Улыбка Долгопупса

Восьмилетний Невилл не плакал. Это было первое, что заметила бабушка, когда вернулась от мадам Прюэтт. Августа сняла шляпу с чучелом грифа и долго смотрела на внука, который сидел на ковре и пытался склеить разорванное крыло игрушечному дракону. Пол вокруг был усеян осколками — её последняя попытка «выбить магию» разбитой вазой. — Ты не плачешь, — констатировала она скорее с испугом, чем с удовлетворением. Невилл поднял на неё спокойные, ясные глаза. — Нет, бабушка. Кости срастаются лучше, если не нервничать. Мэдисин накладывала шину на лапку Фрогги. А у меня чары сработают сами. Когда-нибудь. Августа вздрогнула. Она не учила его слову «шина». Соседка-маггла? Или кто-то, кого она не видит? Она не знала, что Невилл видел много чего. В отличие от знаменитого Гарри Поттера, чей шрам болел от тёмного волшебника, «шрам» Невилла болел от заботы. Каждый раз, когда кузина Элли вела его за руку к качелям, он на секунду ощущал холод высоты и крик. Но сам не падал. Каждый раз, когда дядя Алги топил его в пруду, мир на миг становился чёрным — и всплывала какая-то чужая память о том, как сквозь лёд ведут за руку кого-то маленького. Но сам он никогда не захлёбывался. Невилл не знал тогда, что это называется Пророчество. Он не знал, что Волан-де-Морт выбрал Гарри только потому, что Невилл родился на день раньше. И что когда Темный Лорд распался в пыль, пытаясь убить мальчика со шрамом, магия Долгопупсов просто обиделась. «Вы не цените жизнь», — прошептала древняя магия крови, поклявшаяся при рождении Невилла: «Этот — выживет. Даже если весь мир будет против».