Touch me, yeah.

Утро после дня без Силко было самым тяжёлым. Прямо-таки ебейшим, потому что ей словно выключили солнце и сам смысл жить. Джинкс знала это уже по опыту: первый день без контакта — голоса орут, как будто их кто-то душил, а потом отпустил. Второй день — затишье, но не настоящее. Малый Порох приходит ленивый, вальяжный, разваливается в углу её черепа и комментирует всё, что она делает, скучающим голосом диктора. Он тот еще пидор. Честно. Она бы вытравила его из своей головы огнестрельным, но максимум, который может получить — это водный пистолет. Да и в него бы кипяток залила. Чисто по приколу, что уже терять? — Вот она встала. Вот она не умылась. Вот она посмотрела на дверь. Ждёт? Кого? Его? Не дождётся. Сегодня не его день. И он у е х а л. Порох комментирует все. Он то ноет, то ржёт над ней, глупый мальчишка. И самое болезненное он говорит с расстановкой. — Заткнись, — пробормотала Джинкс, натягивая пижамные штаны. — А ты заставь. Она не стала заставлять. Бесполезно. Вместо этого она, кряхтя как старуха, сползла с кровати и подошла к окну. За решёткой все те же виды: серое небо, бетонный забор, сухие деревья. Ни души. Только санитар внизу дымит сигаретой, глядя в телефон. Интересно, а у него душа есть? Или только лысеющий затылок и импотенция в тридцать? Джинкс подумала о том, как тело бывшей «владелицы» комнаты влетело в окно, разбивая его, а потом сломалось о решётку снаружи. Мерзкая мысль, но избавиться от нее было невозможно. Иногда даже казалось, что кровь той не до конца отмыли от металла, но это было не так. Наверное. Скука. Тотальная, высасывающая скука. Хуже голосов. Потому что от голосов хотя бы можно отвлечься болью. От скуки — ничем. Она так и не поняла, что страшнее. Но, кажется, тишина без Силко — самое мерзкое в этом мире. Джинкс повернулась к стене. И увидела её. Сколопендра. Маленькая, коричневая, с кучей ножек, которые шевелились. Сидела на виниловой панели, прямо между надписями «Они внутри» и «Я слышу кожей». Они встретились взглядами. У сколопендры не было глаз, но Джинкс готова была поклясться: тварь смотрит. Потому что в комнате больше не на что смотреть, очевидно. — О, — проговорила она, —а ты откуда? Сколопендра дёрнула усиками. Не убежала. — Ты не боишься меня? — спросила Джинкс, приближая лицо к стене, — А зря. Я кусаюсь. И вообще — я тут главный псих. Малый Порох в голове захихикал. — Разговаривает с сороконожкой. Сороконожка умнее выглядит. — Не с тобой, вот и заткнись, — огрызнулась Джинкс, — с ней, она хотя бы слушает. Сколопендра поползла вверх по стене. Медленно. Философски. Джинкс смотрела, как мелькают её лапки, и вдруг подумала: а ведь это самый интересный разговор за последние три дня. Силко не в счёт. С ним было не интересно — с ним было тихо. А тишина лучше разговоров. Верх мечтаний. Нет, загнула. Верхом мечтаний было сейчас тоже покурить. Или нахрен спалить все здание, девушка пока не решила. Она задумалась о другом, замолкнув на какое-то время. — Я назову тебя Вельзевул, — объявила она сколопендре, — потому что ты мелкая, мерзкая и из ада, как и я. И король мух. Сколопендра — теперь уже Вельзевул — скрылась в трещине между панелью и стеной. Джинкс улыбнулась широко и искренне, словно действительно говорила с близком другом. Хотя.. дружба, как и любовь — понятия своеобразные и растяжимые. — У меня есть друг, — сказала она вслух, — у меня есть Вельзевул. И Силко. И голоса. Полный набор. Она легла обратно на кровать. Закрыла глаза, считая в голове сначала баранов, потом черепа и единорогов. Вельзевул выполз обратно через минуту. Устроился на подоконнике, на том самом месте, где когда-то стоял кактус, который выкинули с началом диалогов с Силко. Она скучала, очень скучала. Но встреча была близка, можно и потерпеть. В день встречи Джинкс встала, как только в коридоре зашаркали шаги утренней смены. Умылась, насколько это было возможно с заблокированной раковиной. Она и ее взломала, но пока хреново. Провела мокрыми пальцами по волосам. Потом по лицу. Потом по шее. — Надеешься, он заметит?— спросил Малый Порох. Сегодня он был любопытным, как кот перед закрытой дверью, за которой было ведро сметаны. — Не твоё дело. Джинкс снова была готова попробовать его утопить в раковине. Или в неработающем туалете. — Твоё тело — моё дело. Мы в одной башке сидим, забыла? — Я не забываю. Я просто хочу, чтобы ты заткнулся, — почти безразлично, на эйфории от предстоящей встречи, она не думала о плохом, сердце было слишком живым, чтобы слушать чертов голос. — А он? Он хочет, чтобы ты заткнулась? Или ему нравится, когда ты говоришь? Джинкс не ответила. Потому что сама не знала. В процедурной номер три её ждали стул, камера и молодая медсестра с уставшими глазами. Групповушка, которую она заслужила, но не хотела. Силко пришёл через пять минут. Без улыбки. Но в этот раз он был не один. В руках у него была пластиковая коробочка. Прозрачная, с крышкой, которую открывают, нажав большим пальцем. Внутри были белые таблетки. Джинкс не знала, какие. Но догадалась. — Не надо, — сказала она, не дожидаясь, пока он сядет. — Что именно не надо? — Таблетки. Ты обещал, что не будешь их выписывать. — Это не для тебя, — ответил Силко, ставя коробку на стол медсестры, — это для меня. Сердце шалит. Джинкс моргнула в удивлении и даже на миг ощутила укол вины за собственный эгоизм, потому что мужчина действительно плохо выглядел. Очень, но и таким он был для нее прекрасен. — Ты... серьёзно? — А ты думала, врачи не болеют? — Я думала, вы бессмертные, блять. Как тараканы. Он сел напротив. Полметра. Руки на коленях. Сегодня он выглядел старше обычного. Под глазами залегли тени. Щетина гуще, чем обычно. Пальцы, когда он клал их на колени, чуть дрожали. — Ты плохо выглядишь, — сказала Джинкс прямо, не скрывая волнение в своем голосе, чуть каркающее, от того лишь более честное. Ему нужно знать, что о нем беспокоятся. Он живёт один? О нем не заботятся? Столько вопросов и из ответа только отсутствие кольца на пальце и даже следа от него. — Я плохо спал. — Из-за меня? Он посмотрел на неё. Устало, но не зло, на пару мгновений прикрыл глаза. — Из-за тебя. Из-за себя. Из-за того, что не могу перестать думать. — О чём? — О том, что будет, когда закончится эксперимент. Джинкс хотела ответить что-то едкое, защитное, привычное. Но не смогла. Не с ним. Потому что вопрос повис между ними — тяжёлый, как мокрая простыня. Ей было страшно, что он закончится. Неизвестность пугала больше всего на свете. — А когда он закончится? — спросила она. — Через неделю. — И что потом? — Не знаю. Она смотрела на него. На его руки. На дрожащие пальцы. — Можно я сегодня... — начала она и замолчала. — Что? — Ничего. Забудь. Он не забыл и она это знала. Но медсестра была рядом и ей не хотелось показывать уязвимость больше, чем она уже успела показать за все время пребывания тут. Силко протянул руку. Коснулся её левой скулы. Подушечкой указательного пальца. Пять секунд. Как по протоколу. Но в этот раз она накрыла его руку своей. Сверху. Просто положила ладонь на его пальцы и сжала, ластясь, как кошка. — Не убирай, — попросила она шёпотом,— ещё пять секунд. Или десять. Пожалуйста. Он не убрал. Медсестра за спиной заёрзала на стуле, но ничего не сказала. Камера горела красным. — Силко, — сказала Джинкс. — Да. — Ты веришь, что я могу вылечиться? — Я верю, что тебе может стать лучше. — Это не ответ. — Это честный ответ. Она убрала руку. Он — тоже. — Сегодня хватит, — сказала она, вставая. — Ты уверена? — Да. Мне нужно подумать. Она вышла, не оглядываясь. Медсестра за ней тоже, но не сразу, замешкавшись, бросила взгляд на Силко, на таблетки, оставленные на столе, снова на Силко. Он сидел, глядя на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали, мужчина бросил взгляд на коробку с таблетками. Зачем он их взял? Не знал. Показать, что тоже не в порядке и тем оправдать окончание эксперимента перед ней и перед собой? Ответа не было. Но он знал одно: в стрессовых ситуациях она уходит первая. Не дожидаясь. Хотела ли она, чтобы он ее остановил? А имел ли права? Вопросы разные, но переплетены сильнее, чем могло бы показаться, и на них еще предстояло найти ответ. Ночью Джинкс не спала. Лежала на койке, смотрела в потолок. Вельзевул ползал по стене, охотясь на мошек. Малый Порох молчал, устал, наверное. Остальные голоса тоже притихли. Тишина. Настоящая. Как тогда, в процедурной. Только без Силко. Она провела рукой по своему предплечью. Не помогло. Ничего не вызвало. Прикоснулась к щеке — туда, где он касался сегодня. Тоже нет. Закрыла глаза. Представила его пальцы. Длинные, сухие, чуть дрожащие. Представила, как он кладёт их ей на затылок. На запястье. На скулу. Тишина стала глубже. — Ты не он, — сказала она своим рукам, — но ты можешь его заменить. Немного. Она провела пальцами по губам. Потом по шее. Потом по ключице. Голоса молчали. — Спят, — прошептала Джинкс, — спят, суки. Она не знала, кто именно усыпил их. Силко или её собственное воображение. Но это было неважно. Важно было только то, что она продержалась до утра. Без крика. Без крови. А утром придёт новый день. И снова будет ждать.

***

На следующую встречу Джинкс шла по коридору и почему-то улыбалась. Не лисьей улыбкой, не кривой, а настоящей, как так, когда говорила с Вельзевулом в первый раз. Санитары переглянулись, но ничего не сказали. Безразличие и Усталость уже привыкли, что девчонка иногда выкидывает странные вещи, хоть и работали тут недавно. Сегодня странность заключалась в улыбке. Она сама не понимала, почему улыбается. Может, потому что Вельзевул прожил ещё одну ночь и не сдох. Может, потому что сегодня она нормально поела кашу, а не выплюнула, как обычно. А может, потому что через несколько минут она увидит Силко. И его руки. — Прекрати, — сказала она себе под нос, когда лифт пополз вверх, — ты как конченная дура. Улыбаешься врачу. Как будто на свидание идёшь. — А разве нет? — спросил Малый Порох из угла лифта. Сегодня он был в игривом настроении. Это бесило жутко. — Нет, блять. Это терапия. — Терапия, при которой ты расчёсываешь волосы? И моешься? И просишь чистую пижаму? — Заткнись. — Уже не могу, — хихикнул он, — слишком весело. Лифт остановился. Двери разъехались. Джинкс вышла, оставляя голос позади. Уж лучше бы он звал мамочку и ныл, честное слово. Процедурная номер три. Камера с красным глазом. Медсестра опять другая. Сегодня пожилая, та самая, с красной помадой. Сидит у двери, сложив руки на коленях. На груди у неё красовались бусы с большими синими камушками. Красиво, но девушка бы разбавила чем-то серебристым, а не только синим. Та смотрит на Джинкс с выражением «я всё понимаю, но ничего не одобряю». Джинкс на ее бусы смотрит таким же взглядом, потому что дизайнерское решение просто ужасное, честное слово. Силко уже был там. Сидел на своём стуле, листал блокнот. Поднял голову, когда она вошла. — Ты рано, — сказала Джинкс. — А ты не опаздываешь. — Я не могу опаздывать. Меня приводят. Она села напротив. Полметра. Сегодня она чувствовала себя почти нормально. Голоса притихли ещё в коридоре. Может, потому что знали: сейчас придёт он. — Как прошёл день без меня? — спросил Силко. — Терпимо. Вельзевул жив. — Кто? — Моя сколопендра. Я её назвала Вельзевул. Король мух. Живёт на подоконнике, ест мошек. Единственный друг, который меня не бесит. Силко посмотрел на неё. Без улыбки, но в глазах что-то тёплое. Или ей показалось. Ироничное имя, от нее другого ждать и не приходилось. — У тебя есть друзья, — сказал он. — Кто? Ты? — Если хочешь. — А если я не хочу? — Тогда никто. Джинкс усмехнулась. Лисьей улыбки снова не получилось. Вышло почти нежно. Она себя за это мысленно обматерила. — Давай по протоколу, — сказала она, чтобы сменить тему, — чего сегодня касаться будем? Силко открыл блокнот. — Запястье. Левое. Пять секунд. Как в первый раз. — Скучно. — Протокол есть протокол. Он протянул руку. Коснулся. Пять секунд. Она закрыла глаза. Вдох. Выдох. Тишина. — Убирай, — сказала она, не открывая глаз. Он убрал. — Теперь затылок. Десять секунд. Он обошёл её сзади. Положил ладонь. Она не вздрогнула. Считала про себя: раз, два, три... Тепло разливалось по шее, спускалось к лопаткам. На счёт «десять» он убрал руку. Джинкс открыла глаза. Посмотрела на свои пальцы, лежащие на коленях. Потом кинула взгляд на его руки. Длинные, сухие, с коротко остриженными ногтями. Сегодня они почти не дрожали. Красивые руки, черт возьми. — Силко. — Да. — Можно я попробую кое-что? — Что именно? — Не бойся. Она взяла его руку. Левую. Медленно. Осторожно. Как будто трогала что-то хрупкое и очень дорогое. Поднесла к своему лицу. Рассматривала пальцы: подушечки, ногти, мелкие шрамы на костяшках. Медсестра за спиной выпрямилась на стуле. Силко не убирал руку. Джинкс наклонилась и облизала кончики его пальцев. Языком. Два — указательный и средний. Один за другим. На вкус они были солёными и немного горькими, как кофе, который он пил по утрам, как его пот, его усталость. Силко замер. Она закрыла глаза. Подержала пальцы во рту ещё секунду. Потом выпустила. — Ты что делаешь? — спросил он. Голос не дрогнул, но она почувствовала этот внутренний слом в изменении интонации. Непонятно, в какую сторону пока, правда. — Пробую тебя, — ответила Джинкс, открывая глаза, — ты солёный и немного горчишь. — Зачем? — Хотела узнать. Ты всегда трогаешь меня. Я подумала, а почему я не могу сделать то же самое? Не руками. Ртом. Язык же тоже кожа. Только чувствительнее. Медсестра встала. — Я выйду на минуту, — сказала она. Голос — железный. Не спросила разрешения. Просто вышла. Дверь закрылась с шипением гидравлики. Они остались вдвоём. Под красным глазом камеры. Ей захотелось разбить ту. Силко медленно убрал руку. Не отдёрнул, именно убрал. Как будто не хотел спугнуть зверя резким движением. — Это переходит границы, — сказал он. — Какие? Твои? Или твоей дурацкой этики? — И мои, и этики. Джинкс улыбнулась. Наконец-то она вернулась, ее улыбка. — В протоколе этого нет, — сказал он. — В протоколе много чего нет. Но голоса молчат. И ты не ушел. Силко посмотрел на неё. Долго. Тяжело. В его серых глазах было что-то, чего она не умела читать. Усталость? Страх? Интерес? Всё вместе? — Не делай так больше, — сказал он. — Не буду, — легко согласилась синевласая, — сегодня. Шутила. И откуда только силы были? Медсестра вернулась через минуту. Села на место. Сложила руки. Сказала: — Продолжайте. Но они уже закончили. Спустя время Силко сидел в ординаторской один. Перед ним лежал блокнот. Ручка в пальцах. Пальцы не дрожали. Он смотрел на чистый лист уже десять минут. «День не знаю, какой. Пациентка облизала кончики моих пальцев. Сказала, что я солёный и горький. Спросила, почему она не может делать то же, что и я. Язык — тоже кожа. Только чувствительнее. Она права. Я не должен был позволить. Не должен был убирать руку не сразу. Не должен был смотреть на неё так, как смотрел. В протоколе этого нет. Но голоса молчат, она менее дёргается и начала ухаживать за собой. Я не знаю, что делать. Продолжаю.» Он закрыл блокнот. Убрал в карман. Захотелось курить. Но курить нельзя, он обещал себе. Вместо этого он достал коробку с таблетками. Лекарство от давления. Достал одну, проглотил, запив водой. — Что же ты делаешь? Ответа не было, так как он и не знал, кого спрашивал. Себя или ее? И этой ночью Джинкс не спала. Сидела на кровати, смотрела на Вельзевула. Тот спал на подоконнике. Не боялся ее. Она провела языком по губам. Солёный и горький. — Ты теперь часть меня, — сказала она вслух, — твой вкус. Твой пот. Твоя дурацкая горечь. Малый Порох молчал. Может, завидовал. Может, спал. Джинкс легла назад, закрыла глаза. Перед сном подумала: — А что, если в следующий раз я попробую не пальцы? Она уснула с улыбкой и спокойно впервые за слишком долгое время.