджи-я» в это время никого, кроме хозяина. Полчаса до открытия вечерней смены — официально, конечно. На самом деле Кенджи никогда не запирает дверь, если он внутри. — Сатору, — говорит он, не оборачиваясь. — Ты рано. — Пробки были в обратную сторону. — У тебя нет машины. — Вот видишь, как хорошо я ориентируюсь в пробках. Кенджи хмыкает и продолжает протирать стаканы. Он всегда протирает стаканы, когда думает. Это его медитация, его способ занять руки, пока голова занята чем-то другим. Сейчас он думает обо мне — я вижу это по морщине, которая залегает между его бровей. Я сажусь на то же место, что и в прошлую пятницу. Барная стойка, третий стул от входа. Отсюда видно угловой столик. Отсюда видно его отражение в лакированной панели за стойкой — тёмное, размытое, но достаточно чёткое, чтобы различить силуэт, движение, блеск мокрых губ. Отсюда я буду смотреть. — Без детей, — говорит Кенджи, ставя стакан на полку. — Как и обещал. — Я держу слово. — Держишь. Двенадцать лет держишь. Каждую пятницу, кроме тех, когда ты где-то... — он неопределённо крутит пальцем, — спасаешь мир. — Что-то вроде того. Он замолкает. Протирает ещё один стакан медленными, ритмичными движениями. Полотенце скрипит о стекло. — Знаешь, — говорит он наконец, — кое-кто ещё приходит сюда каждую пятницу уже четыре месяца. Я не реагирую. — Элис, — продолжает он так же буднично. — Та самая женщина, на которую ты пялился весь прошлый раз. — Я не пялился. — Пялился. — Кенджи поднимает на меня взгляд поверх очков. — Пялился так, будто хотел записать её в учебник анатомии. Или в личный дневник. Что из двух — я пока не понял. Я молчу. Улыбка на моих губах становится чуть шире, но внутри что-то неприятно дёргается. Кенджи видит слишком много для человека, который не владеет проклятой энергией. — Она приходит сюда четыре месяца, — повторяет старик, откладывая полотенце. — Всегда одна. Всегда «Тандзиро». Всегда до последней капли. Платит ровно. Не просит скидок. Не жалуется. Хорошая женщина. Он делает паузу. Снимает очки, протирает их краем фартука. — Только глаза у неё — как пепел. — Ты говорил это в прошлый раз. — Повторяю, потому что это важно. — Кенджи возвращает очки на нос. — Не знаю, что ты задумал, Сатору. Ты мальчик умный, всегда был умный. Но эта женщина — не игрушка. И не объект для наблюдений. — Я просто хочу поесть рамен. — Врёшь. — Конечно. Но рамен я тоже хочу. Кенджи качает головой и возвращается к плите. Разговор окончен. Он сказал, что хотел. Теперь моя очередь думать над его словами. Я снимаю очки — просто чтобы протереть, хотя они не запотели — и кладу их на стойку. Мои глаза без фильтра смотрят в деревянную панель передо мной. Отражение показывает пустой угловой столик, тусклый свет фонариков, моё собственное лицо с радужками цвета небесной лазури. Я редко смотрю на себя без повязки. Слишком ярко. Слишком... неестественно. Я надеваю очки обратно. В семь двенадцать колокольчик дзинькает. Я не поворачиваюсь. Не сразу. Вместо этого смотрю в отражение — и замираю. Она вошла. Но сегодня она другая. Первое, что я замечаю, — звук. Цоканье каблуков по деревянному полу. Она никогда не носила каблуки раньше. В прошлую пятницу на ней были простые балетки. Сегодня — туфли на тонкой шпильке, которые добавляют ей минимум десять сантиметров роста и полностью меняют рисунок походки. Бёдра покачиваются чуть заметнее, спина выпрямляется ещё сильнее, шаг становится более плавным, скользящим, почти танцевальным. Второе — цвет. Вместо строгой чёрной блузки на ней голубой сарафан. Не ярко-голубой, не кричащий — приглушённый, сложный оттенок, что-то между небесным и пепельным, как летнее небо перед закатом. Ткань лёгкая, струящаяся — хлопок или, может, лён с шёлковой нитью. Сарафан сидит свободно, но не мешковато — он обтекает фигуру, подчёркивая её, но не обтягивая. Третье — бретельки. Тонкие, узкие, едва прикрывающие плечи. Они пересекают ключицы, уходят вниз, к лифу, и оставляют открытой шею, плечи, верхнюю часть спины. Кожа, которая неделю назад была спрятана под глухим чёрным воротником, теперь доступна взгляду — и у меня перехватывает дыхание. Четвёртое — волосы. Вместо низкого хвоста сегодня они собраны в низкий пучок, небрежный, но элегантный. Несколько прядей выбиваются из причёски и падают на шею, касаясь позвонков, которые теперь так хорошо видны. Она идёт к своему столику, и я не могу отвести взгляд от её спины — от того, как двигаются лопатки под тканью, от линии позвоночника, которая намечается под сарафаном. Когда она садится и поворачивается в профиль, я вижу тонкую серебряную цепочку, которая спускается в вырез сарафана. Кулон скрыт тканью, но цепочка лежит на коже, как росчерк света. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я не был готов к этому. — Элис-сан! — Кенджи появляется из кухни и застывает на секунду. — Ого. Вы сегодня... Она чуть улыбается — той же мягкой, почти незаметной улыбкой. — Слишком жарко для чёрного, — говорит она. — Всё остальное — как обычно. — Как обычно, — повторяет Кенджи, но в его голосе слышится одобрение. — «Тандзиро», весь перец, без поблажек. — Именно. Он уходит к плите, а я остаюсь сидеть, вцепившись взглядом в отражение. Без поблажек. Да уж. Она сидит так же, как всегда, — прямая спина, расправленные плечи, руки лежат на столе. Но сегодня каждое движение выглядит иначе, потому что одежда не прячет, а показывает. Когда она чуть поворачивает голову к окну, я вижу, как натягивается кожа на шее. Когда она поправляет выбившуюся прядь, я вижу, как двигается мышца на плече. Когда она делает вдох, я вижу, как поднимается и опускается грудь под мягкой тканью сарафана. Бретельки такие тонкие. Я представляю, как сдвигаю одну с плеча. Медленно. Одним пальцем. Как ткань скользит вниз по руке, обнажая кожу, которая, я уверен, пахнет мылом и летней жарой. Представляю, как целую это плечо — впадину между костью и мышцей, где кожа особенно нежная. Стоп. Я делаю глоток воды. Безвкусной. Никакой. Кенджи ставит перед ней миску через десять минут. Красный бульон, масляные разводы, пряный пар. Она берёт палочки, и ритуал начинается. Первое погружение. Палочки уходят в бульон и поднимаются, неся прядь лапши. Облако пара оседает на её лице — я вижу крошечные капельки на скулах, на кончиках бровей, на верхней губе. Губы вытягиваются трубочкой. Короткий вдох — «сюррр» — и лапша исчезает. Она жмурится. Ресницы дрожат. Первая волна боли проходит по лицу — я вижу это по чуть более резкому выдоху, по тому, как она прикусывает нижнюю губу сразу после глотка. Губы начинают меняться. Этот процесс я теперь знаю в деталях. Сначала лёгкое покраснение — прилив крови к капиллярам. Потом отёк — едва заметный сначала, но нарастающий с каждым глотком. Кожа на губах становится более гладкой, натянутой, блестящей. Цвет меняется от розового к алому, от алого к бордовому в центре, где кожа тоньше всего. Она облизывает губы. Быстрый, машинальный жест — кончик языка скользит по нижней губе слева направо. Но сегодня, когда она это делает, я замечаю, что язык чуть задерживается в уголке рта. На долю секунды дольше, чем нужно. Она знает, что я смотрю. Нет — она предполагает. Она не может видеть мой взгляд за тёмными очками, но она помнит прошлую пятницу. Помнит, как я снял очки и уставился на неё своими Небесными глазами. Помнит и, возможно, ждёт, что сегодня я сделаю то же самое. Или, возможно, ей всё равно. Вторая порция лапши. Она подносит палочки к губам, и с нити срывается капля. Красная. Маслянистая. Горячая. Я слежу за ней с той же интенсивностью, что и неделю назад. Капля падает не в вырез — сегодня вырез сарафана круглый и сидит выше. Капля падает на плечо — на то самое плечо, которое я только что представлял обнажённым. На полоску кожи между бретелькой и краем ткани. Она не замечает. Или делает вид, что не замечает. Капля остаётся на коже — крошечная алая точка, которая медленно остывает, оставляя после себя жжение, которое, я уверен, она чувствует. Я представляю, как слизываю эту каплю. Только на этот раз представление намного детальнее. Я вижу, как наклоняюсь к ней через стол. Как беру её за плечо — не грубо, но твёрдо, фиксируя. Как мой язык касается её кожи именно там, где упала капля. Как она вздрагивает — от неожиданности, от прикосновения, от перца, который начинает жечь и её, и меня. Я представляю вкус. Острый капсаицин, смешанный с солью её кожи. Бульонное масло. И под всем этим — просто вкус её тела, тёплый, живой, немного пряный от пота, который выступает от жары и острой еды. Я представляю, как веду языком дальше. От плеча к шее. По линии серебряной цепочки. К ключице. К ямке у основания горла, где пульсирует жилка и где сарафан мягко прилегает к коже. Я представляю, как она выдыхает — резко, с присвистом, — когда мои губы касаются её шеи. Я представляю, как её пальцы вцепляются в край стола. У меня перехватывает дыхание. Вода не помогает. Я отставляю стакан и смотрю на неё — уже не в отражение, а прямо. Она ест. Медленно. Методично. Каждая порция лапши отправляется в рот с интервалом в двадцать секунд. Между глотками она облизывает губы — и с каждым разом они становятся всё более опухшими, более красными, более блестящими. Сейчас они выглядят так, будто их уже целовали. Долго. Жадно. Грубо. Так, что капилляры на слизистой полопались, и кожа налилась кровью. Она откладывает палочки. Берёт миску. Подносит к губам и пьёт — с закрытыми глазами, запрокидывая голову, открывая горло. Кадыка у неё нет, но мышцы шеи двигаются ритмично при каждом глотке, и тонкая серебряная цепочка подрагивает в такт. Когда она ставит миску, на верхней губе остаётся полоска красного масла. Она не вытирает её сразу — вместо этого облизывает, и кончик языка на секунду показывается из-за верхних зубов. Я заворожён. Её рот сейчас — это что-то, что я хочу попробовать. Не просто увидеть, не просто проанализировать. Попробовать. Почувствовать языком, губами, кожей. Узнать, каково это — целовать губы, которые горят от перца. Почувствовать чужую боль как свою. Она открывает глаза. И смотрит прямо на меня. Без смущения. Без вызова. Без кокетства. Просто смотрит — изучающе, спокойно, словно я — интересный экспонат, на который она наткнулась в музее. Я снимаю очки. Медленно, давая ей время увидеть движение. Складываю их на стойку и встречаю её взгляд своими Небесными глазами. Никакой защиты. Никакого фильтра. Её серые глаза скользят по моему лицу. Задерживаются на радужках — на секунду, не дольше. И она улыбается. Только уголками губ. Тех самых — опухших, красных, блестящих. И приподнимает бровь. Слегка. Почти незаметно. Как будто говорит: «Я вижу тебя. И что дальше?» По спине бежит холодок. И одновременно — жар, который не имеет ничего общего с капсаицином. Она не впечатлена. Сильнейший маг современности — не впечатлена. Шесть глаз — не впечатлена. Бесконечность — она, скорее всего, вообще не заметила, что я окружён барьером, который отсекает мир. Ей всё равно, кто я. И это — боже, это самое возбуждающее, что происходило со мной за последние несколько лет. Она возвращается к своей миске. Допивает бульон до последней капли. Берёт салфетку, аккуратно промакивает губы. Белая бумага становится красной от масла и специй. Она складывает салфетку, кладёт на стол. Достаёт из кошелька деньги — ровно столько, сколько стоит её заказ. Встаёт. И идёт к стойке — ко мне. Каблуки цокают по деревянному полу медленно, ритмично. Шаг — цок. Шаг — цок. Шаг — цок. Она приближается, и вместе с ней приближается её запах. Не духов — мыла. Нагретой на солнце кожи. Пряного бульона. Лёгкого, едва заметного пота, который выступает от острой еды и августовской духоты. Она проходит в метре от меня. Её плечо — то самое, с крошечной красной точкой от капли перца — почти касается моего рукава. Я мог бы протянуть руку. Дотронуться. Я не делаю этого. — Спасибо, Кенджи-сан. — Она кладёт деньги на стойку, и её голос звучит низко, чуть хрипловато. — До следующей пятницы. — До следующей пятницы, Элис-сан. — Кенджи кивает ей с теплотой. Она поворачивается. Бросает на меня короткий взгляд — не на лицо, а куда-то в район скул, — и выходит. Колокольчик дзинькает хрипло. Цоканье каблуков удаляется вверх по лестнице. Тишина. Я выдыхаю. Оказывается, я не дышал последние полминуты. — Ты идиот, — говорит Кенджи. — Я в курсе. — Ты смотрел на неё так, будто хочешь съесть. — Я хочу не съесть. — Сатору. — Кенджи снимает очки и трёт переносицу. — Ты мой самый старый клиент. Я видел тебя мальчишкой. Я видел тебя с твоими друзьями. Я видел, как ты сидел здесь в два часа ночи и смотрел в стену. Я знаю тебя. И я прошу — не делай глупостей. — Я не делаю глупостей. — Я поправляю очки, но не надеваю их. — Я просто хочу заказать. — Что? Я смотрю в меню. Мои глаза скользят по строчкам и останавливаются. — «Тандзиро». Уровень 10. Пауза. — Ты шутишь, — говорит Кенджи. — Нет. — Ты двенадцать лет назад попробовал и сказал, что это не рамен, а орудие пытки. — Люди меняются. — Ты не меняешься. — Кенджи-сан. — Я поднимаю на него глаза. — Приготовь мне «Тандзиро». Он долго смотрит на меня. Потом разворачивается к плите. — Псих. Полный, абсолютный псих. — Я в курсе. — Но я предупредил. Не говори потом, что я не предупреждал. Он готовит, и я смотрю на его руки — старые, узловатые, точные в каждом движении. Они бросают в бульон горсть нарезанного чили. Добавляют сычуаньский перец, тёмные хлопья каких-то специй, ложку пасты из перца чили, ещё что-то из маленькой банки без этикетки. Бульон меняет цвет с коричневого на оранжевый, с оранжевого на красный, с красного на цвет лавы. Кенджи ставит передо мной миску. Пар поднимается такой густой, что я чувствую его запах даже сквозь Бесконечность. Жгучий, пряный, с нотками копчения и имбиря. — Молоко на стойке, — говорит Кенджи. — Вода. Салфетки. Много салфеток. Я беру ложку. Зачерпываю бульон — он маслянистый, густой, с плавающими частицами перца. Подношу к губам. Глотаю. Первая секунда — ничего. Просто горячая жидкость. Бархатистая текстура. Богатый, плотный вкус костного бульона. А потом — Взрыв. Боль настолько мгновенная и тотальная, что у меня перекрывает дыхание. Капсаицин связывается с TRPV1-рецепторами, и мозг получает сигнал «пожар, горим, спасайся». Слёзы брызгают из глаз потоком — не пара капель, а настоящие ручьи, которые текут по щекам и капают на стойку. Нос закладывает, потом пробивает. Пот выступает на лбу мгновенно, заливая глаза вместе со слезами. И губы. Губы начинают гореть. Я чувствую, как они набухают, — тот самый процесс, за которым я так пристально наблюдал у неё, теперь разворачивается у меня на лице. Кровь приливает к слизистой. Кожа натягивается. Каждое малейшее движение — облизать, сжать, приоткрыть — отдаётся болью и одновременно странным, извращённым наслаждением. Я смеюсь. Сквозь слёзы, сквозь сопли, сквозь ад в ротовой полости я смеюсь. Потому что это работает. Я чувствую. Я, чёрт возьми, чувствую что-то настоящее, острое, немедленное. Моё тело живо. — Ты псих! — Кенджи хохочет за стойкой, качая головой. — Я же говорил! Полный псих! Я киваю, не в силах ответить. Хватаю молоко, делаю глоток. Казеин связывает капсаицин, давая несколько секунд передышки. Потом боль возвращается — мягче, но всё ещё ослепительная. Я зачерпываю вторую ложку. — Хватит, — Кенджи становится серьёзным. — Сатору, ты доказал, что можешь. Не надо до конца. Но я продолжаю. Вторая ложка. Третья. Каждая — новый ожог, новая волна боли, которая наслаивается на предыдущую. Губы пульсируют так, что я слышу собственный пульс в них. Кончики пальцев, которыми я держу ложку, дрожат от выброса адреналина. После пятой ложки Кенджи забирает миску. Молча. Решительно. Я не спорю. Откидываюсь на стуле и дышу ртом, широко, часто, как загнанный пёс. Слёзы всё ещё текут. Пот заливает лоб. Рубашка промокла на груди. Губы горят, пульсируют, налиты кровью, как переспелые ягоды. Я провожу по ним пальцем. Боль. И одновременно — удовольствие. Кожа такая чувствительная сейчас, что каждое прикосновение отдаётся волной где-то внизу живота. Я представляю, как её палец касается моих губ — так же осторожно, так же медленно, так же изучающе. Я представляю, как она обводит контур моего рта, размазывая масло и слюну, как надавливает на центр нижней губы, туда, где припухлость самая сильная. Я представляю, как она наклоняется и целует меня. Наши воспалённые, горящие губы встречаются. Сначала — просто касание, лёгкое, как крыло бабочки. Боль от прикосновения острая и сладкая одновременно. Потом — давление. Её рот приоткрывается, и я чувствую вкус перца на её языке. Капсаицин передаётся от неё ко мне, от меня к ней, циркулирует между нами, и непонятно становится, чья боль — моя или её. Я представляю, как прикусываю её нижнюю губу. Нежно. Потом сильнее. Как она стонет мне в рот — от боли, от наслаждения, от того и другого сразу. Как её пальцы запутываются в моих волосах и тянут, запрокидывая мою голову, открывая горло, в которое она впивается губами — горячими, воспалёнными, обжигающими. Я представляю, как сарафан соскальзывает с её плеч. Как тонкие бретельки спадают, освобождая грудь. Как мои губы спускаются по её шее вниз, к ключицам, туда, где лежит серебряная цепочка. Я целую цепочку — металл холодит воспалённые губы, давая секундную передышку. Потом опускаюсь ниже, и ниже, и... — Сатору. Голос Кенджи — как ведро ледяной воды. Я открываю глаза. Я всё ещё в раменной. Вокруг никого, только старик за стойкой, который смотрит на меня с беспокойством. — У тебя кровь на губе. Я трогаю губу пальцем. На подушечке остаётся красное пятно. Капилляры лопнули — как у неё. Я встаю. Кладу деньги на стойку. — Ты в порядке? — спрашивает Кенджи. — Да. — Голос хриплый, сорванный. — Лучше, чем был. Я выхожу в переулок. Ночь встречает меня влажным августовским жаром. Губы пульсируют в такт сердцу. Язык всё ещё горит, горло дерёт, и я чувствую каждый сантиметр слизистой — от зубов до пищевода. Я поднимаю голову к полоске неба между крышами. Звёзд не видно, но я знаю, что они есть. Я чувствую. Я здесь. И в следующую пятницу я сделаю что-то большее, чем просто смотреть. Потому что теперь я знаю, каково это — гореть её огнём. И я хочу ещё.