Свидетель

Райна не стала дожидаться шести часов — шаги под окном не вернулись, щелчок не повторился, но тишина после них была хуже любого звука, потому что в ней можно было расслышать собственное сердце, которое никак не хотело успокаиваться. Когда первые птицы запели за стеной — робко, неуверенно, будто сами не верили, что ночь кончилась, — она решилась. Пальто накинула поверх пижамы, даже не застегнув, сунула ноги в ботинки — шнурки остались болтаться, — и выбежала на улицу. Гравий хрустнул под подошвами, промозглый воздух ударил в лицо, и она вдруг поняла, что не помнит, как открывала дверь. Замерла у его крыльца. Сердце колотилось так сильно, что она почти чувствовала его вкус на губах: металлический, солоноватый, тот самый, который появляется перед самым страшным. Постучала — костяшки глухо ударили по дереву, звук умер сразу, не успев родиться. Тишина. Ещё раз — сильнее, так, что кожа на суставах натянулась и заболела. Ничего. Достала ключ и вставила в замок. Металл щёлкнул сухо, коротко, и этот звук показался ей оглушительным — наверное, потому, что она делала то, чего не должна была делать. Внутри было темно — той особенной темнотой чужих домов, когда не знаешь, где что стоит. Сделала шаг, второй — половицы скрипнули под её весом, и она замерла, прислушиваясь, но дом молчал. Глаза привыкали к полумраку, выхватывая из темноты сначала очертания стола, потом стульев, потом пустых стен. На столе — кружка, ноутбук, пистолет. На подоконнике — пепельница, полная окурков. В углу — армейский рюкзак, из которого торчит край свитера. В комнате было холодно — холоднее, чем на улице, будто здесь никогда не топили, — и тихо. Слишком тихо для человека, который должен быть здесь. Она повернулась, собираясь уходить, и в этот момент кто-то схватил её сзади. Ладонь закрыла рот — широкая, жёсткая, пахнущая мылом и металлом. Другая рука прижала её к себе, крепко, так, что она не могла дёрнуться. Райна рванулась — инстинктивно, без мысли, — но не закричала, не успела. Звук застрял в горле, превратившись в беззвучный всхлип. Тело за спиной было горячим — почти обжигающим, — и влажным. Она почувствовала кожей сквозь пальто, что его торс голый, вода ещё не высохла, и эта влажность просачивалась, оставляя на её спине мокрые пятна. Грудь прижималась к её спине — твёрдая, горячая, каждый мускул чувствовался отдельно. Ощущала, как бьётся его сердце: ровно, спокойно, в отличие от её собственного, которое готово было выскочить из груди. Запах мыла и мужского тела ударил в нос — резкий, чистый, почти одурманивающий. У неё закружилась голова от страха, или от того, что она перестала дышать. — Тихо, — шепнули в самое ухо. Голос низкий, хриплый, с той интонацией, которая не терпит возражений. Райна узнала его сразу. Ксандр развернул её к себе — резко, но осторожно, не отпуская плеч, как будто боялся, что она упадёт или что он сделал ей больно. На нём было только полотенце — тёмное, махровое, туго завязанное на бёдрах. Вода стекала с волос на плечи, на грудь, собиралась в капли на ключицах и срывалась вниз, исчезая за краем полотенца. В глазах — напряжение, готовность к бою, тот холодный, сканирующий взгляд. И только когда он увидел её лицо — бледное, с расширенными зрачками, с приоткрытыми губами, — хватка ослабла. Пальцы, сжимавшие её плечи, чуть расслабились. — Что случилось? — спросил он. Голос всё ещё был хриплым, но напряжение уже начало уходить, уступая место чему-то другому — усталости? Облегчению? Райна не могла отвести взгляд. Его плечи — широкие, с чёткими линиями мышц. Капли воды стекали по груди, задерживались в ложбинках и срывались вниз. Видела, как двигаются мышцы на его руках, когда он поправляет полотенце одной рукой, придерживая край, чтобы не сползло. Смущение ударило в лицо жаром — она почувствовала, как кровь прилила к щекам, как стало горячо ушам, как шею обдало волной. Заставила себя посмотреть ему в глаза. — Шаги, — сказала она. Голос сел, пришлось сглотнуть — горло было сухим, как будто она не пила несколько дней. — Ночью под моим окном кто-то ходил. — Я слышал, — ответил он, и в его голосе не было удивления. — Вышел через минуту — никого. Потом проверил камеры. На записи — мужчина в тёмной одежде. Лица не видно. Смотрел на неё долго, изучающе, как будто видел впервые. Потом перевёл взгляд на своё полотенце, и в его лице мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Не смущение — нет, Ксандр не смущается, — скорее досада. Лёгкое, быстрое раздражение на себя, на ситуацию, на то, что он оказался в таком положении перед ней. — Одевайся, — сказал он, и в голосе снова появилась та сухая, командная нота, которая не терпит возражений. — Идём в лес. Сегодня учишься стрелять. — Прямо сейчас? — переспросила она, хотя ответ знала. — Прямо сейчас. — Он отвернулся — резко, как будто не хотел, чтобы она видела его лицо. — Даю десять минут. Встречаемся на улице. Кивнула, развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась — не хлопнула, притворилась тихо, как будто боялась потревожить его тишину. Прислонилась к косяку. Пульс всё ещё не выровнялся. В ушах звенело, и где-то глубоко, там, где страх встречается с чем-то другим, о чём она не хотела думать, разливалось странное тепло. Не жар смущения. Не холод страха. Что-то третье, у чего не было названия. Перевела дыхание и пошла к себе. Ботинки скрипели по мокрому гравию — не снимала их, вбегая к нему, и теперь они были влажными, тяжёлыми, каждый шаг давался с усилием. В доме пахло собственной паникой, которая уже начала отпускать, оставляя после себя только пустоту. В спальне скинула пальто — оно упало на пол — не стала его поднимать. Потом пижаму: ткань была тонкой, почти прозрачной на свету, и она вдруг подумала о том, что он видел её в этом, когда держал за плечи. Или не видел? Ей показалось, или в комнате действительно было темно? Натянула джинсы — ткань была прохладной, непривычной после мягкой пижамы. Потом свитер, шерсть царапала шею. Носки — толстые, шерстяные, те, которые греют даже в самую холодную погоду. Всё быстро, без лишних движений, как в армии — хотя она никогда не была в армии, просто сейчас ей казалось, что медлить нельзя. Посмотрела в зеркало. Волосы торчали во все стороны — она не расчёсывалась со вчерашнего дня. Щёки горели ярким, нездоровым румянцем, губы были сухими, потрескавшимися. Провела ладонями по лицу будто пыталась стереть с себя то, что не должна была там видеть. «Соберись, — сказала она себе. — Ты не можешь развалиться сейчас. Не перед ним.» Выдохнула — глубоко, так, чтобы лёгкие наполнились до краёв, — и вышла. На улице уже светало, небо было тяжёлым, низким, без намёка на солнце. Она увидела его у крыльца — в чёрной куртке, с рюкзаком за плечами. Он стоял спиной к ней, смотрел на лес, и в ожидании его позы — в том, как плечи были развёрнуты, как голова чуть повёрнута в сторону тропы, — было что-то такое, от чего у неё сжалось горло. Не страх. Не восхищение. Просто понимание: этот человек никогда не отдыхает. Даже когда стоит неподвижно, он сканирует, оценивает, ждёт. Ксандр услышал её шаги и обернулся. Движение было плавным, но быстрым, как у зверя, который разворачивается не потому, что испугался, а потому, что контролирует пространство. — Опоздала, — сказал он без упрёка — просто констатация факта, как показание прибора. — На минуту, — ответила она, чувствуя, как замерло всё внутри от его взгляда — оценивающего, как будто он проверял, всё ли с ней в порядке после того, что случилось ночью. — Минута — это много. Подошла ближе. Дистанция сократилась до пяти шагов, потом до четырёх, до трёх — воздух между ними становился плотнее. Ксандр не отступил. Не приблизился. Просто ждал. — Идём, — сказал он, развернулся и пошёл в лес. Шёл впереди — бесшумно, как тень, как будто его ботинки не касались земли, а скользили над ней. Она старалась ступать так же — ставила ногу с носка, переносила вес медленно. Но ветки хрустели под её подошвами, гравий шуршал, и она злилась на себя за этот шум, потому что он казался ей оглушительным в тишине леса. Ксандр не оборачивался. Не делал замечаний. Просто шёл — и своим молчанием говорил больше, чем любыми словами. Райна смотрела на его спину — на то, как она напряжена под тканью куртки, как он поворачивает голову то вправо, то влево, сканируя пространство даже здесь, в лесу, где, казалось бы, никого нет. Они вышли на поляну за её домом. Ксандр остановился, огляделся и кивнул сам себе. Привычное, отработанное движение, которое он делал, наверное, тысячи раз. — Здесь, — сказал он. Расстелил на земле брезент — серый, потёртый, в тёмных пятнах. Запах резины и старого масла ударил в нос — резкий, непривычный среди лесной свежести. Достал из рюкзака пистолет, два магазина с патронами и коробку с новыми гильзами. Всё разложил по местам без спешки, аккуратно, продуманно. Повернулся к ней. Взгляд был изучающим — не оценивающим, нет, скорее просчитывающим: как она стоит, как дышит, как сжимает пальцы в кулак и разжимает. — С чего начнём? — спросила она, чтобы разрушить тишину, которая стала слишком плотной. Ксандр смотрел на неё ещё секунду, потом сказал: — Сначала правила. Оружие — не игрушка. Никогда не направляй на того, кого не хочешь убить. Палец на спусковом крючке — только когда готова выстрелить. После стрельбы проверяй, не осталось ли патрона в патроннике. Запомнила? — Запомнила. — Повтори. Она повторила — коротко, чётко, как на экзамене. Он кивнул и протянул ей пистолет. — Теперь держи. Поправил её стойку — касался плеч, рук, бёдер, — но касания были быстрыми, профессиональными, теми, которыми инструктор поправляет ученика. Его руки были тёплыми и сухими. Двигались уверенно, без колебаний. Но когда его ладони задержались на её талии дольше, чем нужно — она замерла. Не дышала — просто стояла, чувствуя, как они лежат, не двигаясь, и этого было достаточно, чтобы она забыла, зачем они сюда пришли. И покраснела. Сама не заметила как — просто щёки обожгло, а оттуда жар пошёл к шее, к ушам, к груди. Опустила глаза на пистолет, на свои пальцы, сжимающие рукоятку, надеясь, что он не видит. Но Ксандр видел. Его пальцы дрогнули — короткое, почти незаметное движение, которое она почувствовала. Замерли на секунду, как будто он принимал решение. Потом убрал руки — резко, будто обжёгся, — и сделал шаг назад. — Смотри вперёд. Цель — кусок фанеры на дереве. Райна подняла пистолет, прицелилась. Её трясло — она видела это, но ничего не могла сделать. — Дыши, — сказал он. — Выдох — и плавно нажимай. Не дёргай. Она глубоко выдохнула и нажала. Палец двигался к спуску медленно, слишком медленно. Когда щелчок наконец прозвучал, пистолет дёрнулся в её руках — не сильно, но достаточно, чтобы понять: она не контролирует его. — Хорошо, — сказал Ксандр. В голосе не было похвалы — только констатация. — Для первого раза без патронов. Но руки не тряси. — Они не трясутся, — соврала она, опуская пистолет. — Трясутся. Я вижу. Хотела возразить, но не нашла слов. Он обратил внимание на её руки — на то, как пальцы дрожат на рукоятке, — и в его глазах не было насмешки. Только спокойное, профессиональное наблюдение. — Может, это от холода, — сказала она, хотя знала, что это неправда. — Может, — согласился он. — А может, от того, что ты впервые держишь оружие и боишься, что оно выстрелит само. — Оно выстрелит само? — Нет. Но ты не знала. Поэтому и тряслась. Райна посмотрела его профиль, на линию челюсти, на шрам над бровью, который становился белее, когда он щурился, — и спросила: — Ты всегда такой душевный? Ксандр усмехнулся одними уголками губ, но эта усмешка изменила всё его лицо, сделав его на секунду моложе, человечнее, не таким каменным. — Только по утрам, — сказал он. Его взгляд задержался на её лице на секунду дольше, чем нужно для инструктажа, — на губах, на глазах, на том, как держит пистолет. Чуть расслабил плечи. Едва заметно. Как будто позволил себе выдохнуть. Протянул ей полный магазин. — Теперь с патронами. Готова? Райна вставила магазин — металл щёлкнул, вставая на место, — дёрнула затвор. Движение было резким, непривычным, и почувствовала, как напряглись мышцы предплечья. — Готова, — сказала она и выдохнула. Выстрелила громко, так, что звук ударил по ушам, отдался в висках. Руки подбросило вверх, будто пистолет жил своей жизнью и не хотел подчиняться. Пуля ушла в сторону — она видела, как взметнулась кора на сосне, и в груди всё сжалось от досады. — Ещё раз, — сказал он. Подошёл ближе — Райна не слышала его шагов, только почувствовала, как воздух за её спиной стал плотнее, теплее, — и встал за её спиной. Его руки накрыли её руки — осторожно, но уверенно. Пальцы легли поверх её пальцев, поправляя хватку. Она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное, почти гипнотическое. От этого дыхания по спине пробежали мурашки, которые не имели ничего общего с холодом. Ксандр не торопился убирать их. Райна замерла, перестала дышать, перестала думать, перестала быть кем-то, кроме этого момента: его пальцы поверх её пальцев, его грудь в сантиметре от её спины, его дыхание на её шее. Дыхание перехватило — она чувствовала, как бьётся кровь в висках. — Чувствуешь оружие? — спросил он шёпотом. — Да, — выдохнула она. — Оно — продолжение твоей руки, — сказал он. — Не борись с ним. Дыши. Выдохнула медленно, так, чтобы воздух выходил через сжатые губы. Очередной выстрел — громче, чем первый, — и пуля ушла ближе к цели. Не в яблочко, но ближе. Ксандр не отпустил её сразу. Секунда. Две. Три — она сбилась со счёта. Его руки всё еще держали её. Она боялась выдохнуть. Отступил на шаг. Резко — будто только сейчас понял, что делает, будто его ударило током. Руки упали, и холодный утренний воздух хлынул на то место, где только что было его тепло. — Лучше, — сказал он. Райна заметила — Ксандр не смотрит на неё. Отвернулся к лесу, к мишени, к чему угодно, только не к ней. — Стреляй. Она стреляла, пока не кончились патроны. Каждый выстрел был громче предыдущего — или ей просто казалось, потому что уши заложило после первого, и все остальные звуки стали глухими и ватными. Отдачу чувствовали запястья. Последний выстрел — попала. В фанеру. Не в центр, но попала. — Неплохо, — сказал он. — Для первого раза. Опустила пистолет. Он был тяжелее, чем в начале, — и улыбнулась. Легко, свободно, и сама удивилась этому, потому что не улыбалась так с тех пор, как оказалась здесь. Улыбка пришла сама — без разрешения, без контроля, просто потому что она попала, потому что он стоял рядом, потому что утро было холодным, а на душе стало тепло. — Научишь меня ещё? — спросила Райна. — Завтра. Если будешь слушаться. Она закатила глаза. — А если нет? Уголок его губ дёрнулся — не улыбка, но что-то близкое. — Попробуй. Смотрела на него на секунду дольше, чем нужно. Потом сказала: — Ксандр. — Что? — Спасибо. За то, что учишь. Ты не обязан. Молча собирал гильзы, не поднимая головы. Потом сказал тихо, почти нехотя: — Если что-то случится, я должен знать, что ты можешь защитить себя. Хотя бы на несколько секунд. — Несколько секунд — это много? — спросила Райна. — Достаточно, чтобы я успел. — Ты всегда успеваешь? Ксандр не ответил сразу. Смотрел на неё долго, потом перевёл взгляд на лес, туда, где между деревьями уже брезжил свет, и его пальцы сжались в кулак и разжались — почти незаметное движение, которое сказало ей больше, чем любые слова. — Пока могу, — сказал он. И замолчал. Она не спросила. Но поняла: этого достаточно. Он поднялся первым — отряхнул колени, поправил рюкзак на плече, — и сказал: — Идём. Завтрак. Потом тебе на работу. Райна кивнула и встала. Ноги были ватными — от напряжения, от стрельбы, от его близости, — но она заставила себя двигаться. Лес молчал. Только ветер в кронах. Они пошли обратно — молча, каждый в своих мыслях. Она шла за ним, не сводя глаз с его спины.

***

Завтрак в Блэквуде не был тем неторопливым. Теперь он звучал иначе: не просто еда, а топливо, не просто кофе, а необходимость, от которой зависела чёткость ума и скорость реакции. Райна чувствовала это кожей — напряжение, которое не отпускало даже здесь, в её собственной кухне, за закрытой дверью. Ксандр стоял у окна прямо, по-военному, как часовой на посту. Наблюдал, как туман над улицей медленно рассеивается, обнажая серые крыши соседних домов. Она выключила чайник — щелчок прозвучал резко, как выстрел в тишине кухни. Вздрогнула, хотя ждала этого, — потом сделала шаг к двери. — Не спеши, — сказал он, не оборачиваясь. Он приоткрыл дверь, выглянул в щель, прислушался. Потом кивнул. — Всё чисто. — Ты каждый раз проверяешь? — спросила она. — Каждый раз, — ответил он. — Даже когда знаешь, что никого нет? Повернулся к ней — медленно, плавно, как человек, который не делает резких движений, потому что резкие движения привлекают внимание. — Особенно когда знаю, что никого нет, — сказал он. Она покачала головой — не осуждающе, скорее устало, потому что начинала понимать логику этого человека. — Это паранойя, — сказала она. — Это опыт, — поправил он. В его голосе не было обиды — только спокойная, почти скучающая уверенность. — Паранойя — когда боишься, что за углом монстр. Опыт — когда знаешь, что монстры существуют. — И часто ты их встречаешь? — Достаточно. — Отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Она думала о том, что он сказал. Монстры существуют. Он знает это не из книг — встречал их. И до сих пор носит их в себе — в тенях под глазами, в привычке проверять замки по три раза, в том, что никогда не садится спиной к двери. Резко отошёл от окна, будто принял решение, взял куртку со спинки стула, накинул её одним движением, даже не застегивая, и направился к двери. — Идём, — сказал он. Они вышли на улицу, и воздух ударил в лицо — влажный, холодный, пахнущий мокрой землёй и опавшей листвой. Райна шла рядом с ним — не сзади, как обычно, а почти вровень, — и чувствовала, как взгляды редких прохожих скользят по ним и отводятся: мужчина в чёрной куртке, женщина в сером пальто, идущие слишком близко для случайных знакомых, слишком далеко для любовников. Никто не знал, кто они друг другу. Библиотека показалась из-за поворота — старое здание из камня, с высокими окнами, и массивной дубовой дверью, которую она толкала каждое утро, но сегодня она казалась ей другой — больше, тяжелее, неприступнее. Или это она сама стала другой? — Ксандр, — произнесла она тихо, когда они подошли. — Чисто, — сказал он. — Внутри проверять не буду, чтобы не привлекать внимание. — Он помолчал секунду, и в его голосе появилось что-то, чего она не слышала раньше: не напряжение, нет, скорее сосредоточенность, граничащая с мольбой. — Но если что-то покажется странным — сразу выходи через чёрный ход. Я буду на восточной стороне. Райна вошла внутрь, и дверь закрылась за ней с глухим, тяжёлым стуком. Прислонилась к ней спиной на секунду, позволяя себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле — она чувствовала его вкус: металлический, солоноватый, тот самый, который появляется перед прыжком, когда уже нельзя отступить, но ещё страшно. Отлепилась от двери и пошла в зал.

***

— Доброе утро, Анна, — сказала миссис Уильямс, не поднимая головы от бумаг. — Доброе, — ответила она и пошла к своему столу, чувствуя, как пальцы всё ещё дрожат. Райна работала как обычно. Раскладывала книги, заполняла карточки, расставляла их по ящикам каталога. Механические движения, привычные до автоматизма, те, которые не требуют внимания, потому что тело помнит их лучше, чем голова. Но внимание — оно не слушалось. Оно то и дело возвращалось к окну, будто там была нить, привязанная к её зрачкам, и каждый раз, когда она отводила взгляд, нить натягивалась и тянула обратно. Сначала не обращала на это внимания — мало ли, прохожий задержался, машина припарковалась, ветка качнулась. Но через час, когда поймала себя на том, что смотрит в окно уже в двадцатый раз, а пальцы замерли над карточкой, так и не вписав ни одной буквы, она поняла: кто-то смотрит. Не просто взгляд — чувство. Когда чьи-то глаза упираются в затылок, а тело знает раньше, чем разум. Волоски на шее встают дыбом. Подняла голову. Улица была пуста — во всяком случае, так казалось сначала. Ни прохожих, ни машин у тротуара, ни теней за деревьями. Но чувство не проходило — оно стало плотнее, тяжелее, как мокрая простыня, которую набросили на плечи. А потом она увидела машину. Чёрная «Камри». Та самая, о которой он говорил. Она стояла напротив библиотеки, у самого тротуара, под старым клёном, чьи ветви нависали над крышей, создавая тень. С тонированными стёклами — чёрными, непроницаемыми, за которыми ничего нельзя было разглядеть. Несколько секунд она считала про себя, заставляя глаза запомнить каждую деталь: марку, цвет, царапину на переднем крыле, номер — буквы и цифры складывались в картинку, которую она потом сможет воспроизвести с закрытыми глазами. Потом отодвинулась от окна — плавно, чтобы тот, кто внутри, не заметил, — и нащупала в кармане телефон. Пальцы дрожали, когда она разблокировала экран и нашла его номер — «Ксандр». Сохранила его в первый же день, запретив себе набирать без крайней необходимости. Нажала вызов. Длинные гудки. Один. Два. Три. Тишина. Сбросила. Ещё раз — те же длинные гудки, та же тишина, то же чувство, что она кричит в пустоту, а голос не долетает. «Где ты?» — подумала она, сжимая телефон так, что пластик захрустел в руке. Сунула телефон в карман — движение было резким, почти грубым, — и подошла к подсобке, где миссис Уильямс разбирала новые поступления. — Миссис Уильямс, мне нужно отлучиться, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Чтобы в нём не было паники, которая душила её изнутри. — Ой, Анна, что случилось? — миссис Уильямс подняла голову, её глаза смотрели с беспокойством. Она не была злой женщиной. Просто любопытной. И сейчас это любопытство работало против Райны. — Голова разболелась, — сказала она, и это не было ложью — голова действительно болела, тупой, пульсирующей болью в висках, которая появляется от недосыпа и постоянного напряжения. — Пройдусь, может, отпустит. — Конечно-конечно, идите, — миссис Уильямс кивнула, и в её голосе появилось облегчение — наверное, боялась, что случилось что-то серьёзное, а тут всего лишь голова. — Если что — звоните. Райна кивнула, развернулась и пошла к чёрному ходу. Дверь была старой, металлической, с облупившейся краской и ручкой. Она нажала на неё плечом — та поддалась не сразу, скрипнула, как живая, — и вышла на улицу. Воздух снаружи был холоднее, чем в библиотеке, — он ударил в лицо, заставил глаза слезиться, и она моргнула несколько раз, привыкая к серому свету, который здесь, за зданием, был ещё тусклее, чем на главной улице. Стена библиотеки нависала слева. Райна прижалась к ней спиной на секунду, проверяя, не дрожат ли ноги. Дрожали. Заставила себя двинуться вперёд — к углу здания, откуда была видна главная улица, откуда должна была быть видна машина. Пульс отозвался в горле, пульсировало в висках, в кончиках пальцев, в том месте под рёбрами, где страх живёт рядом с решимостью и их трудно различить. Машина всё ещё стояла на том же месте. Она не двигалась, не заводилась, не подавала признаков жизни — просто стояла, и это было хуже, чем если бы уехала. Если бы она уехала, можно было бы выдохнуть. А так — только ждать и гадать: кто там? Смотрит ли он на неё сейчас? Видит ли, как она вышла из чёрного хода? Райна быстро пошла по улице — не побежала, нет, бегут те, кто боится, — но держалась так, чтобы не попадать в поле зрения машины. Переходила на другую сторону, обходила столбы, прижималась к стенам. Не оборачивалась. Тот, кто оборачивается, показывает, что ему есть чего бояться. Дошла до угла, откуда обычно видела Ксандра. Там, где всегда стоял. Где он сказал, что будет сегодня. Сердце пропустило удар — один, два, три — даже не заметила, перестала ли она дышать или просто не чувствовала, как воздух входит в лёгкие. Место, где он обычно стоял, было пустым. Трава примята — был здесь утром, следы ещё остались, — но его не было. Ускорила шаг, и повернула за угол, к своей улице. Ботинки стучали по асфальту — громко, слишком громко в тишине. Слышала это эхо, которое разносилось между домами, как предупреждение. Дошла до своего крыльца — пустое. Ни сумки, ни чашки, ни его. Зашла внутрь — дверь захлопнула за собой. В доме было тихо. Холодно. Пахло ею — её духами, её кофе, её страхом, который висел в воздухе, как туман. Выглянула в окно — улица пуста. Дом напротив молчал — окна тёмные, дверь закрыта, ни движения, ни звука. Снова набрала его номер. Длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре. Сбросила. Села на стул у окна, на тот, откуда лучше видно улицу, и сжала телефон в ладони. Пластик нагрелся от её пальцев, но руки всё равно были холодными. Она ждала. Считала секунды. Минуты. А потом увидела его. Ксандр появился из-за поворота — быстрым шагом, почти бегом. Сосредоточенный, с лицом, на котором не было ничего, кроме напряжения. Шёл так, как ходят люди, которые ищут — и боятся не найти. Райна вскочила — стул скрипнул по полу, отъехал назад, ударился о стену, — и выбежала на крыльцо. Он увидел её на крыльце и замер. На секунду, не больше, но в этой секунде уместилось всё: облегчение, ярость, страх. А потом его лицо исказилось. Не от облегчения — от злости. Горячей, слепой, той, которая не смотрит, куда бьёт, потому что боялась пропустить удар. — Ты что здесь делаешь?! — крикнул он, не скрывая ярости. Голос был низким, сорванным — таким, каким кричат в бою, когда уже не до вежливости, когда только счёт на секунды и каждый удар может стать последним. — Ты должна быть в библиотеке! Я обыскал всё вокруг! Я думал… — Он не договорил. Сжал челюсть — так, что желваки заходили под кожей. — Ты хоть понимаешь, что если бы тебя нашли, я бы не успел?! — А ты хоть понимаешь, что я звонила тебе?! — крикнула она в ответ, и её голос сорвался на полуслове, потому что внутри всё дрожало от обиды, от того, что он стоял здесь, живой, злой, и кричал на неё, а она боялась, что не увидит его больше. — Ты не брал трубку! Я вышла — тебя не было! Я ждала — никто не пришёл! Я думала, что тебя убили! Говорила быстро, сбивчиво, слова накладывались друг на друга, потому что если бы остановилась, то разрыдалась бы — прямо здесь, на крыльце, перед ним, и не могла себе этого позволить. — Я проверял маршруты! — рявкнул он. Сделал шаг вперёд — резкий, почти агрессивный, — и Райна невольно отступила назад, ударившись спиной о дверной косяк. Он оказался прямо перед ней — вплотную, так, что она чувствовала его дыхание на своём лице. — Я искал тебя! Ты вышла без предупреждения! А если бы они пошли за тобой? Что бы ты делала? — А что бы ты делал? — Голос сорвался — она не могла его контролировать, он жил своей жизнью, ломался, превращался в хрип, в который было стыдно, но она не могла остановиться. — Если бы они вошли, если бы пошли за мной — где был бы ты? Ксандр молчал. Его дыхание было тяжёлым — Райна слышала, как воздух входит и выходит, как будто ему тоже трудно дышать. — Я не могу рисковать, — сказал он. Голос уже был глухим, почти безжизненным, как будто ярость выгорела и оставила после себя только пустоту и пепел. — Не могу ошибаться. — Пауза. Такая длинная, что она успела сосчитать три удара сердца. — Снова. Увидела, как его лицо изменилось — как он понял, что сказал лишнее, что открыл дверь, которую хотел держать закрытой. Его челюсть сжалась — сильнее, чем прежде, — и перевёл взгляд в сторону. Райна замерла. — Что значит «снова»? — спросила она. Он не ответил. Пальцы сжались в кулак с такой силой, что, наверное, ногти впились в ладони. — Ксандр. — Она сделала шаг вперёд — от двери, от косяка, от той безопасной дистанции, которую держала всё это время. — Что значит «снова»? Его лицо было непроницаемым — маска, за которой ничего нельзя было разглядеть, каменная, вырезанная из той же породы, что и стены его пустого дома. Но глаза… Его глаза блестели. Не от слёз — нет, от того напряжения, которое не может вырваться наружу и потому копится и давит внутри, ищет выход и не находит. — Ответь мне! — крикнула Райна, и в её голосе была не злость — мольба. Мольба, которую она не хотела показывать, но не могла спрятать. Ксандр молчал так долго, что она уже думала — не ответит, уйдёт в свою тишину, закроется, как всегда, и она останется стоять на крыльце с вопросом, который никогда не задаст. — Я не успел один раз, — сказал он шёпотом. В этом шёпоте было больше боли, чем в любом крике. — Я не успел. И теперь… теперь я каждый грёбаный день вижу её лицо. Каждую ночь. Каждый раз, когда закрываю глаза. Райна не могла говорить. Дыхание перехватило. Чувствовала, как слёзы подступают к глазам, — но заставила себя не заплакать, сжала челюсть до хруста в зубах. Он горько усмехнулся, без радости, одними уголками губ. Эта усмешка была страшнее, чем крик. Потому что в ней не было ничего, кроме усталости. Усталости от себя, от прошлого, от того, что он не может его изменить. — Вот такой человек тебя охраняет, — сказал Ксандр и отвернулся к лесу. Райна стояла и не двигаясь. Потом шагнула к двери. Остановилась. Пальцы легли на холодную ручку, но она не открыла. — Я виноват, — сказал он вдруг. — Прости. Она не обернулась. Стояла, сжимая ручку двери так, что металл впивался в ладонь, и сдерживала слёзы. Сдерживала изо всех сил — до боли в челюсти, до дрожи в коленях, до того, что в голове стало пусто и звонко. — Уйди, — сказала Райна. — Пожалуйста. Уйди. Ксандр кивнул — она не видела, но почувствовала, потому что в тишине, которая была между ними, что-то изменилось. Стало легче. И тяжелее одновременно. — Я проверю улицу, потом буду у себя, — сказал он. — Если что-то понадобится… Райна не дала ему договорить. Громко хлопнула дверью, так, что стёкла в окне задребезжали. Прислонилась к двери спиной, сползая по дереву вниз, пока не оказалась на полу. Только тогда позволила себе закрыть глаза. Она слышала его шаги за дверью — не уходящие, нет, он стоял там, на крыльце, с той стороны. Слышала, как он выдохнул — долго, тяжело, как будто нёс на плечах что-то, от чего нельзя избавиться. Потом шаги начали удаляться — сначала медленно, потом быстрее, потом они растворились в шуме ветра и стуке собственного сердца. Он ушёл. Райна закрыла глаза. Внутри было пусто — та особенная пустота, которая наступает после крика, когда голос садится, когда слова кончились, когда эмоции выгорели дотла и остался только пепел, горький, оседающий на губах. А потом что-то сломалось. Не поняла, что именно — может, та ниточка, которую она держала всё это время. Она лопнула — без звука, без предупреждения. И Райна почувствовала, как по лицу текут слёзы. Не заметила, когда они начались. Просто вдруг стало горячо — как будто внутри что-то прорвалось, и она не могла это остановить. Опустилась на пол, прижимая ноги к груди, обхватывая их руками. Лбом упёрлась в колени и замерла. Слёзы текли сами. Она не всхлипывала. Просто сидела, чувствуя, как ткань джинсов намокает, и как воздух входит в лёгкие с хрипом. Дыхание сбилось. Холод просачивался сквозь джинсы, сквозь кожу — туда, где слёзы уже остыли. Чувствовала его всем телом — спиной, ногами, руками, которые он сжимал всего несколько часов назад, когда поправлял хватку, когда стоял за её спиной, когда дышал ей в шею. И почему-то этот холод был единственным, что напоминало ей: она жива. — Дура, — прошептала она в колени. Голос был чужим — охрипшим, сломанным. — Дура. Что ты делаешь? Зачем ты это делаешь? Зачем ты спросила? Не знала, о чём именно — о «снова», о звонке, о библиотеке. Обо всём сразу. Не имела права спрашивать, но не могла не спросить. А теперь он ушёл, и она не знает, вернётся ли. Райна подняла голову — медленно, с усилием. Посмотрела на дверь. Дерево было старым, с трещинами, с потёртостями — рассматривала их, потому что не могла смотреть на окно. Вытерла лицо рукавом — грубая ткань царапала кожу, но она не чувствовала боли. Или чувствовала, но это была хорошая боль — та, которая отрезвляет. — Хватит, — сказала она себе вслух. — Хватит. Ты не можешь развалиться. Не сейчас. Заставила себя встать — ноги подкашивались, колени дрожали. Ладонь скользнула по обоям с мелким рисунком, который раньше не замечала. Сейчас запомнила навсегда — потому что это была стена, на которую она опиралась, когда училась стоять заново. Прошла на кухню. Села за стол — на тот же стул, на котором сидела утром. Провела пальцами по столешнице — гладко, холодно, пусто. Положила голову на сложенные руки. Не вытирала слёзы. Не было сил. Зачем ты заставил меня спросить? — прошептала она в пустоту. — Зачем ты показал мне, что ты не просто… не просто охранник? Зачем ты заставил меня… — Она не договорила. Потому что правду было страшно произносить даже шёпотом. За окном темнело. Райна закрыла глаза. Слёзы кончились. Не потому, что она успокоилась — потому, что внутри не осталось воды. Только пустота. И вопрос, на который у неё не было ответа.