Touch me, yeah.

Процедурная номер три находилась в конце коридора, но словно бы в другом измерении. Полы здесь мыли дважды в сутки: в шесть утра и в шесть вечера. Не потому что требовали санитарные нормы. А потому что старшая медсестра верила: запах хлорки успокаивает буйных. Хлорка выжигает всё лишнее. В том числе — надежду. Джинкс знала этот запах лучше, чем запах собственной кожи. Каждый вдох здесь был как глоток воды бассейна, в котором утонул кто-то до тебя. Она даже не хотела представлять, сколько вокруг трупиков микроорганизмов, которые все равно остаются на поверхности. Мерзость. Стены процедурной выкрасили в бледно-голубой, в цвет трупной бледности при утоплении. Архитектор назвал бы его «успокаивающим». Джинкс называла его «цветом смирения». На стене висел плакат «Правила поведения для пациентов». Его никто не читал. Потому что пациенты в процедурной обычно не могли читать, их либо скручивали судороги, либо выключали препараты. Посередине стояла медицинская койка с электрическим подъёмом. Инструменты на столиках: шприцы, ампулы, вата. В углу стоял холодильник с лекарствами. На холодильнике красовалась наклейка с черепом и скрещёнными костями. Не шутка про пиратов, увы, просто учёт. Джинкс сидела на пластиковом стуле белого цвета. Скрещённые руки. Прямая спина. Она ненавидела эту позу, но не могла иначе. Слишком много лет её учили, что спина должна быть прямой, когда тебя осматривают. Слишком много врачей прошли перед ней в этом кабинете. Силко вошёл без стука. Так и надо, врачи всегда так делают, потому что стук — это вопрос разрешения. А он не спрашивал. Он приходил работать. На нём был халат, под халатом простая серая рубашка, расстегнутая у ворота. Брюки. Ботинки с толстой подошвой. Сегодня без бейджа. Без кольца. Без часов. Она зачем-то это подметила. Лицо мало кто запоминал. Серая щетина. Глубокие морщины вокруг рта. Шрам над левой бровью — старая работа, давно зажившая, но побелевшая от времени. Глаза тяжёлые. В них не было сочувствия. Не было жалости. Только внимание, то самое, которое она почувствовала ещё вчера. Но руки запоминали все. Длинные пальцы. Сухие, с коротко остриженными ногтями. Пальцы хирурга, который давно не оперировал, но привычка стерильности осталась навсегда. Он подошёл к столу, взял медицинскую карту. Амбулаторная карта стационарного больного. Имя: Порох (настоящее — Джинкс, но в официальных документах стояло первое, потому что администрация считала второе «неуместным для бумаг»). Двадцать три года. Диагноз: параноидная шизофрения, кататоническая форма, резистентная к терапии. Пограничное расстройство личности(?). Он листал страницы с медленной, почти медитативной сосредоточенностью, пусть и прочел еще вчера. Страница за страницей. Препарат за препаратом. «Без эффекта», «отмена», «побочные реакции», «резистентность». Дроперидол. Рисперидон. Клозапин — агранулоцитоз, отмена. ЭСТ — курс, ремиссия два месяца, потом рецидив глубже, чем до лечения. Семь попыток суицида. Четыре из которых повешение, три — вскрытие вен. Последняя — два месяца назад, прямо здесь, заточкой из-под точилки для карандашей. Тогда её перевели в интенсивную терапию. Потом вернули. Заточку не нашли. Врачи понятия не имели, как она это сделала и где хранится ее оружие. Прогрессия. Двадцать пять приступов в сутки. Длительность — восемь-двенадцать минут. Силко закрыл карту. Положил на стол. Посмотрел на Джинкс. Она смотрела на него. Ждала. Не с вызовом, а с тем же странным, чистым любопытством, с которым смотрела вчера. Этот взгляд пугал её саму, но она не могла его спрятать, потому что ее давно не касались, как равной, а после касания никогда не было тишины. — Снимите ремни, — сказал он медсестре. — И выйдите. Медсестра замялась. Открыла рот, чтобы возразить. Но Силко посмотрел на неё: ровно, без угрозы, так, что возражать расхотелось. Она хмыкнула, ожидая шоу. — Хорошо, — сказала медсестра. Пальцы дрогнули, расстёгивая пряжки на ногах девушки, которые надели, чтобы не убежала, — но я буду за дверью. — Конечно. Она вышла. Дверь закрылась с мягким шипением — гидравлика, чтобы не хлопала. Джинкс заметила это. Мелочи, которые запоминаются, когда у тебя нет ничего другого. Гидравлика на дверях. Кнопка с пломбой у раковины. Звук собственного дыхания в тишине. У нее снова нос заложен. Заболела? Что-то не меняется и с годами. — Что, доктор, — сказала она, — решили остаться со мной наедине? Рискованно. Я сегодня не в духе. — Ты никогда в духе, — ответил Силко без улыбки. — Справедливо. Он сел напротив. На тот же стул, что и вчера. Снова полметра. Снова руки на коленях — ладонями вверх. Открытая поза. Без напряжения. Без защиты. — Я не буду спрашивать «как ты себя чувствуешь», — сказал он, — ты ответишь «хреново». Я не буду спрашивать «помогают ли лекарства». Ты скажешь «нет». Я не буду спрашивать «хочешь ли ты поговорить». Ты скажешь «о чём». Он говорил спокойно, перечисляя, словно зачитывал меню в дешёвой столовой. Вот первое. Вот второе. Вот компот. Компот — отвратный, будто ягоды там с юрского периода. — Ты хорошо меня изучил за один день. — Я изучил твою карту. Это разные вещи. Джинкс усмехнулась. Коротко, без звука, просто уголок губ дёрнулся, из-за чего натянулась кровавая корка посередине. — И что дальше? — Дальше — я задам один вопрос. И ты ответишь на него честно. Не как пациентка врачу. Как человек человеку. — Давай рискнём. Он наклонился вперёд — чуть-чуть, на пару сантиметров. Не нарушая дистанцию. Просто делая разговор тише. — Чего ты боишься по-настоящему? Не голосов. Не приступов. Не боли. А того одного, что идёт глубже всего. Джинкс замерла, ибо никто никогда не спрашивал её об этом. Ведь врачи спрашивали о симптомах. Психологи говорили о детстве; санитары.. о том, не хочет ли она в туалет; никто не говорил о страхе. О том, что живёт внутри неё не как болезнь. Она не знала, как ответить. Потому что страх был большим, как комната, в которой она спала в прошлом, когда оставалась дома одна. Он не имел формы. Он был везде и нигде. В гуле ламп. В запахе хлорки. В том, как медсестра смотрит на неё сверху вниз. В том, что мать ушла, а отец умер, и никто из них не вернулся, чтобы сказать «прости». — Тишины, — сказала она вдруг, — я боюсь тишины. После ухода важных.. Силко не переспросил, имеет ли она ввиду людей или чего-то еще. Пограничное расстройство кричало о первом. Не уточнил. Не попросил «расскажи подробнее». Кивнул. Один раз. — Когда тишина, — продолжила Джинкс, подбирая слова, как на экзамене, — я остаюсь одна. Настоящая тишина — это когда даже голосов нет. Пустота. И в этой пустоте только я. А я не хочу быть одна. Потому что когда я одна, я начинаю думать. А когда я думаю, я понимаю, что ничего не изменится. Что я умру здесь. Что никто не придёт. Что я никому не нужна, кроме Малого Пороха. А он — это я. Это я, блять. И даже он меня ненавидит, потому что ему нужна мама. Она замолчала, звучало, как исповедь. Слишком много слов. Слишком много правды. Она не планировала это говорить. Слова вырвались сами, словно рвота после голодовки. Горькие, кислые, с кровью. — Тишина — это когда нет даже палаты. Когда нет стен, потому что ты их не видишь, есть только ты и твои мысли. А мысли у меня, доктор, хуйня та еще. Редкая, концентрированная, двадцатилетней выдержки. Открывать эту банку не стоит. Там всё забродило. Силко сидел неподвижно, не кивал, не записывал, так, как будто каждое её слово было единственным важным звуком в проклятой вселенной. Его глаза считывали детали, но, о боги, не лезли к ней под кожу против ее воли. — А ты, Силко? — спросила синевласая хрипло, — Чего боишься ты? Пауза. Тишина в процедурной стала плотной, часы на стене тикали. Вентиляция гудела на одной ноте... убаюкивающе, равнодушно. — Что однажды я не смогу убрать руку, — сказал он, — что она останется там, где её никто не просил оставлять. Джинкс не поняла. Или поняла, но не показала. Она решила, что это загадка. У них, у взрослых, всегда есть загадки. Нужно просто перебирать варианты, пока не найдётся правильный. Шифр, который надо разгадать. Для нее люди всегда были шифрами, станет и этот. — Трогать будешь? — спросила она, с лёгкой улыбкой на лице, по-истине лисьей. — Буду, ты вчера успокоилась после рукопожатия. — Теперь? — Нет. Сегодня — только разговор. Девушка ощутила легкий укол разочарования, но не подала виду. Она вся насквозь пропотела ночью, даже в душе не была еще. Не удивительно, что ее не хотят трогать. — А когда? — Когда ты попросишь. По-настоящему. Не чтобы проверить, не чтобы сбежать от голосов на минуту. А когда будешь готова работать над ними. — А если я не попрошу? — Тогда мы будем разговаривать. И сидеть в полуметре. И смотреть друг на друга. Это тоже работает. Ты заметила? Она заметила. Вчера голоса замолчали, когда он просто сел напротив. Сегодня они молчали с самого начала разговора. Малый Порох притих в углу её черепа, свернулся клубком и наблюдал. Как зверь, который не понимает, что происходит, но чувствует: что-то изменилось. Воздух стал другим. Слишком чистым, что ли. Хотя нет, от нее все еще несёт потом. — Ладно, — сказала Джинкс, — будем разговаривать, но о чем? Она откинулась на спинку стула. Впервые за долгое время позволила себе расслабить спину. Позвонки хрустнули, разгибаясь. Мужчина заметил, но поддержал диалог, не выливая на пациентку собственные наблюдения. — О чём хочешь. — О птицах. — Расскажи о птицах. — Я их ненавижу. Они летают там, где я не могу. — Где «там»? — Снаружи. Силко кивнул. Этот кивок ничего не значил и значил всё. Их рваный диалог на время прервался, каждый ушел в себя. — Кем ты был до того, как стать врачом? — спросила Джинкс. — Человеком, который делал больно, — ни единой эмоции на лице его. — Кому? — Себе. В основном — себе. — А теперь? — Теперь же я человек, который иногда может помочь. — И часто получается? — Не всегда. — Честно. — Ты просила честность. — Да. Но не верила, что получу. Он не ответил. Только посмотрел на неё своими тяжёлыми, ртутными глазами. В этом взгляде не было ничего, кроме правды. Такая правда бывает опасной. Выпивающей. Джинкс отвела глаза первой. — Хватит на сегодня, — сказала она, — я устала быть честной. — Хорошо. Завтра в это же время. — Ты повторяешься. — Ты тоже. Она встала. Теперь — твёрже, чем вчера. Не ватные ноги, а почти нормальные, человеческие. Голова не кружилась. Кровь приливала к лицу. Она чувствовала своё тело, и не как кусок мяса, привязанный к койке, а как что-то своё. Чужое, но своё. — Силко. — Да. — Я попрошу. Она не сказала, что именно, но это было ясно и так. — Я буду ждать. Она вышла. Санитары замялись на секунду, видать не ожидали, что она выйдет сама, не дожидаясь, когда её выведут. Рыжий дёрнулся, чтобы взять её под локоть, но она отмахнулась. — Не надо. Я сама сюда дошла. Сама и уйду. Она пошла к лифту. Спина прямая. Руки уже не скрещены на груди, а опущены вдоль тела. Свободные. Они за ней. Наблюдая внимательно, помня, что девчонка буйная. Силко остался в процедурной. Он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой она исчезла. Дверь качнулась, закрываясь за ее спиной. Потом потянулся к карману халата. Достал блокнот. Маленький, чёрный, потрёпанный, в пятнах от кофе и, кажется, крови. В таких менялись листы, а мужчина уже и не помнил, сколько тот с ним. Открыл на чистой странице, клея закладку сверху. Несколько секунд держал ручку на весу — там, где обычно начинались записи о симптомах, реакциях, дозировках. «День второй. Присутствие работает лучше контакта. Она боится не голосов. Она боится пустоты, которая остаётся, когда голоса уходят. Это важно(?) Спросила, кем я был до того. Сказал правду. Не должен был. Но сказал. Попросит — прикоснусь. Не сегодня и не завтра, возможно.» Закрыл блокнот. Спрятал во внутренний карман. Подошёл к окну. Встал так же, как в тот первый раз, руки за спиной, взгляд в никуда. За окном всё тот же бетонный забор. Сухие деревья. Небо, которого не было видно из-за тучи. Весна, чтоб ее. — Что ты делаешь, старик? — спросил он себя. Ответа не было. Только тикали часы над дверью. Только гудела вентиляция, разгоняя по комнате стерильный воздух. И где-то глубоко, на самом дне памяти, там, где он похоронил всё, что называл «прошлым», — зашевелилась знакомая боль. Короткая. Острая. Похожая на удар током. Он заставил себя не думать об этом. Потому что завтра она вернётся. Они снова будут сидеть в полуметре друг от друга. Снова смотреть в глаза. Снова говорить о страхе, о птицах, о пустоте. Главное, не проебаться хотя бы тут. Небо дало ему шанс. Он его использует.