Цикл стихотворений — Механика распада

I Вначале — меньше, чем песок, Чем прах, чем звук, чем краткий срок, Чем мысль, что не дошла до слова, Чем тень у края гробового. Частицы, пыль, слепой металл, Холодный кальций, тёмный тал, Соль, углерод, вода немая, Зола, себя не понимая. Ни сердца нет, ни глаз, ни рук, Ни боли, ни земных разлук; Лишь вещество, в земле забыто, Лежит без имени, без вида. И мир, спокойный и глухой, Склонён над ямою сырой; Там нет ни ужаса, ни драмы — Лишь химия последней раны. II Потом в глубинах чёрных недр, Где корни пьют осенний тлен, Где черви, сытые и белые, Свершают службы онемелые, Где дождь стекает сквозь века, Где глина тяжела, вязка, Где смерть не мстит и не смеётся, А просто делает, что ждётся, Там кости начали молчать Не как мертвецы, а как печать, Что чья-то форма сохранила Среди безличного могила. Бедро, ребро, изгиб ключиц, Сухая клетка без границ, Позвонки — чётки без молитвы, Череп — дворец, лишённый битвы. Зубы стояли, как солдаты, В строю, бессмысленном и сжатом; Глазницы, полные земли, В пустую вечность всё глядели. III И вдруг — обратный ход начал Свой тихий, страшный карнавал. Не ангел, нет, не Бог над прахом — Сама земля вздохнула страхом. Из пыли, слизи, мёртвых вод Назад пошёл земной расход; Что было съедено корнями, Вернулось тёмными ручьями. Сначала влажный серый клей Лёг на поверхность костялей, Как будто смерть, трудясь неловко, Вела обратную штриховку. Суставы снова обрели Свою тяжёлую смазь земли; Хрящи, как бледные прокладки, Вошли меж костяные складки. Позвонки выстроили мост, Где прежде был лишь сухой остов; И позвоночник, словно лестник, Опять стал телу первым местом. IV Потом поползли вдоль костей Слои соединительных сетей; Связки, фасции, плёнки, жилы Сплетались медленно, уныло. Не жизнь ещё — но не конец. Не человек ещё — но лжец Тот, кто сказал бы без сомненья, Что тут одно лишь разложенье. Сухожилья, как шнуры судьбы, Вернули пальцам власть борьбы; Лопатки приняли обратно Плеча устройство аккуратно. На рёбра лёг мышечный мрак, Не красный — бурый, вязкий, слабый; И грудь, как древний саркофаг, Стала похожа вновь на храм. Таз обрастал тяжёлым мясом; Бедро, забытое под часом, Набухло плотью, взяв назад Свой прежний, человеческий уклад. V Затем пришли сосуды. В них Сначала не было живых Течений, только тёмный шёпот, Как в трубах старый водный ропот. Артерии, вены, капилляры Тянули алые пожары; Они росли из темноты, Как сеть подземной клеветы. Где кровь была гниющей лужей, Там ход её стал строже, уже; И красный сумрак, густ и нем, Пошёл по мёртвым колеям. Он не стучал. Он не спешил. Он только форму завершил, Как будто тело вспоминало, Где прежде бегало начало. И сердце, скомканный мешок, Нашло свой прежний уголок; Слепилось, сжалось, потемнело, Но снова стало центром тела. VI Печень, тяжёлая, как грех, Вернулась из гниющих вех; Она легла под рёбра низко, Как чёрный орган компромисса. Желудок, сморщенный, пустой, Принял изгиб свой неживой; Кишки, как грязные канаты, Вернулись в петли виновато. Почки, два каменных плода, Восстали из сырого льда; Селезёнка, желчь, поджелудок — Всё шло назад, слой за прослоек. Лёгкие — два мешка золы — Вновь стали розовы и злы; В них тишина лежала комом, Но форма стала им законом. Гортань, трахея, мокрый рот, Язык, нёбо, пищевод — Всё собиралось без молитвы, Как после проигранной битвы. VII Потом вернулись мягко мышцы, Лицо из ямы стало выше; Щёки, губы, веки, лоб Отняли черепу его гроб. Глазные яблоки, мутнея, Вползли обратно в две аллеи Глазниц, где мрак сидел давно И пил землистое вино. Ресницы выросли из края, Как траур, смертью возвращая Не красоту, не свет, не честь — А только вид, что кто-то есть. Кожа, последняя одежда, Легла на плоть, как ложь надежды; Сначала пятнами, потом Единым бледным полотном. И волосы, сухие нити, Взошли на темени, как мстители; Ногти вернулись на места, Как крышки малых сундука. VIII Теперь лежал он не скелет, Не прах, не химии ответ, А человек, уже похожий На всех живых, но всё же — позже. В нём были органы, вода, Мышца, кровь и темнота; Но жизнь ещё не шла по кругу, Она стояла перед плугом. Затем удар — не первый, нет, А возвращённый через лет Без счёта, через глину, плесень, Через могильный влажный месяц. Сердце дёрнулось. Раз. Второй. Как зверь, избитый тишиной. Потом ещё. Потом ровнее. И смерть отпрянула бледнее. В груди холодный воздух встал, Потом обратно побежал; И лёгкие, как меха в кузне, Вдохнули трупный запах жизни. IX Он не воскрес. Нет, слово лжёт. Здесь жизнь не двигалась вперёд. Она, как вор, шла против света, К себе спиной, из тьмы, из бреда. Он был не чудом, а следом Чужого хода подо льдом; Не возвращение из могилы, А перемотка мерзкой силы. Его лицо, ещё синё, Вернуло смерти всё равно Тот вид, какой бывает вскоре После конца в больничном море. Закрытый рот, тяжёлый взгляд, Покой, похожий на распад; Не старый тлен, не прах забытый — А свежий мёртвый, неостывший. Земля над ним пошла назад. Комья поднялись наугад, Как будто кто-то снизу властно Велел могиле быть несчастной. X Лопата вышла из земли Не вверх — назад, в руках людей; И каждый взмах, что был ударом, Стал возвращённым жестом старым. Могильщики, бледны, немы, От ямы пятясь до зимы, Вытаскивали тьму обратно Из места, сделанного платно. Сырая глина отступала, Доска над крышкой проступала; Венки, увядшие давно, Зеленели, как дурное дно. Цветы поднялись из гнилья, Вернули запах, цвет, края; Ленты расправили слова, Где скорбь была ещё жива. И гроб, как чёрный рот земли, Стал подниматься из пыли; Не мёртвого несли к прощанью — Прощанье шло к его дыханью. XI Крышка открылась. Скрип вернулся В петли, и гвоздь назад втянулся; Доска, оторванная раз, Опять легла, но в прошлый час. Руки живых, что плакать стали, С лица покойника снимали Не саван — саван на него Ложился сам, белей всего. Потом глаза его закрыли — Но в обратимости могилы Ладони отступили прочь, И веки подняла ночь. Он лежал — недавно умерший, Ещё не прах, ещё не бывший; Тяжёлый, бледный, восковой, С почти человеческой чертой. Вокруг рыдали. Но слеза Втекала обратно в глаза; Рот сдерживал свои стенанья, Цветы снимали увяданье. XII И вот процессия назад Пошла от кладбищенских врат; Не к смерти двигались родные — Они её тащили в былое. Священник глотал слова Обратно в мёртвые уста; Молитва, как змея из праха, Ползла из воздуха без страха. Колёса ехали назад, Лошади пятясь, как на казнь; Гроб возвращался в дом печали, Где свечи вновь не догорали. Затем покойник на столе Лежал в вечерней полумгле; Всё было тихо, строго, чинно, Почти пристойно, почти невинно. И вдруг — тепло. И вдруг — озноб. И смерть, что целовала лоб, Сняла свой поцелуй обратно, Как вор уходит деликатно. XIII Он сел. Не сам — по воле хода. Не к жизни, а против исхода. Не чудо звёздное свершилось — А смерть назад перекатилась. Седые волосы темнели, Морщины с кожи отлетели; Глаза, померкшие к концу, Вернули блеск к живому лицу. Сутулость вышла из плеча, Рука, недавно горяча Одной последней дрожью тела, Опять спокойно овладела Чашкой, письмом, дверным ключом, Жестоким словом, мелким сном; Всё то, что жизнь зовёт обычным, Вернулось ровно, цинично. Он стал стариком до болезни, Потом — мужчиной старше песни, Потом — зрелым, сильным, прямым, Пока ещё не стал иным. XIV Назад пошли его дела: Слова втекали в рот, как мгла; Обиды, вырванные криком, Врастали в сердце новым ликом. Дети взрослые — младенцы снова, Жена — из вдовьего покрова Вернулась в молодость лица, Потом исчезла до венца. Письма входили в конверты, Пепел вставал обратно в сигареты; Хлеб на столе не засыхал, А становился тем, чем был сначала. Вино из крови и вина Возвращалось в гроздья у окна; Слова любви, слова измены Ушли назад в немые вены. Он забывал не потому, Что старость шла к его уму, А потому, что жизнь, пятясь, Снимала опыт, как заплату. XV Он стал юнцом. Потом — мальчишкой. С колен слетели шрамы слишком Быстро, будто их и нет; Как ложь, отменённая в ответ. Школа закрыла двери вспять, Чернила стали не писать; Учитель, строгий и усталый, Слова обратно в горло складывал. Игрушки, сломанные прежде, Восстали в целой, глупой свежести; Окно, разбитое мячом, Стало прозрачным палачом. Он меньше знал, он чище лгал, Он меньше помнил, меньше звал; И мир, теряя глубину, Становился похож на стену. Потом — ребёнок. Тёплый дом. Свет в кухне. Мать за старым сном. Но даже мать, любовь и руки Шли к исчезновению в муке. XVI И вот он — младенец. Комок, Где крик ещё не стал упрёк; Где рот открыт не для проклятья, А только воздуха принятья. Но воздух выходил назад. Крик становился тише, сжат. Слёзы втягивались в очи, День возвращался в лоно ночи. Пелёнки белые, тепло, Молоко, лицо, стекло, Ладонь, касавшаяся кожи, Всё становилось невозможней. Он уменьшался. Не старел. Не умирал. Не пустел. Он уходил туда, где имя Ещё не стало цепью с ними. Где нет ни боли, ни стыда, Ни памяти, ни слова «я», Ни той вины, что жизнь приносит, Когда сама себя выносит. XVII Утробный мрак. Текучий сон. Глухой, далёкий сердца звон. Не мир — лишь красная пещера, Где плоть ещё не знает меры. Руки короче, мягче кость, Лицо теряет свою злость; Органы, сложенные точно, Идут назад в чертёж порочный. Пальцы срастаются во мрак, Глаза закрыты просто так; Скелет, недавно крепкий, ясный, Становится водой безгласной. Сердце, стучавшее вчера, Ещё стучит, но до утра Ему не выйти из предела: Оно само идёт из тела. И мозг, вместивший страх и речь, Начал себя обратно жечь; Не пламенем, не адской карой — Разборкой тихой, клеткой старой. XVIII Затем — зародыш. Затем — нет Того, кто видел этот свет. Нет рук, нет губ, нет снов, нет века. Нет даже будущего человека. Лишь клетка, деленье, слепой узор, Без имени, без глаз, без спор; Две линии материи случайной, Сошедшиеся в тьме печальной. Потом и это — пополам, Назад к невидимым началам; К семени, крови, жару, плоти, К желанью, ставшему в работе Не чудом, а животным дном, Не песней, а простым огнём; К движению без мысли, без ответа, Где нет ещё ни тьмы, ни света. И вот — до этого. Ничто. Не то, что мёртвое лицо, Не то, что труп, не то, что кости, Не дом, не мать, не знак, не гости. XIX А там опять — песок, металл, Холодный кальций, тёмный тал, Соль, углерод, вода немая, Зола, себя не понимая. То, что лежало под землёй, То, что звали плотью злой, То, что рыдало, пило, знало, Вернулось к малому началу. И кто теперь укажет грань, Где жизнь — не мясо, смерть — не дань? Где человек ещё не тление, А тление — не продолжение? Кость хочет плоти. Плоть — тепла. Тепло — дыхания и зла. Дыхание — крика. Крик — забвенья. Забвенье — нового рожденья. Но если ход повернуть назад, Рожденье станет тем же адом; И колыбель, и чёрный гроб Сойдутся в одинокий лоб. XX С одной стороны — могильный ров, С другой — дородовой покров; С одной — земля, червь, кость и плесень, С другой — вода, утроба, тесень. С одной — молчание в конце, С другой — молчание в лице, Которого ещё не стало, Но смерть уже в нём ночевала. С одной — распавшийся скелет, С другой — несобранный ответ; С одной — забвение под плитой, С другой — забвение до плоти. Где разница? В какой черте? В каком ударе, в какой мечте? Когда начало так же глухо, Как труп, лишённый сердца, слуха? Конец и корень — два лица Одного и того ж венца; И жизнь меж ними — только складка На ткани мрака, слишком краткой. XXI Так человек идёт из праха, Живёт, любя, греша от страха, Потом уходит в прах опять, Чтоб мы могли его назвать. Но имя — слабая печать На том, что хочет исчезать; И плоть — временная ошибка Между безмолвьем и улыбкой. Кости — не низ. Утроба — не верх. Младенческий первый хриплый смех Не чище старческого стона, Когда их мерить без закона. Всё круг, но круг не колесо: Он не везёт нас высоко; Он только замыкает двери, Чтоб мы в спасение поверили. И если жизнь пустить назад, Не рухнет небо, не грянет ад; Лишь станет ясно, без обмана: Начало пахнет той же ямой. XXII Вначале — меньше, чем песок. В конце — меньше, чем песок. Меж ними — плоть, болезнь, желанье, Слова, убийства, состраданье. Меж ними — мать, постель, окно, Горячий хлеб, чужое дно, Любовь, что кажется бессмертной, И страх, что делает нас смертным. Меж ними — только краткий свет, Который гаснет или нет, Но всё равно назад не спросит, Зачем горел и что приносит. И нет различья, как смотреть: От колыбели или в смерть, От гроба или от зачатья — Везде одно и то же платье. Материя молчит. Она Не знает слова «глубина». Не знает «сын», «старик», «могила». Она была. Она остыла. XXIII И потому последний суд Не там, где трубы запоют; Не там, где ангелы из меди Взойдут над прахом на рассвете. Он здесь: в спокойной простоте, В земной, безжалостной черте, Где кость и плод, конец с началом Лежат под общим покрывалом. Жизнь — это краткий поворот Материи у чёрных вод; Она на миг берёт обличье, Чтоб снова пасть в своё безличье. Мы смотрим вперёд — там гроб. Мы смотрим назад — там утроб Безмолвный сумрак, тёплый, тесный, Такой же тёмный, так же честный. И если честно досмотреть, Не отличается смерть От той пустоты до рожденья, Где не было ни снов, ни мненья. XXIV Так прах на прахе пишет круг. Так плоть выходит из разлук. Так сердце бьётся, убывая, Свою кончину возвращая. Так гроб раскрыт. Так гроб закрыт. Так младенец молча спит. Так кости ждут своей одежды. Так ноль смеётся над надеждой. И если кто-нибудь спросил: «Где смысл? Где знак? Где мера сил?» — Ответ был бы суров и беден: «Ты был промежутком. И ты смертен». Но в этом нет ни злобы, ни суда, Ни чёрной песни без труда; Лишь правда, голая и злая, Как кость, из глины вырастая. Конец — начало, если вспять. Начало — смерть, если понять. И жизнь, что спорила с землею, Была лишь складкою одною.