Однако, пожалуйста, спасите меня

На следующее утро Санеми проснулся от того, что тишина в доме перестала быть "мертвой". Она наполнилась мелкими, почти невесомыми звуками: осторожным шарканьем босых ног по татами и едва слышным стуком керамики на кухне.На кухне не просто "позвякивало" - там вовсю шкварчала сковорода, и запах жареного мяса пробивался даже сквозь закрытые сёдзи. Лихорадка ушла, оставив после себя противную липкую слабость и зверский голод. Он резко сел, и в глазах на мгновение потемнело. Рука отозвалась тупой, пульсирующей болью, но это была уже не та жгучая агония, что накануне. Откинув одеяло, Санеми осмотрел повязку: она была чистой, а отек вокруг раны заметно спал. Девчонка действительно знала, что делает. Когда он, накинув хаори на плечи, вышел на веранду, у ворот его уже ждали. Двое из корпуса замерли в глубоком поклоне, уткнув взгляды в землю - работать на Столпа Ветра было сомнительным удовольствием, и они старались лишний раз не дышать в его сторону. У их ног стояли две лакированные коробки. - Шинадзугава-сама... вот, - пискнул один, указывая на лакированные ящики. - Как заказывали: хлопок поплотнее, чтоб не сразу износила, и пара сменных таби. Санеми не удостоил их даже словом. Он лишь коротко, раздраженно дернул подбородком, указывая на выход. Стоило воротам захлопнуться, как он почувствовал на себе взгляд. Кохана стояла в дверях кухни, вытирая руки о несвежий передник, оставшийся от прежних хозяев. В углу рта у неё застряла крошка, а на щеке красовалось пятно сажи. - Чего вылупилась? - Санеми поддел коробку ногой, подталкивая её к девочке. — Это тебе. Нечего в моих обносках путаться, споткнешься еще и шею свернешь. Живо меряй, пока мясо не сгорело. Кохана затащила коробку в комнату, и Санеми услышал, как зашуршала оберточная бумага. Он специально велел "скрытым" не брать ничего вычурного - только практичный хлопок и качественную шерсть, но при этом выбрал цвета. Через десять минут она вышла. Новое кимоно цвета молодой хвои сидело на ней чуть на вырост, но пояс был затянут туго и аккуратно. В волосах больше не было сора, а новые сандалии не хлябали при каждом шаге. Она выглядела... правильно. Не как спасенная жертва, а как живой человек, у которого появилось место в этом мире. Кохана подошла к нему, когда он уже сидел на ступенях, проверяя состояние своего меча. Она не просто поклонилась - она застыла в глубоком почтении, почти касаясь лбом дерева. - Спасибо, Санеми-сан. Ткань такая... теплая. Я никогда не носила ничего подобного. Санеми мельком взглянул на неё. Видеть её такой - чистой и в нормальной одежде - было странно. Это делало его дом менее похожим на казарму. - Теплая - значит, не замерзнешь и не заболеешь, - отрезал он, возвращаясь к чистке гарды. - Меньше хлопот мне будет. В коробках, помимо плотного повседневного хлопка, обнаружилось несколько смен таби и даже теплый шерстяной хаори на случай холодных горных ночей. Санеми лично проверил подошву новых сандалий - не скользит ли. Весь день он провел на веранде, демонстративно игнорируя девочку, но Кохана видела, как его взгляд то и дело возвращается к её новому, аккуратному облику. Сумерки окутали поместье, превращая углы в глубокие ниши, полные теней. Кохана возилась у плиты, стараясь не шуметь. На сковороде шкварчала макрель, отдавая сок и мешаясь с терпким ароматом имбиря. Санеми сидел в паре метров, на веранде. Он методично протирал клинок масляной ветошью. В тишине был слышен только шорох ткани о сталь и тихое бурчание его голодного желудка, которое он старательно игнорировал. Эту хрупкую бытовую тишину не просто нарушили - её разорвали в клочья. Тяжелый, бесцеремонный звон металла и камней ударил по ушам раньше, чем гость открыл рот. - Шинадзугава! - Громовой бас Узуя заставил Кохану вздрогнуть и выпустить палочки из рук. - Слышал, ты тут развел семейный уют! Но почему в такой дыре? Где размах?! Где блеск?! Санеми не вскинулся. Он медленно, с каким-то пугающим спокойствием отложил ветошь. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. - Узуй... - голос Санеми был тихим, похожим на рокот перед обвалом. - Если ты сейчас же не уберешь свою сверкающую задницу с моего забора, я вырву твои колокольчики вместе с ушами. - Ха! Всё такой же радушный хозяин! - Тенген спрыгнул во двор. Громоздкий, увешанный камнями, он приземлился на камни с кошачьей легкостью. Он не стал ждать приглашения. В два широких, наглых шага Узуй пересек веранду и заглянул внутрь. Его взгляд моментально зацепился за фигурку у плиты. - О-о, а это что за блестящее создание? - проорал он, поправляя свои сверкающие повязки. Прежде чем Санеми успел подняться, Тенген уже был на кухне. Он не церемонился. Схватив Кохану за плечо, он рывком развернул её к себе. Девочка охнула, едва не задев горячую плиту. Тяжелая ладонь Узуя, пахнущая порохом и дорогими маслами, легла ей на голову, беспардонно приминая волосы. Он обхватил её лицо пальцами, грубо задирая подбородок вверх, чтобы рассмотреть её в скудном свете ламп. - Тц-тц... Кожа бледная, взгляд затравленный. Санеми, ты её что, в подвале держишь? - Тенген перехватил её за рукав нового кимоно, дернув ткань так сильно, что девочка качнулась. - А это что за дешёвка? Хлопок? В доме Столпа?! Ты одеваешь её как нищенку, Шинадзугава. Никакого стиля, никакой искры. Она выглядит как кусок придорожной пыли! Кохана замерла, боясь пошевелиться. Глаза девочки мгновенно наполнились слезами. Она попыталась вырваться, но хватка Тенгена была железной. Его пальцы сжимали челюсть крепко, почти до боли, а от самого Узуя исходила такая мощная, подавляющая энергия, что дышать становилось трудно. Санеми поднялся. Медленно. Воздух в комнате стал вязким, а пыль на полу начала двигаться по кругу, подгоняемая его невидимой яростью. - Узуй. Убери. От неё. Свои. Поганые. Руки, - каждое слово Санеми выплевывал, словно битое стекло. Он сделал шаг вперед. Его ладонь легла на рукоять ничирин, и сталь хищно звякнула, приоткрываясь из ножен. В глазах Санеми не было "игровой злости" - там была готовность убивать прямо здесь, на собственной кухне. Тенген почувствовал холод стали у своего горла еще до того, как Санеми замахнулся. Он нагло осклабился, медленно разжимая пальцы и отпуская лицо девочки. - Ладно, ладно, не брызгай слюной. Вижу, ты к ней привязался больше, чем хочешь признать, - Узуй картинно вскинул руки, отступая на шаг. - Но вкус у тебя всё равно паршивый. Он вытащил из-за пазухи увесистый кошелек и с глухим звуком бросил его на стол. Металл внутри звякнул тяжело и дорого. - Купи ей нормальный шелк, Шинадзугава. Не позорь наш чин. Тенген исчез так же внезапно, как и появился - одним мощным прыжком на крышу, оставив после себя только запах благовоний и звенящее эхо хохота. Санеми стоял неподвижно, глядя на то место, где только что стоял Узуй. Воздух в комнате всё еще вибрировал от его жажды крови, а запах благовоний Столпа Звука казался здесь, в аскетичном доме Ветра, чем-то тошнотворным и чужеродным. Пальцы на рукояти меча побелели, и сталь с сухим, яростным щелчком вернулась в ножны. Он обернулся к Кохане, готовый выплеснуть остатки гнева на "этого павлина", но слова застряли в горле. Девочка не двигалась. Она всё еще стояла у плиты, прижав ладонь к щеке, где от грубых пальцев Тенгена остались отчетливые красные пятна. Но хуже следов на коже была пустота в её глазах. В них не было страха перед Узуем - там была та самая безнадежность, которую Санеми, как ему казалось, вытравил из неё вчера на рынке. - Кохана, - хрипло позвал он. Она вздрогнула, словно её ударили. Взгляд метнулся к лакированному мешочку с золотом, который лежал на столе как немое доказательство её неполноценности. Оскорбление Узуя попало в самую цель: она снова почувствовала себя грязью, которую "просто переодели", но так и не отмыли от клейма жертвы. Первая слеза сорвалась и упала на свежую ткань кимоно, мгновенно оставив темное пятно. Кохана резко, по-птичьи всхлипнула и, не глядя на Санеми, бросилась вон из кухни. Её шаги, еще утром казавшиеся ему живыми, теперь звучали как паническое бегство. - Стой! Куда ты... - Санеми сделал шаг за ней, но тяжелый хлопок сёдзи в дальнем конце коридора заставил его остановиться. В доме снова воцарилась тишина, но теперь она была "не мертвой", а воспаленной. Санеми стоял посреди кухни, глядя на брошенную лопатку и дымящуюся сковороду. Ужин, который она так старательно готовила, бессмысленно догорал. Он подошел к её комнате, и его поднятая для стука рука бессильно замерла в воздухе. За тонкой бумажной перегородкой не было слышно истерики. Там стояла тишина, прерываемая лишь редкими, короткими вдохами - так плачут те, кто привык, что на их крик никто не приходит. Внутри него всё клокотало: ярость на Узуя смешивалась с горьким, удушливым чувством собственной вины. Он ведь хотел как лучше. Он думал, что новая одежда и еда закроют дыру в её душе, но реальность выбила почву у него из-под ног. Он понял, что не защитил её. Не от меча, а от слов, которые вонзились в неё глубже любого металла. Санеми медленно опустил руку и отошел. Он не умел говорить "всё будет хорошо". В его мире "хорошо" не существовало. Он вернулся на кухню, на негнущихся ногах подошел к плите и молча сдвинул сковороду с огня. Запах гари заполнил комнату, едкий и символичный, как и всё в его жизни. Прошел час. В поместье воцарились глубокие, густые сумерки. Санеми сидел на веранде, глядя на то, как лунный свет окрашивает двор в мертвенно-бледный цвет. Он ненавидел себя за эту беспомощность. Ему хотелось зайти к ней, встряхнуть за плечи, наорать, чтобы она перестала верить всяким идиотам... но он знал, что это не поможет. Наконец, он поднялся. Тяжело, словно на его плечи навалился весь груз прожитых лет.Он снова подошел к её комнате. На этот раз он не стучал и не кричал. Санеми сидел, прислонившись спиной к тонкой бумаге сёдзи. Внутри за дверью было тихо, но эта тишина больше не была колючей. Он прикрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он снова в том старом доме, а за стеной слышится возня его младших. Он сглотнул ком в горле. В его жизни было слишком много крови и слишком мало нежности. - Кохана, - позвал он снова, и его голос прозвучал совсем глухо. - Слышишь меня? За дверью послышался шорох ткани - она пододвинулась ближе к перегородке. - Я не мастер говорить красиво. Узуй... он задел тебя, потому что он идиот. Но я не должен был позволять ему это. Ты ребенок. Тебе не положено такое слушать. Санеми замолчал, глядя на свои ладони. Эти руки убили его мать, Шизу. Эти руки не смогли удержать жизни младших братьев. Он медленно, почти через силу, отвел руку назад и легонько постучал согнутым пальцем по бумаге сёдзи - прямо там, где сидела девочка. - Знаешь... у меня были братья и сестры. Много. Маленькая сестра, она тоже... - он запнулся. - Она тоже любила, когда я просто был рядом. За дверью вдруг раздался щелчок. Сёдзи медленно, на пару сантиметров, отъехали в сторону. В щели показалось заплаканное лицо Коханы. Кончик её носа покраснел, а глаза припухли, но она смотрела на него с такой надеждой, от которой Санеми стало физически больно. Она робко протянула маленькую руку и ухватилась за край его грубого, пахнущего порохом хаори. - Санеми-сан... - прошептала она, и новый всхлип сотряс её плечи. - Мне было так страшно. Санеми почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он неуклюже развернулся, оставаясь сидеть на полу. Его огромная ладонь, покрытая шрамами и старыми мозолями от меча, замерла над её головой. Он действовал так осторожно, будто боялся, что от его прикосновения она рассыплется, как прах. Наконец, он опустил руку ей на макушку. Он не умел гладить ласково - его движения были немного рваными, тяжелыми, но в них было столько подавленного тепла, сколько он не позволял себе со дня смерти матери. Он провел ладонью по её волосам, чувствуя их мягкость. Девочка вдруг подалась вперед и уткнулась лбом в его плечо. Она не обняла его - побоялась его суровости - просто прижалась, ища защиты. Санеми застыл, его сердце колотилось где-то в горле. Он осторожно, почти невесомо, приобнял её одной рукой, накрывая ладонью её спину. Это было секундное мгновение - он просто на мгновение прижал её к себе, давая понять, что он - её стена. - Всё, - выдохнул он, закрывая глаза. - Больше никто не посмеет. Тише. Он почувствовал, как её слезы намочили его хаори. В этот миг Санеми Шинадзугава, Столп Ветра, который клялся ненавидеть всех демонов и быть сталью, понял: он защитит эту девочку так, как не смог защитить свою семью. Санеми сидел на холодном татами, чувствуя, как Кохана постепенно затихает, прижавшись к его плечу. Её дыхание становилось ровным, а пальцы уже не так отчаянно сжимали его хаори. В этой тишине он вдруг вспомнил свои вчерашние мысли. Он неловко кашлянул, нарушая молчание, и чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. Его огромная, грубая ладонь всё еще лежала на её макушке. Когда он снова провел рукой по её волосам, длинная, неровно обстриженная челка упала ей на глаза, почти полностью закрывая обзор. - Совсем заросла, - проворчал он, заправляя непослушную прядь ей за ухо. Его пальцы на мгновение задержались у её виска, кожа там была совсем тонкой. - Челка лезет в глаза, так ты и в тарелку с супом свалишься, и порог не заметишь. Кохана робко подняла на него взгляд, шмыгнув носом. - Завтра пойдем на рынок, - отрезал он, стараясь вернуть голосу привычную жесткость. Он замолчал на секунду, глядя на её заплаканное лицо, и добавил тише: - Купим тебе заколку. Выберешь сама. Какую захочешь - самую красивую найдем, чтобы челка не мешала, чтобы тебе нравилась. Поняла? Санеми почувствовал, как напряжение окончательно покидает её маленькое тело. Кохана больше не вздрагивала, её дыхание стало глубоким и мерным, а голова тяжелой ношей опустилась на его плечо. Она уснула прямо так - измотанная страхом, слезами и этим коротким моментом тепла, которого ей так не хватало. Он замер, боясь пошевелиться. Столп Ветра, способный за секунды выкосить сотню демонов, сейчас чувствовал себя в ловушке. Его рука всё еще неловко покоилась на её затылке, а пальцы касались мягких волос. Санеми смотрел перед собой в пустоту коридора, и в его глазах, обычно полных ярости, плескалась странная, болезненная тишина. "Самую красивую выберешь..." — эхом пронеслось в голове его собственное обещание. Он осторожно, стараясь не разбудить, чуть поправил хаори на её плечах. Санеми понимал, что завтра он снова будет резким, снова будет требовать дисциплины и ворчать на подгоревшую макрель. Но сейчас, в густых сумерках поместья, он просто сидел, позволяя ребенку спать, уткнувшись в его плечо. Прошло немало времени, прежде чем он решился подняться. Он подхватил её на руки - Кохана была почти невесомой, как те самые листья, что гнал по двору его ветер. Перенеся её на футон, Санеми на мгновение задержался, поправляя одеяло. Длинная челка снова упала ей на лицо, и он коротким, почти мимолетным жестом убрал её в сторону. - Спи, - едва слышно произнес он, и в этом тихом слове было больше клятвы, чем в любом докладе штабу. Санеми вышел из комнаты, бесшумно задвинув сёдзи. Узуй со своим золотом и показным блеском перестал для него существовать. Завтра они пойдут на рынок. Он найдет ту самую заколку, которую она захочет - лучшую, что только можно отыскать. Не ради красоты или прихоти а потому, что этому ребенку нужно было знать: за её спиной стоит кто-то, кто не позволит её больше сломать.