Под замком Герцога

Ризли замер, пораженный мертвенным холодом в голосе Лини. Вина, острая и тяжелая, как кандалы, которые он сам когда-то надел на иллюзиониста, сдавила ему грудь. Он медленно потянулся к Лини, пытаясь коснуться его плеча, чтобы развернуть к себе, чтобы согреть, чтобы как-то стереть следы этой кошмарной ночи. — Лини, я... я не должен был. Пожалуйста, посмотри на меня, — его голос дрожал от непривычного смирения. — Я сошел с ума от твоих слов. Я принесу тебе мазь, я прикажу приготовить всё, что ты любишь... Я верну тебе те карты, я открою сейф. Только не молчи так. Он попытался мягко обнять Лини, привлекая его к себе, но как только его руки коснулись кожи юноши, Лини взорвался. С быстротой молнии, на которую способны только руки фокусника, Лини развернулся. Раздался резкий, сухой хлопок. Пощечина была такой силы, что голова Ризли мотнулась в сторону, а на его щеке мгновенно вспыхнул багровый след от ладони. — Не смей! — закричал Лини, отползая от Ризли. — Не смей касаться меня своими грязными руками! Ты думаешь, пара карт и тарелка еды сотрут то, что ты сделал?! Он вцепился в одеяло, прикрывая свою наготу, и его глаза сверкали такой первобытной яростью, что Ризли невольно отшатнулся. — Ты хотел тишины?! Ты хотел послушания?! Получай! — Лини сорвался на надрывный крик, его горло саднило, но он не мог остановиться. — Ты чудовище, Ризли! Ты жалок! Ты настолько слаб, что можешь чувствовать себя мужчиной, только когда связываешь того, кто меньше тебя в два раза! Тебе нужна мазь? Намажь себе совесть, если она у тебя осталась! Он схватил подушку и с силой швырнул её в Герцога, а затем начал бить кулаками по матрасу, заходясь в рыданиях и крике одновременно. — Убирайся! Убирайся из этой комнаты! Я видеть тебя не могу! Каждый твой вдох рядом со мной — это пытка! Ты убил во мне всё живое, ты сжег мои письма, ты заткнул мне рот... А теперь ты хочешь «искупить»?! Да я скорее сгнию в самой темной камере твоей ямы, чем позволю тебе еще раз на меня так посмотреть! Ризли сидел неподвижно, принимая этот поток ненависти. Его щека горела, но боль в груди была куда сильнее. Он видел, как Лини содрогается от рыданий, как его тело покрыто синяками от его же хватки, и понимал: он не просто сломал его. Он заставил Лини ненавидеть само его существование. — Лини... — попытался вставить он, но юноша лишь сильнее закричал, закрывая уши руками. — Уходи! Слышишь?! Пошел вон! Закрой дверь и забудь, что я здесь есть! Ты хотел, чтобы я был твоей вещью — так радуйся, вещи не прощают! Ризли медленно поднялся с кровати. Его фигура, массивная и темная на фоне светлеющего окна, снова стала напоминать ту самую несокрушимую скалу, о которую Лини разбился в первую ночь. Смирение в его глазах мгновенно испарилось, сменившись ледяным, давящим холодом. След от пощечины на его щеке налился багровым, подчеркивая опасную бледность остального лица. Он не стал кричать в ответ. Он просто посмотрел на Лини сверху вниз — тяжело, неподвижно, так, что у юноши перехватило дыхание на середине очередного выкрика. — Хватит, — голос Ризли прозвучал низко, почти вкрадчиво, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом шторме. — Я попытался проявить мягкость. Я признал, что зашел далеко. Но не путай моё терпение со слабостью, Лини. Он сделал медленный шаг к кровати, и Лини невольно замолк, вжимаясь в изголовье и натягивая одеяло до самого подбородка. — Если ты сейчас же не успокоишься, — Ризли наклонился над ним, и его тень полностью накрыла содрогающегося юношу, — будет намного хуже. Твоя истерика ничего не изменит. Ты можешь биться, можешь кричать, можешь ненавидеть меня каждой клеткой своего тела, но ты останешься здесь. Герцог протянул руку и железной хваткой перехватил запястье Лини, которое тот вскинул для защиты. — Ты хочешь обратно в камеру? Хочешь узнать, что такое настоящая «яма», где нет ни шелка, ни горячей воды, ни моих рук, которые тебя греют? Я могу это устроить. Прямо сейчас. Один мой звонок — и тебя утащат туда, где ты будешь молить о том, чтобы снова оказаться в этой спальне. Ризли сжал его руку чуть сильнее, заставляя Лини поморщиться. — Выбирай: или ты затихаешь и ложишься, или эта ночь покажется тебе невинной прогулкой по сравнению с тем, что я сделаю дальше. Я не позволю тебе превращать мой дом в цирк. Понял меня? Лини замер, глядя в его пустые, стальные глаза. Гнев внутри него всё еще кипел, но первобытный ужас перед абсолютной властью этого человека снова взял верх. Он прерывисто вдохнул, давясь остатками рыданий, и медленно, покорно опустил голову. — Понял... — едва слышно прошептал он, обмякая в руках Ризли. Ризли молча отпустил руку лини. Начиная одеваться. Ризли молча закончил одеваться, затянул ремни на перчатках и, даже не взглянув на Лини, вышел из спальни. Щелчок замка в кабинете эхом отозвался в тишине. Герцог ушел на нижние ярусы, уверенный, что его пленник слишком раздавлен, чтобы пошевелиться. Прошел час. Лини лежал на полу, уставившись в пустоту, пока не услышал, как дверь кабинета снова открылась. Он сжался, ожидая возвращения своего мучителя, но шаги были легкими и мелкими. В спальню осторожно заглянула Сиджвин. Она знала, что Ризли ушел по делам, и решила воспользоваться моментом, чтобы оставить на его столе срочные медицинские отчеты, которые Седэн требовала еще вчера. Она думала, что в покоях никого нет. Когда она увидела Лини — полураздетого, с багровыми следами на запястьях и опухшим от слез лицом — папка с документами выпала из её рук, рассыпав листы по ковру. — Лини?! — её голос сорвался на испуганный писк. — Но ты... ты же должен быть в госпитале на поверхности! Что ты здесь делаешь в таком виде? Лини вскинул голову. Увидев Сиджвин, он словно очнулся от кошмара. Он сорвался с места, не обращая внимания на боль в теле, и буквально подлетел к ней. Он рухнул перед мелюзиной на колени, судорожно вцепившись пальцами в её фартук, и его голос сорвался на отчаянный, захлебывающийся крик. — Сиджвин! Помоги! Умоляю, забири меня отсюда! — он прижался лбом к её рукам, содрогаясь в рыданиях. — Он лгал... он запер меня здесь! Он сжёг мои письма, он не дает мне дышать! Сиджвин, пожалуйста, спрячь меня, пока он не вернулся! Сиджвин стояла как вкопанная, её маленькое лицо побледнело. Она видела следы от пут на его руках и понимала: всё, что говорил Ризли о «спасении фокусника», было чудовищным обманом. — О боже... Лини... — она дрожащими руками обняла его голову. — Я не знала... Никто не знал, что ты здесь! Он сказал, что отправил тебя к «Отцу»... Она в ужасе огляделась на дверь, понимая, что Ризли может вернуться через час или раньше. — Вставай, Лини! — прошептала она, её голос звенел от решимости. — Быстрее, нам нужно уходить, пока коридор пуст! Я выведу тебя через медицинский блок! Сиджвин, понимая, что времени почти нет, быстро сбросила оставшиеся документы на край стола, даже не заботясь о порядке. Она видела, как сильно дрожит Лини, и знала: если они промедлят хоть минуту, дверь закроется навсегда. — Быстрее! Накинь что-нибудь! — шепотом скомандовала она. Лини, задыхаясь от паники, схватил первый попавшийся под руку предмет — тяжелый меховой плащ Ризли, висевший на спинке кресла. Он накинул его прямо на плечи, кутаясь в огромную ткань, которая пахла его тюремщиком, и это вызвало у него новый приступ дрожи. Но страх перед Ризли был сильнее отвращения. — Идем... только не шуми, — Сиджвин схватила его за ледяную ладонь и потянула за собой. Они проскользнули через кабинет и вышли в пустой коридор. Сердце Лини колотилось так сильно, что ему казалось, его слышно на всю крепость. Сиджвин уверенно вела его по служебным переходам, которыми пользовались только медики, стараясь обходить посты охраны. Огромный плащ волочился за Лини, скрывая его босые ноги и следы на запястьях. — Почти пришли... Через медпункт есть выход к техническим трубам, — подбадривала она его. Они вошли в стерильную тишину медицинского блока. В воздухе пахло антисептиками и травами. Сиджвин уже потянулась к заветной двери в дальнем конце зала, как вдруг тяжелые двойные двери главного входа в медпункт с грохотом распахнулись. Лини замер, похолодев. В проеме стоял Ризли. Он зашел сюда, чтобы лично забрать мазь для Лини, о которой думал всё это время. Его взгляд, сначала спокойный, мгновенно превратился в ледяной огонь, когда он увидел Сиджвин, сжимающую руку человека, закутанного в его собственный плащ. — Сиджвин? — голос Ризли прозвучал низко и опасно, как рокот приближающегося обвала. — Что здесь происходит? И почему мой «помощник» покинул свои покои без моего разрешения? Ризли сделал шаг вперед, и Лини невольно вскрикнул, прячась за маленькую фигурку мелюзины. Сиджвин мгновенно среагировала на угрозу. Она не отступила, а наоборот — сделала шаг вперед, закрывая собой дрожащего Лини. С невероятной для мелюзины решительностью она выхватила свой транквилизаторный пистолет и направила его прямо в грудь Герцогу. — Ни шагу дальше, Ваше Светлость! — ее голос, обычно добрый и звонкий, сейчас был твердым, как металл. — Я требую объяснений! Что Лини делает в вашей спальне в таком состоянии? Почему у него на руках следы от кандалов, а вы лгали мне, что он на поверхности? Что всё это значит?! Ризли остановился. Его лицо исказилось от ярости, а взгляд стал ледяным. Он медленно перевел взор с пистолета на Сиджвин, и в его глазах вспыхнуло опасное предупреждение. — Сиджвин, опусти оружие, — процедил он сквозь зубы. — Ты переходишь границы. То, что происходит в моих личных покоях и как я содержу своих... особых гостей, — это не твое дело. Это государственная тайна крепости. Уйди с дороги и отдай мне его. — Как раз таки это моё дело! — выкрикнула Сиджвин, не опуская пистолета. Ее рука не дрожала. — Моя обязанность как старшей медсестры — заботиться о здоровье и безопасности каждого, кто находится в этих стенах, будь то охранник или заключенный! Я вижу перед собой пациента со следами физического и психологического насилия. И как врач, я официально отстраняю вас от общения с ним до выяснения обстоятельств! Лини, закутанный в огромный плащ, судорожно вцепился в плечо Сиджвин, пряча лицо. Он никогда не видел ее такой смелой. — Ты идешь против своего Герцога ради преступника? — Ризли сделал еще один шаг, игнорируя наведенное оружие. — Ты понимаешь, что это измена? — Я иду против тирана ради жизни! — отрезала Сиджвин. — Лини, заходи за ширму, быстро! Ризли замер, когда дуло пистолета Сиджвин уткнулось ему в грудь. Он не выглядел напуганным — скорее, глубоко оскорбленным. Его лицо превратилось в неподвижную маску, а голос стал тихим и пугающе вкрадчивым, словно он читал лекцию нерадивому ученику. — Сиджвин, ты сама понимаешь, что сейчас делаешь? — начал он, и в его интонациях послышалась та самая тяжелая, отеческая забота, которой он обычно добивался подчинения. — Ты работаешь со мной долгие годы. Ты видела, на какие жертвы я шел ради этой Крепости. Ты видела, как я наводил порядок там, где был хаос. Он сделал медленный, почти незаметный шаг, не сводя с нее глаз. — Неужели ты думаешь, что я — тот, кто защищает всех вас от безумия внешнего мира — причинил бы вред кому-то просто так? Ты знаешь, кто такой Лини. Он иллюзионист, мастер лжи, шпион Дома Очага. Всё, что ты видишь сейчас — его дрожь, его слезы, его синяки — это может быть частью его очередного представления. Он манипулирует твоей добротой, Сиджвин. Он хочет использовать тебя, чтобы сбежать и принести войну в наш дом. Ризли бросил на Лини короткий, испепеляющий взгляд. — Ты предаешь нашу дружбу и верность Крепости ради человека, чья работа — обманывать. Опусти пистолет. Вспомни, кто построил этот медпункт для тебя. Вспомни, кому ты присягала на верность. Если ты выстрелишь, ты не просто ранишь меня — ты разрушишь всё, что мы создавали вместе. Ты действительно готова стать соучастницей преступника? Лини почувствовал, как рука Сиджвин на мгновение дрогнула. Психологическое давление Ризли было колоссальным — он бил в самое больное, в её преданность и веру в него как в справедливого лидера. — Он... он не лжет о своей боли, Ваше Светлость, — прошептала Сиджвин, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Сиджвин медленно опустила пистолет, чувствуя, как тяжесть слов Ризли и его авторитет придавили её решимость. Она не могла до конца поверить, что человек, которого она уважала годами, способен на такую жестокость, но вид изломанного Лини не давал ей покоя. — Хорошо, Ваше Светлость... — тихо произнесла она, убирая оружие. — Но я не позволю вам увести его, пока не осмотрю. Как медик, я обязана зафиксировать состояние пациента. Это не обсуждается. Ризли выпрямился, его плечи расправились. Он победил в этой дуэли воли, но на его лице не было радости — только холодное, гордое торжество. Он бросил на Лини ледяной взгляд, в котором читалось обещание продолжить разговор позже. — Делай свою работу, Сиджвин, — бросил он, разворачиваясь к выходу. Его плащ тяжело взметнулся за спиной. — Но помни: всё, что ты здесь увидела и услышала, должно остаться в этих стенах. Если хоть одно слово выйдет за пределы медпункта — ты знаешь последствия. Держи язык за зубами ради блага Крепости. Когда тяжелые двери за Герцогом захлопнулись, Сиджвин тут же подбежала к Лини, который едва держался на ногах, кутаясь в огромный плащ. Она помогла ему сесть на кушетку и начала осторожно осматривать его запястья и ссадины. Её пальцы дрожали, когда она видела настоящие, глубокие следы от пут. Это не было «представлением» — кожа была содрана до крови, а в глазах юноши застыла такая апатия, которую невозможно сыграть. — Лини, слушай меня, — прошептала она, прикладывая холодный компресс к его руке. — Он думает, что запугал меня, но он ошибается. Если я увижу, что эти раны будут появляться снова... если это безумие продолжится, я немедленно найду способ связаться с Невиллетом или отправлю весть на поверхность. Она подняла на него серьезный взгляд своих больших глаз: — Я не оставлю тебя одного в этой беде, чего бы мне это ни стоило. Потерпи еще немного, я обработаю раны. Сиджвин осторожно приподняла рукава огромного плаща, и когда свет медицинских ламп упал на запястья Лини, она едва сдержала крик. Глубокие, багровые борозды от туго затянутых ремней, синяки от пальцев и свежие ссадины на бледной коже выглядели ужасающе. Это не был «спектакль» — это были следы истязания. Лини почувствовал холод антисептика, и это окончательно сломило его. Он поднял на мелюзину взгляд, в котором не осталось ничего, кроме смертной тоски. — Сиджвин... я так боюсь его, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Каждую секунду, когда он рядом, я жду, что он уничтожит меня окончательно. Он уже сжег мою душу... Он судорожно вцепился в её ладонь, и горячие слезы закапали на стерильную салфетку. — Пообещай мне одну вещь. Только одну. Если я... если я не выдержу и умру здесь, в этой Крепости... пожалуйста, найди способ передать Дому Очага. Скажи Линнет и Фремине, что я никогда их не предавал. Скажи, что я любил их до самого последнего вздоха, даже когда врал в лицо. Пусть они не ненавидят меня... Лини уткнулся лицом в ладони, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Его плечи, острые и беззащитные, мелко подрагивали под тяжестью плаща Герцога. Сиджвин замерла. Внутри её маленького существа, созданного для милосердия и помощи, что-то болезненно перевернулось. Мелюзины воспринимают мир иначе, им чужда человеческая ярость или слепая злоба, но сейчас, глядя на разрушенного Лини, Сиджвин почувствовала нечто пугающее и новое. Это была холодная, темная ненависть к Ризли. Она не могла испытывать её так, как люди, но это чувство жгло её изнутри, заставляя осознать: человек, которого она считала своим другом и героем, превратился в монстра. Её пальцы сжались на бинтах с такой силой, что костяшки побелели. Она посмотрела на дверь, за которой скрылся Герцог, и в её больших глазах больше не было доброты — только решимость остановить это безумие любой ценой. Сиджвин закончила обрабатывать запястья Лини, бережно закрепив последние бинты. Она подняла на него взгляд, и в нём больше не было того детского простодушия, к которому привыкла вся Крепость. — Лини, послушай меня внимательно, — её голос звучал не по-мелюзински твёрдо. — Я зафиксирую все твои раны в медицинском журнале, к которому у Герцога нет прямого доступа. Если он тронет тебя ещё хоть раз... если я увижу хотя бы одну новую царапину или след от пут, я не буду ждать. Она крепко сжала его ладонь, передавая ему свою решимость. — Я лично отправлюсь в Кур-де-Фонтейн и подам официальную жалобу верховному судье Невиллету. Я предоставлю ему все доказательства и добьюсь того, чтобы твоё дело было пересмотрено под его личным контролем. Даже Герцог не сможет спорить с решением Дворца Мермония. Лини смотрел на неё, не веря своим ушам. Сиджвин, которая всегда была предана Ризли, была готова пойти на открытый конфликт с ним ради его спасения. — Теперь иди, — она помогла ему запахнуть огромный плащ. — И не бойся. Он знает, что я видела правду, и он знает, что я не буду молчать. Это твоя защита. ... Когда Лини вернулся в покои, Ризли сидел за столом, тяжело подперев голову рукой. Он даже не поднял взгляда, когда юноша прошёл мимо него к кровати, но в воздухе висело гнетущее осознание: правила игры изменились. Ризли больше не был единственным, кто владел тайной этой комнаты. Лини медленно опустился на край кровати, стараясь не тревожить перебинтованные запястья. Тяжелый мех плаща Ризли всё еще давил на плечи, напоминая о том, что, несмотря на защиту Сиджвин, он всё еще находится в логове зверя. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, которую нарушал лишь мерный гул подводных механизмов. Ризли не оборачивался. Он продолжал сидеть за своим столом, и его широкая спина казалась Лини непреодолимой стеной. Прошло несколько минут, прежде чем Герцог наконец нарушил молчание. Его голос был непривычно тихим, лишенным недавней ярости, но полным холодного, непоколебимого авторитета. — Лини. Встань и подойди ко мне. Лини вздрогнул. Страх, который на мгновение отступил в медпункте, ледяной волной захлестнул его снова. Он посмотрел на закрытую дверь, вспоминая слова Сиджвин о Невиллете, но понимал — прямо сейчас судья далеко, а Ризли здесь. Юноша медленно поднялся. Каждое движение давалось ему с трудом, ноги казались ватными. Он сделал несколько шагов и остановился в паре метров от стола, плотнее кутаясь в плащ, словно в броню. — Ближе, — отрезал Ризли, на этот раз чуть громче. Лини подошел почти вплотную. Ризли медленно развернулся в кресле. Его лицо было бледным, а на щеке всё еще алел след от пощечины и царапины. Он долго вглядывался в лицо Лини, изучая каждую черточку, пока не остановил взгляд на свежих белых бинтах, выглядывающих из-под меха. — Сиджвин смелая девочка, — прошептал Ризли, и в его глазах промелькнула опасная искра. — Она думает, что бумагами из Дворца Мермония можно удержать то, что принадлежит мне. Но она забывает одну вещь: Невиллет не живет в этой крепости. А я — живу. Он протянул руку и, не дожидаясь согласия, властно обхватил Лини за талию, притягивая его ближе к своим коленям. — Ты думаешь, её угроза дала тебе свободу? — Ризли поднял на него тяжелый взгляд. — Нет, Лини. Она лишь сделала твою клетку еще более закрытой для посторонних глаз. Лини резко дернулся назад, вырываясь из хватки Ризли. Огромный плащ соскользнул с одного плеча, обнажая свежие бинты, которые белели в полумраке кабинета как клеймо. Он отступил на два шага, тяжело дыша, и вскинул подбородок. В его глазах больше не было слепой паники — только ледяное, кристально чистое осознание своего положения. — Не трогай меня, — его голос прозвучал удивительно ровно, хотя пальцы всё еще мелко дрожали. — Ты ведь этого хотел, верно? Чтобы я признал очевидное. Лини обвел рукой комнату, полную роскошных вещей, которые стали его декорациями. — Хорошо. Я признаю. Я — твоя вещь, Ризли. Твой трофей, твой «живой экспонат», твоё личное сведение счетов с миром. Ты купил меня страхом, запер стенами и выжег моё прошлое. Я принадлежу тебе так же, как этот стол или твое кресло. Он сделал еще шаг назад, и в его взгляде вспыхнула гордость, которую не смогли сломить даже ремни. — Но запомни одну вещь, Герцог: даже у вещей есть предел прочности. Есть вещи хрупкие, которые разбиваются в пыль, если их сжимать слишком сильно. И тогда у тебя не останется ничего, кроме осколков, о которые ты сам же порежешь руки. Лини коснулся перебинтованного запястья, глядя Ризли прямо в глаза. — Я вещь, но не та, с которой можно обращаться так, как ты делал этой ночью. Если ты продолжишь меня ломать, ты получишь не преданную тень, а пустую оболочку. Ты будешь целовать труп, Ризли. И никакая роскошь не скроет запаха того, что ты сам же и убил. Сиджвин видела правду. И если ты не хочешь, чтобы весь Фонтейн узнал, что Герцог Меропид — обычный садист, не способный удержать любовь без кандалов... ты больше не посмеешь связать меня. Ризли замер, его пальцы впились в подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. Слова Лини били точнее, чем любой пистолет. — Ты закончил? — глухо спросил Ризли, и в его голосе послышалось странное, пугающее напряжение. Ризли медленно поднялся, и тень его огромной фигуры накрыла Лини. Он выглядел так, будто его только что ударили в самое сердце, но он всё еще пытался сохранить лицо правителя. — Ты не понимаешь... — глухо начал он, делая шаг к юноше. — Всё, что я делал — эти стены, эта ложь, даже эта ночь — это было лишь для того, чтобы защитить тебя. На поверхности тебя бы использовали, Лини. Арлекино превратила бы тебя в расходный материал. А здесь... здесь ты в безопасности. Я просто хотел быть уверен, что ты никуда не исчезнешь. Я защищал то, что мне дорого! Лини горько рассмеялся, и этот смех разрезал тишину, как бритва. Он не отступил, напротив — сделал шаг навстречу, глядя Герцогу прямо в глаза. — Защищал? — Лини вскинул перебинтованные руки. — Посмотри на эти «факты», Ризли! Ты называешь защитой то, что Сиджвин приняла за пытки? Ты говоришь, что оберегаешь меня, но от кого? На поверхности у меня была семья, которая меня любила, и свобода, которую ты у меня украл. Единственный, от кого мне сейчас по-настоящему нужна защита — это ты сам! Он ткнул пальцем в грудь Герцога, прямо в его расшитый мундир. — Ты говоришь, что Арлекино использовала бы меня? Возможно. Но она никогда не сжигала мои письма. Она никогда не затыкала мне рот шелком, чтобы я не мог кричать от боли. Ты не «защищаешь» меня, Ризли. Ты просто патологически боишься, что кто-то окажется сильнее твоего контроля. Ты превратил любовь в тюремный срок, а заботу — в кандалы. Факт в том, что ты не спаситель. Ты — просто эгоист, который не умеет любить, не уничтожая объект своей любви. И если это твоя «защита», то я лучше сдамся жандармам прямо сейчас! Ризли замер, его лицо побледнело, а кулаки судорожно сжались. Каждое слово Лини вскрывало его истинные мотивы, обнажая правду, которую он сам себе боялся признать. Гордость Ризли, вскормленная годами абсолютной власти в самой суровой тюрьме Тейвата, не могла вынести такого сокрушительного разоблачения. Слова Лини были слишком правдивы, слишком точны — они срывали с Герцога маску благородного защитника, обнажая его темную, одержимую суть. И вместо того чтобы раскаяться, Ризли ощетинился. Он резко сократил расстояние между ними, нависая над Лини всей своей мощью. В его глазах вспыхнул холодный, беспощадный огонь. — Достаточно! — рявкнул он, и его голос ударил по нервам Лини, как хлыст. — Ты можешь сколько угодно упражняться в красноречии, Лини, но факты здесь устанавливаю я. Ты говоришь о контроле? Да, я контролирую всё в этой крепости, включая твою жизнь. И если цена твоей «безопасности» — твой страх передо мной, то пусть будет так. Он властно схватил Лини за плечо, игнорируя то, как юноша попытался вывернуться. Его хватка была железной. — Ты считаешь меня эгоистом? Пусть. Считаешь садистом? Пожалуйста. Но ты останешься здесь. Твоя «правда» не поможет тебе открыть двери. Твои «факты» не заставят Сиджвин забрать тебя из моих рук, потому что в конечном итоге она подчиняется мне. Ризли рывком развернул Лини в сторону спальни, буквально толкая его вперед. — Иди на кровать. Сейчас же. И если я услышу еще хоть одно слово о том, как тебе было «лучше» на поверхности или в Доме Очага — я заставлю тебя забыть эти слова вместе с самой способностью говорить. Я не буду больше оправдываться. Ты — мой, и ты будешь вести себя так, как подобает тому, кто находится под моим покровительством. Живо! Лини споткнулся, едва не упав, и обернулся, глядя на Ризли с нескрываемым отвращением. Лини не стал больше спорить. Он лишь коротко, с нескрываемым презрением фыркнул, глядя Ризли прямо в глаза, и, резко развернувшись, направился в спальню. Каждое его движение выражало протест, но он послушно лег на кровать, демонстративно отвернувшись к стене и натянув одеяло до самых плеч. В тишине комнаты его голос, глухой и полный яда, прозвучал отчетливо: — Ты действительно думаешь, что победил, Ризли? — он горько усмехнулся в подушку. — Ты ведь просто больной. Ты настолько жалок в своей одержимости, что тебе приходится ломать людей, чтобы они просто находились с тобой в одной комнате. Ты не Герцог, ты — обычный надзиратель, который боится собственной тени. Лини зажмурился, чувствуя, как внутри всё горит от несправедливости. — Ты плохой человек. И как бы ты ни украшал эту камеру шелком, ты остаешься тем, кто получает удовольствие от чужой боли. Ты можешь держать меня здесь вечно, но ты никогда не получишь того, что хотел. Ты получишь только ненависть. Каждое утро ты будешь видеть в моих глазах своё собственное уродство. Наслаждайся своей властью над пустотой, «Ваше Герцогство». Ризли стоял в дверном проеме, и его кулаки сжимались так, что кожа на костяшках побелела. Слова Лини жалили больнее любых ударов, потому что в глубине души он знал: юноша бьет в самую суть его страхов. — Спи, Лини, — отрезал Ризли, стараясь сохранить холодный тон, хотя в его голосе уже слышалась опасная дрожь. — Твои слова меня не задевают. ... Слова Лини, пропитанные ядом и правдой, затихли, оставив после себя лишь звон в ушах. Он лежал, свернувшись в тугой комок под тяжелым одеялом, и чувствовал, как гнев внутри него медленно выгорает, оставляя после себя лишь серую, липкую тоску. Его плечи мелко дрожали — не от страха, а от осознания того, в какой глубокий тупик он себя загнал. Он действительно был вещью, и эта мысль мешала ему дышать. Лини долго ворочался, пытаясь найти положение, в котором израненные запястья ныли бы меньше. Сон не шел. Перед глазами стояли то холодный блеск глаз Ризли, то перепуганное лицо Сиджвин, то пепел в камине. Каждое воспоминание ранило, заставляя его судорожно вздыхать в темноту. Он чувствовал себя абсолютно одиноким, запертым в этом подводном склепе с человеком, которого он одновременно ненавидел и от которого теперь полностью зависел. Прошло около часа. Лини почти провалился в тяжелую, лихорадочную дрему, когда матрас позади него мягко прогнулся под значительным весом. Ризли лег в постель. Он не стал зажигать свет и не произнес ни слова. От него всё еще исходил холод кабинета и едва уловимый запах металла. Герцог замер на краю, не решаясь коснуться юноши после всего сказанного, но его присутствие заполняло собой всё пространство комнаты. Лини весь напрягся, затаив дыхание. Он ждал новой вспышки гнева или грубости, но Ризли просто лежал рядом, тяжело и мерно дыша. В этой тишине Лини вдруг остро почувствовал, насколько они оба надломлены: один — своей одержимостью, другой — своим пленом. Медленно, почти неохотно, Ризли сократил расстояние. Его рука осторожно, словно он боялся, что Лини сейчас закричит или ударит его, легла на талию юноши поверх одеяла. Он не стал притягивать его к себе силой, просто оставил ладонь там, обозначая свое присутствие и право собственности, которое он не собирался отдавать. Лини не шевельнулся. Он не оттолкнул руку, но и не придвинулся ближе. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как тепло Ризли начинает медленно просачиваться сквозь ткань. От этого тепла по лицу Лини снова потекла одинокая слеза, исчезая в подушке. Он засыпал с горьким осознанием: как бы сильно он ни кричал о ненависти, сейчас это тепло было единственным, что удерживало его в реальности.