Однако, пожалуйста, спасите меня

В доме с гербом Глицинии пахло сушеными травами и старой древесиной, но для десятилетней Коханы этот запах был пропитан страхом. Хозяйка была сурова: любая оплошность - капля пролитого чая или слишком громкий шаг - каралась руганью или тяжелым ударом по рукам. - Кохана, к нам прибыл истребитель, - прошипела женщина, толкая девочку в спину. - Он ранен и зол. Будет здесь, пока не придет в себя. Твоя задача - ухаживать за ним. Если он останется недоволен, сама понимаешь, что с тобой будет. Иди и меняй повязки. Дрожа, девочка прижала к груди таз с водой и пошла по коридору. Раздвинув ширму сёдзи, она замерла. На татами сидел мужчина. Его форма была пропитана кровью, она даже успела накапать на пол. Грудь и руки пересекали уродливые рваные шрамы. Серебристые волосы спутались, а взгляд темно-фиолетовых глаз был таким колючим, что Кохане захотелось немедленно сбежать. Раны явно ныли, и мертвая тишина дома только подливала масла в огонь его раздражения. Увидев в дверях мелкую фигурку с трясущимся тазом в руках, он прищурился. - Долго ты там торчать собралась? - голос прозвучал как хруст ломающихся веток. - Заходи или проваливай. Кохана сделала шаг вперед, запнулась о край кимоно и едва не выплеснула воду на татами. Она тут же зажмурилась, втягивая голову в плечи и ожидая привычного удара - хозяйка наверняка следила за ней из тени коридора. Санеми замер. Этот жест, инстинктивная попытка закрыться от боли, был ему до тошноты знаком. Он видел это в детстве у своих братьев и сестер, когда в дом вваливался пьяный отец. Видел у тех, кто в ужасе молил о пощаде перед смертью. Его бешенство никуда не делось, но теперь оно было направлено не на девчонку, а на тех, кто заставил её так шугаться каждой тени. - Эй, - позвал он чуть тише, но в голосе всё равно слышался рык. - Под ноги смотри. Кимоно изгваздаешь. Она вскинула голову и робко подошла ближе. Санеми прищурился, разглядывая девчонку. Она была совсем крохотной, кожа да кости. Больше всего в её облике поражал цвет: у Коханы были тёмно-фиолетовые волосы, которые мягкими, спутанными волнами спадали на плечи. Это не был кричащий цвет - скорее глубокий, приглушённый оттенок лесной фиалки, который в тенях комнаты казался почти чёрным, но стоило ей качнуть головой, как на прядях проступал нежный сиреневый отлив. Из-под длинной чёлки на него смотрели огромные фиолетовые глаза. Они были того же цвета, что и волосы, но чуть светлее, напоминая затянутое дымкой небо в сумерках. В них не было жизни или детского задора - только тихая, прозрачная печаль. На фоне её мертвенно-бледной, фарфоровой кожи этот фиолетовый цвет казался чем-то неземным, хрупким и болезненным. Кохана выглядела как цветок, который вырос в глубокой тени и никогда не видел солнца. Когда её пальцы коснулись его горячей от лихорадки кожи, Санеми заметил на её запястьях свежие синяки, а на ладонях грубые мозоли. Откуда у такого ребенка такие убитые руки? Шинадзугава стиснул зубы так, что заиграли желваки. Он ненавидел демонов, но людей, которые вели себя хуже тварей, он ненавидел едва ли не сильнее.       Кохана дрожащими руками окунула чистую ткань в воду. Она старалась не смотреть на рваную рану на его плече, но пальцы всё равно подвели - она слишком резко прижала холодный компресс к воспаленной коже. Санеми дернулся и глухо рыкнул. Девочка тут же отпрянула, едва не перевернув таз, и замерла в глубоком поклоне, почти касаясь лбом пола. - Простите, господин! Пожалуйста, не говорите госпоже... Я всё исправлю, я... - Кохана начала задыхаться, глотая воздух ртом, словно ей не хватало кислорода. - Сядь нормально, - оборвал он её, поморщившись. - Не ори. Никому я ничего не скажу. Бесишь. Кохана несмело поднялась, не понимая, почему он не замахнулся. Санеми пристально разглядывал синяки на её руках, затем ткнул пальцем в один из них. - Откуда это? - он кивнул на её запястья. - Хозяйка постаралась? - Я была неуклюжей, - тихо отозвалась девочка, снова принимаясь за повязки. Голос её был бесцветным, лишенным детской обиды. - Госпожа добрая. Она забрала меня из нашего селения после того, как всё закончилось. Без неё я бы пропала. - Добрая? - Санеми издал короткий, злой смешок. - Бьет тебя как собаку, а ты её благодаришь? Где твои родители, прислуга? Кохана замерла, глядя в таз, где вода медленно окрашивалась в красный. - Отца забрали в город... когда он... - она сглотнула, и её плечи мелко задрожали. - Мама всегда говорила, что он просто уставал на работе. Но однажды он пришел и не мог остановиться. Он бил её долго. Очень долго. Я пряталась под кроватью, как она просила. А когда стало тихо... мама больше не дышала. Отец просто ушел. Он даже не посмотрел на меня. Санеми слушал, и с каждым её словом воздух в комнате становился всё тяжелее. Ему казалось, что он снова стоит в том окровавленном доме, где его собственное детство закончилось в одну ночь. - Я сидела там три дня, - продолжала Кохана совсем тонким голосом. - Мне тогда было восемь. Я пыталась работать в поле, чтобы не оказаться на улице, но сил не хватало. Тогда пришла госпожа. Она сказала, что я могу отработать долг за еду и кров здесь. Я должна быть благодарна... она спасла меня от голода. Ярость исказила лицо истребителя. Шинадзугава резко схватил девочку за руку, заставляя поднять глаза. Кохана вскрикнула, ожидая удара, но он лишь крепко сжал её огрубевшую ладонь в своей - огромной, мозолистой и горячей от лихорадки. - Ты дура, что ли? - выплюнул он, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. - Тебя не спасли. Тебя купили за миску риса, чтобы забить до смерти вместо той твари, что тебя породила. Думаешь, раз он не прикончил тебя на месте, как мать, значит, ты ему чем-то обязана? Кохана смотрела на него широко открытыми глазами, в которых стояли слезы. Никто никогда не говорил с ней так - страшно, громко, но без желания причинить вред. - Запомни, мелочь, - Санеми отпустил её руку так же резко, как схватил. - Тот, кто поднимает руку на слабого - не человек. Будь то твой папаша или эта старая тварь за дверью. Вытирай сопли и бинтуй быстрее. Терпеть не могу таких как ты. Он отвернулся к стене, но его пальцы, сжимавшие край татами, побелели от напряжения. Тишина в комнате стала невыносимой. Кохана, стараясь не всхлипывать, дрожащими пальцами закрепляла последний узел на чистом бинте. Санеми сидел неподвижно, как каменное изваяние, но тяжелое, прерывистое дыхание выдавало его ярость. В этот момент за дверью послышались шаркающие шаги, и ширма сёдзи резко отъехала в сторону. На пороге стояла госпожа. Её лицо, испещренное мелкими морщинами, исказилось в притворно-сладкой улыбке, но взгляд сразу впился в заплаканное лицо девочки. - О, господин Истребитель, я слышала шум. Неужели эта негодница снова проявила свою криворукость? - голос женщины сочился ядом. Она шагнула в комнату и, не дожидаясь ответа, больно схватила Кохану за ухо, выкручивая его. - Я же предупреждала тебя, дрянь! Ты расстроила гостя! Кохана вскрикнула, приседая от боли и инстинктивно вжимая голову в плечи. Она не сопротивлялась - она просто ждала, когда это закончится. - Простите её, господин, - продолжала хозяйка, замахиваясь для удара. - В наши дни так сложно найти благодарную прислугу. Сколько её ни корми, всё равно… Договорить она не успела. Санеми двигался так быстро, что Кохана увидела лишь смазанную серую тень. В следующую секунду Шинадзугава уже стоял на ногах. Его огромная ладонь, покрытая шрамами, перехватила занесенную руку женщины прямо в воздухе. Раздался отчетливый хруст - Санеми сжал пальцы чуть сильнее, чем требовалось. - Ты что-то сказала про благодарность? - прорычал он. Его лицо, бледное от потери крови, сейчас выглядело по-настоящему демоническим. - Повтори. Я не расслышал. Женщина побледнела, её колени подогнулись под тяжестью его взгляда. Она попыталась вырваться, но Санеми только притянул её ближе, почти вплотную к своему лицу. - Она отработала свой рис на десять лет вперед, - выплюнул он ей в лицо. - Ещё раз увижу, как ты открываешь свою пасть в её сторону - и никакая «глициния» тебя не спасёт. Я лично скормлю тебя первой попавшейся низшей луне. Поняла меня? Хозяйка лишь судорожно закивала, не в силах вымолвить ни слова от ужаса. Санеми брезгливо оттолкнул её, и она, спотыкаясь, выбежала из комнаты. В помещении снова воцарилась тишина, прерываемая лишь иканием Коханы, которая всё еще сидела на полу, не смея пошевелиться. Санеми тяжело опустился обратно на татами. Рана на плече снова открылась, и по свежему бинту поползло алое пятно, но он даже не поморщился. - Эй, - позвал он, не глядя на неё. - Как там твоё имя? Полное. - Ко-кохана… - прошептала она, вытирая глаза рукавом грязного кимоно. - Кохана, значит, - он прикрыл глаза. - Слушай сюда. Через два дня я ухожу. Соберешь свои тряпки и пойдешь со мной. Кохана замерла, не веря ушам. Она смотрела на него, и её фиолетовые глаза широко распахнулись. - Но... господин, я ведь почти ничего не умею, - прошептала она. - Зачем я вам в дороге? Санеми тяжело вздохнул, и в этом вздохе не было злости - только странная, усталая мягкость. Он посмотрел на её тонкие запястья, покрытые синяками, а потом перевел взгляд на свои ладони, привыкшие только к рукояти меча. - Будешь помогать с ранами, - буркнул он, отводя взгляд. - А если... если кто-то снова решит, что тебя можно ударить или упрекнуть... им придется сначала пройти через меня. Поняла? Рядом со мной тебе больше не придется втягивать голову в плечи. Кохана смотрела на его широкую спину, изрезанную шрамами, и впервые в жизни почувствовала не страх, а что-то странное… тепло, исходящее от этого грубого, израненного человека. Он не обещал ей легкого пути, но он пообещал ей то, чего у неё никогда не было - защиту. - Я пойду, - выдохнула она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала жизнь. Санеми ничего не ответил, лишь удобнее устроился на татами. Он не умел быть нежным, не умел утешать, но он знал одно: этот фиолетовый цветок больше не будет дрожать от каждого шороха в тенях. Шторм унёс её из ада, даже не заметив, что в эту ночь он спас не только её, но и крохотную часть своей собственной, давно похороненной души. - Но… я ведь должна госпоже… - начала она. Санеми резко обернулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на кривую, горькую усмешку. - Считай, что я выкупил твой долг. Моей кровью. Он снова отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Кохана тихо поклонилась - на этот раз не от страха, а из искреннего уважения. Она подошла к тазу, чтобы убрать кровавую воду, и в тусклом свете лампы её лицо казалось чуть менее бледным. Кохана уже взяла таз и направилась к выходу, но у самой ширмы остановилась. Она обернулась, глядя на его спину, которая в полумраке казалась еще массивнее. - Господин… - голос её был едва слышным. - Как мне… как мне называть вас? Санеми замер. Он не привык представляться тем, кого спасал - обычно он просто исчезал в ночи, оставляя после себя запах ветра и крови. Но сейчас, глядя на эту хрупкую тень в дверях, он понял, что не может промолчать. - Санеми, - бросил он через плечо. Голос был сухим, почти безразличным, но в тишине комнаты он прозвучал отчетливо, как щелчок взводимого курка. - Шинадзугава Санеми. - Санеми-сама… - эхом отозвалась она. Имя было резким, коротким, созвучным скрежету стали, но Кохана повторила его про себя еще раз, словно пытаясь запомнить это новое чувство - когда чье-то имя означает не угрозу, а границу, за которую её больше не утянут. Шинадзугава не обернулся. Он лишь коротко дернул плечом, жестом приказывая ей убираться. Кохана вышла в коридор, прикрыв за собой сёдзи. Дом замер. Хозяйка больше не попадалась на глаза - она заперлась у себя, и из-за закрытых дверей не доносилось ни звука. Слышно было только, как снаружи ветер бьет ветками старой сливы по крыше. Девочка добралась до своей каморки за кухней. Это было тесное, пахнущее плесенью помещение, где из мебели был только худой футон и стопка рваного тряпья в углу. Она легла, натянув одеяло до самого подбородка, и уставилась в темноту. Впервые за много лет тишина не казалась ей предвестником беды. Она не прислушивалась к шагам в коридоре, не ждала, что дверь распахнется от удара ноги. Перед глазами всё еще стояло алое пятно на бинте и широкие, иссеченные шрамами плечи человека, который впервые за её жизнь перехватил занесенную над ней руку. Засыпая, Кохана крепко сжала пальцы, чувствуя под ногтями жесткость дешевой ткани. Через два дня этот дом останется позади. Она не знала, куда он её приведет, и не ждала чуда. Она просто знала, что теперь мир пахнет не только пылью и старым деревом, но и горьким, тяжелым запахом чужой крови, пролитой ради её спасения. В ту ночь Кохане ничего не снилось. Только глубокая, спокойная темнота, в которой наконец-то можно было просто дышать.