Сирена

Предупреждение о содержании: упоминаются эвтаназия, депрессия, суицидальные мысли. Это очень тяжелая тема. 1940 Элис оказалась права насчет депортаций. В середине октября СС начали забирать еврейские семьи из их домов и отправлять их поездами и грузовиками за пределы страны. К тому моменту это уже не было секретом, даже международная пресса знала, что их депортируют – в Польшу, как говорили, в гетто, или на пустые поля или резервации. "Куда угодно, только не сюда", – со смехом сказал один полицейский на вечеринке в доме дяди Элис. Восемь из двадцати семей, о которых заботились Элис и Джили, были отправлены. Однажды ночью Элис плакала по ним, по Францу и по детям с красными крестами в их медицинских картах, а на следующую ночь снова принялась за работу. Они помогали людям находить пустующие дома, чтобы там поселиться, помогали с едой тем, кто уже прятался, помогали другим бежать от депортаций: большинство из них направлялись в Палестину. Война неумолимо продолжалась, бомбы падали на Мюнхен и Темзу. В ноябре русские вторглись в Финляндию. Германия продолжала хватать тех, кто сопротивлялся в Польше. Элис исполнила новую песню Пихлера (называлась "Птицы славы", очевидно, посвященную Люфтваффе) для венской элиты. Поя, она оглядывала комнату, полную бокалов с шампанским и розовых, улыбающихся лиц, и думала: "Как мы можем так жить, разоряя другую страну? Разоряя свою собственную?" После песни она приняла бокал шампанского и подошла к генералам, разговаривавшим с ее дядей. Когда они повернулись к ней, она мило улыбнулась.

***

Рождество было странным. Нацистская партия уже некоторое время отдалялась от Иисуса в целом, учитывая всю эту еврейскую историю, поэтому праздник был больше о Германии, чем о рождении Иисуса. Это не сильно повлияло на Элис, кроме того, что она пела рождественские гимны с измененными текстами, а ее дядя вместо звезды поместил свастику на верхушку рождественской елки. Элис вырезала собственную звезду из газеты и повесила ее над камином в доме Джили. Они вдвоем приготовили большой ужин для сбора своих друзей, дрожа в плохо отапливаемой комнате, а по дороге домой Элис старалась не замечать магазины, продающие игрушечных солдат СС, игрушечные танки и самолеты Люфтваффе в качестве рождественских подарков. Письмо от Стива пришло с опозданием на три недели, но он нарисовал ей изображение рождественской елки Рокфеллера (в этом году она была больше обычного), еще один рисунок Баки в огромной шапке, сползшей ему на глаза, и прислал роман, запрещенный в Рейхе. Элис с жадностью рассматривала рисунки, стараясь не смазать карандаш кончиками пальцев, а роман, дочитав, отдала одной из подруг в пекарне. Она надеялась, что Стиву понравится художественный альбом, который она ему отправила. Узнает она об этом не скоро . Письмо от Тома пришло на день позже, полное ярких наблюдений о семье Маттиаса и обо всех странных и чудесных вещах, которые они делали на праздниках. Ему теперь было одиннадцать. Стив прислал ей его рисунок некоторое время назад, и Элис разрыдалась при виде его. Маленький, большеглазый малыш, которого она знала, вырос, стал высоким, с курчавыми волосами, и в его глазах читалось озорство. Он прожил почти половину своей жизни без сестры.

***

Вступая в новое десятилетие, Элис наблюдала в газетах за стычками, победами и поражениями. Потому что пока что война была лишь серией заголовков. В Вене не велось никаких боев, но город все равно продолжал меняться. Однажды, когда Элис в спешке, под покровом темноты, направлялась в дом в переулке Вены, чтобы проверить, не арестовали ли семью, живущую там, в течение дня, она осознала, что тонет в отчаянии. Те малые дела, которые она делала, чтобы помочь людям, были недостаточны. Никогда не были достаточны. Она не подавала виду в письмах к Стиву. В мае Элис проснулась от известия, что немецкая армия вторглась одновременно во Францию, Бельгию, Люксембург и Нидерланды. Ее замутило, когда ее дядя с восторгом в голосе читал ей газету. Она, бледная, кивнула, затем вернулась в свою комнату и не выходила из нее до конца дня. "Мир рушится вокруг меня, — написала она Стиву. — Мне кажется, все вокруг сошли с ума. Или, может быть, это я сошла с ума". В том же месяце Элис узнала от хирурга на одной из своих после выступлений вечеринок, что пропавшие дети (а также взрослые, как она выяснила) отправляются в замок Хартхайм. "Не беспокойтесь об этом, — сказал он ей. — Там знают, как справляться с такими, как они. Калеки, слабоумные, всякое такое". Элис спросила, может ли она зайти в гости, но тут появился ее дядя и увел ее, прежде чем хирург успел ответить. Весь оставшийся вечер у нее в животе было ощущение холодного камня. Той ночью она не спала. Она говорила всем, кому могла, чтобы они забрали своих родственников-инвалидов из приютов и санаториев и отвезли их домой.

***

Страна за страной, захваченные нацистами, падали, как шахматные фигуры. 14 июня немецкая армия вошла в Париж. Элис почувствовала головокружение при мысли об этом – она дважды бывала в Париже, и мысль о немецких танках, катящихся по этим улицам, вызывала у нее тошноту. Она думала, что война – это медленный процесс, который ведется в окопах месяцами, а не такое жадное поглощение территорий, казалось бы, без всякого сопротивления. Такими темпами немцы могли бы занять весь мир за несколько лет. Элис представила немецкие танки, катящиеся по Бруклину. Она подумала о том, как немцы посмотрят на слабого, больного Стива Роджерса и нарисуют три красных креста на его документах, чтобы отправить его куда-нибудь. Она подумала о синагоге за углом, о портняжной мастерской Маттиаса, которые пылают в огне. Сны Элис были полны этих образов. Она представляла, как кошмар, которым стал Вена, разыгрывается на улицах Бруклина. Иногда ее сны мерцали, превращаясь в золотой свет и сладкую песню. Способ забыться. Это было соблазнительно. Она держалась в тени. Она пела, когда ее просили петь, и улыбалась, когда ее просили улыбаться, а когда могла, убегала из прекрасного дома на углу улицы, чтобы пойти в дом Джили и работать до тех пор, пока ее ногти не кровоточили, а сердце не болело: чинила одежду, собирала еду и деньги, стирала подошвы на ботинках, ходя из одного места в другое, пытаясь помочь, помочь, помочь. Пропало еще больше людей. В конце июня Франция подписала перемирие с Германией, по сути, капитулировав, и дядя Элис начал говорить о поездке туда. Она ничего не сказала. На следующий день пришла газета, и изображение на первой полосе заставило Элис замереть посреди гостиной. На фотографии был узнаваемый силуэт Эйфелевой башни, но перед ней стоял Адольф Гитлер. Он опирался на мост с видом на башню, в руках у него были перчатки для вождения, а на голове – нацистская фуражка. И Элис знала каждой фиброй своей души: Это неправильно. Впервые за долгое время она ощутила ясность мысли, внезапное осознание того, что происходит что-то неправильное. Это придавало ей сил. С каждым павшим городом Элис погружалась все глубже в какую-то неосязаемую, мутную бездну. Все, что приносило ей радость, теперь приходилось делать тайно: слушать джаз, писать Стиву. Даже ее друзья, которых она очень любила, были цыганами, евреями, другими. Чужаками. Обретенную силу она направила на разработку плана добычи пенициллина для Руперта, младшего ребенка Хоффманов, живших в сарае у их кузена. В итоге она сама украла лекарство, записавшись на прием к врачу, а затем передала его семье, вручив лучшему другу одного из детей Хоффманов, который работал в обувной мастерской. Элис внимательно наблюдала за системой вокруг себя, за тем, как город жил своей жизнью день за днем, и находила в нем слабые места. Именно туда ей и нужно было проскользнуть.

***

Стив подружился с почтальоном. Тот постоянно расспрашивал его о возлюбленной в Португалии, и Стиву было неудобно его разочаровывать, поэтому он никогда не поправлял его. «Как твоя возлюбленная?» — спрашивал почтальон, и его усы подрагивали от улыбки. «Думаю, скучает по дому», — отвечал Стив. Это не было ложью. Большую часть того года он рисовал для третьей по популярности газеты в Бруклине и работал продавцом в аптеке. Каждое утро он брал первую по популярности газету и жадно читал новости из Европы. Это казалось таким странным — каждое передвижение войск, каждая битва и политический маневр влияли на жизнь Элис изо дня в день. Она никогда не появлялась в новостях, но все равно казалось, что он читает о ней. Война казалась далекой в Нью-Йорке. Иногда Стив откладывал газету и смотрел на людей, идущих по улицам. «Вам все равно?» — хотелось ему крикнуть им. «Вам все равно, что тысячи людей за океаном страдают?» Но, возможно, ему тоже было бы все равно, если бы там не было Элис. Невозможно узнать. Баки продолжал устраивать Стиву свидания. Он понимал, что Стив одержим Элис, но не видел причин, почему Стив не мог бы повеселиться и наслаждаться жизнью. «Война скоро закончится», — говорил Баки, обнимая Стива за плечо. «Элис скоро вернется на корабле в Бруклин». Стив хотел бы иметь хоть какой-то способ узнать, какой-нибудь обратный отсчет, который можно было бы проверить. Но когда немецкие войска покатились по Европе, у него начало появляться неприятное предчувствие. "А что, если это не война, а мир меняется навсегда?" – подумал он.

***

В Вене выступила женщина. Ее звали Анна Вёдль. Элис впервые встретила ее у Венской ратуши. Элис только что заходила к своей знакомой Ханс в архив, которая не любила евреев, но обожала сплетничать о них. Она вышла на теплый июльский солнечный свет и на мгновение ничего не видела. Когда глаза привыкли к свету, Элис отступила на шаг, увидев небольшую толпу людей, стоявших на дороге перед ратушей. Осознав, что это не гестапо, она с любопытством шагнула вперед. К ней подошла женщина с темными волосами и пронзительными глазами, лет тридцати пяти. "Вы подпишете это письмо в Рейхсминистерство внутренних дел, чтобы они не переводили моего сына из его реабилитационного центра?" Она протянула лист бумаги, на котором уже было около сотни подписей. "Их переводят в учреждение в Хартхайме, а дети там не выживают. Койки пустеют." Женщина, видимо, приняла широко распахнутые глаза Элис за колебание, потому что продолжила: "Я медсестра, я понимаю, как работает система. Это ненормально, они..." ее голос дрогнул. "Они что-то делают с этими детьми. Вы подпишете?" "Конечно." Элис взяла предложенную ручку и подписалась. Тихий голос в глубине сознания говорил ей: "Будь осторожна", но она не могла отказать. Подписывая, она сказала: "Я... я слышала об этом." "Все знают, что они делают," – сказала женщина. Ее глаза потемнели. "Я не единственная, кто протестует." Она указала на других людей у ратуши, многие из которых были похожи на ее родственников, но были и другие. "Я говорила своим друзьям забирать своих близких домой, ухаживать за ними там." "Реабилитационный центр моего сына не пускает меня," – сказала женщина. "Они уже подали документы на его перевод. Я должна бороться с этим." "Конечно. Я-" Но в этот момент голоса у ратуши усилились, и Элис подняла глаза, чтобы увидеть отряд солдат СС, бегущих сбоку здания, с нахмуренными бровями и руками на оружии. Элис схватила темноволосую женщину за запястье, когда та обернулась к ним. «Не сопротивляйся им», — прошипела она. «Они выведут тебя отсюда словами или силой, но ты не сможешь им противостоять. Иди и отправь свое письмо». С этими словами она развернулась и пошла прочь — не спеша, но ровным шагом. Словно у нее было предостаточно времени.

***

Фрагмент из "The Killing Programs" Паулы Уэллер (2003), с. 12

В октябре 1939 года нацисты запустили программу «Акция Т4» (хотя под этим названием она станет известна только после войны), задним числом датировав приказы сентябрем 1939 года, чтобы замаскировать ее под военную инициативу. В течение нескольких месяцев в ней участвовало почти все немецкое психиатрическое сообщество. Программа была представлена как «милосердие».

***

После этого Сирена начала посещать больницы. Она пела для пациентов в палатах, очаровывала администраторов и задавала вопросы. Сначала она публично поддержала Анну Вёдль (она снова встретилась с ней и узнала ее имя). Но однажды вечером ее дядя схватил ее за руку и сказал, что она разрушает свою репутацию, и что он снова запрёт ее дома, если она совершит еще один подобный поступок. Это было до слез обидно — быть вынужденной скрывать свои истинные чувства, чтобы не быть наказанной. Поэтому она поддерживала Вёдль, как только могла. Она предлагала деньги и советы, а также расспрашивала знакомых чиновников о лучшем способе предотвратить перевод сына Вёдль, Альфреда. В процессе работы ей пришлось подкупить нескольких врачей. Не тех, кто имел какое-либо влияние на Альфреда, а тех, кто, как она выяснила, был связан с надзором за отбором детей и взрослых для перевода в Хартхайм. Она вручила им конверт, полный денег ее дяди, и попросила их подумать о том, чтобы оставить еще несколько пациентов в этом учреждении. Несомненно, их семьи хотели бы навещать их почаще. У нее не было возможности узнать, задумывались ли они об этом. Когда она вернулась домой из последней больницы, Элис знала, что рискует. Она не рассказала Джили о том, что сделала. Она уже придумывала оправдания на случай, если ее поймают. «Я так обожаю детей, господин оберштурмфюрер. Я сама хотела бы иметь одного однажды, и мысль о том, что их могут увезти в какой-нибудь ужасный замок, просто разбивает мне сердце». Каждый раз, когда в доме ее дяди раздавался стук в дверь, она вздрагивала. За неделю до даты перевода Альфреда Элис и ее дядя пошли на вечеринку. Это был светский раут для венской элиты, такое мероприятие, где требовалось представление, прежде чем можно было заговорить с кем-либо, а шампанское лилось рекой. Элис была в сверкающем серебряном платье, волосы ее были уложены в локоны, и дядя вел ее под руку в огромный, шумный зал. Элис так и не привыкла к подобным приемам. Она знала, что такие существуют и в Нью-Йорке, но они были для совершенно другого круга людей, к которому она не принадлежала. В Бруклине она носилась по задворкам с перепачканными руками и резинкой на конце косы. А здесь ее словно перенесло в мир, где знали твое имя еще до встречи, где было шампанское, прислуга и никогда не просили заплатить. Пусть ей и не было здесь комфортно, она знала, как себя вести: поддерживать беседу о музыке, сплетничать о других, ловко уворачиваться от молодых людей, пытающихся неуклюже соблазнить ее (были ли они искренни или просто искали выгоды, ей было все равно), и молча слушать, как дядя ведет разговоры с мужчинами, чья власть ее пугала. В этот раз Элис не пела, так как уже играла группа, и она решила сосредоточиться на общении. Дядя внимательно наблюдал за ней. Тогда Элис заговорила с ним, спрашивая его мнение, стоит ли ей выпустить сначала сингл или альбом, и поднося ему бокалы с шампанским. Когда он наконец отправился в уборную, Элис решительно направилась через сверкающий зал к представителю Министерства внутренних дел, который приехал в Вену на выходные. Герр Шнайдер. Она встала неподалеку, потягивая шампанское, пока кто-то не представил ее небольшой группе собеседников. «Приятно познакомиться», — сказала Элис, легко пожимая руку мужчине. Ему было за пятьдесят, он был одет в дорогой темный костюм, из нагрудного кармана которого свисали часы. Над верхней губой располагались тонкие светлые усики. После краткой оценки ее взгляд скользнул в сторону, словно вокруг были и более интересные люди. Генерал, представивший ее, начал расхваливать ее пение. «О, пожалуйста», — улыбнулась Элис. «Хотя сейчас в Вене трудно выступать из-за всех этих беспорядков». «Беспорядков?» — спросил молодой офицер, новичок в городе. Его взгляд скользнул по платью Элис, и она мысленно отметила, что стоит его избегать. Она пренебрежительно махнула рукой. "Парады и праздники — это прекрасно, но когда дело доходит до протестов? Петиций? По городу почти не проехать". "Подними эту тему", — молилась она, смеясь в свое шампанское над собственной "остроумной" репликой. "Подними эту тему". Жена генерала подхватила. "О, как та женщина, которая везде протестует из-за переводов в медицинские учреждения?" Группа в целом подхватила новую тему для разговора, и Элис позволила им обсудить ее несколько минут, стоя в тишине и неопределенно улыбаясь. Обсуждались обычные мнения — ужасно разрушительно, жаль сына в конце концов, никакой надежды на него, где бы он ни был. Когда вмешался господин Шнайдер, он сказал: "Ей лучше позволить учреждениям делать свою работу, вместо того чтобы нарушать обычный распорядок дня людей. В конце концов, идет война". Элис улыбнулась и вежливо ответила: "Наверняка, но разве это не немного жестоко по отношению к чувствительной матери? У моей подруги самой сын-инвалид, ее трудно винить в материнской любви. Ей не повредит, если сын будет рядом". Ее тон был ровным, разговорным. Элис хотела кричать на них за убийство детей, потому что она еще не признала это вслух, но она знала, что крик не поможет, и ее дядя сделает что-то радикальное. Словно ее мысль вызвала его, ее дядя появился снова у входа в комнату и огляделся. Она почувствовала, как его взгляд упал на нее, и увидела, как он стиснул зубы. Представитель вздохнул. "Вы не одиноки. Так много молодых женщин и матерей пишут нам, кажется, вы задели за живое. Мы ведем переговоры, вам не о чем беспокоиться". И затем он одарил ее благодушной улыбкой и повернулся к остальной группе, которая уже сменила тему. "Сэр", — сказала она чуть громче. Он посмотрел на нее с поднятыми бровями. "Если бы вы только рассмотрели-" "Элис!" — позвал ее дядя, пересекая комнату к ней. "Вот ты где, я думал, потерял тебя". "Не совсем", — сказала Элис с тонкой улыбкой. Представитель Министерства внутренних дел отвел взгляд. Дядя Элис взял ее под руку с жестким хватом и повел через комнату к одному из своих друзей. Элис позволила ему. Она чувствовала себя песчинкой в водовороте — она двигалась, царапалась по дну и поднималась вверх и кружилась, но, несмотря на все это, у нее не было никакой реальной силы изменить свое положение. И пока она металась туда-сюда, других утягивало в пучину.

***

В конце концов, сына Анны всё же перевезли. Но не в Хартхайм, а в детскую клинику в Вене. Вёдль прекратила свои протесты под огромным давлением полиции и правительства, надеясь, что, подняв голос на этот раз, она спасла жизнь своему сыну. Элис пыталась почувствовать надежду. Но ощущала лишь холод.

***

Отрывок из статьи «Восход и падение Щ.И.Т.» Аманды Гласс (2014)

… Головное агентство Щ.И.Т., Стратегический научный резерв (ССР), имело благородное начало. В середине 1940 года по приказу президента Франклина Д. Рузвельта, наряду с формирующимися за рубежом аналогичными агентствами (см.: Британское управление специальных операций), полковнику Честеру Филлипсу было поручено возглавить новое сверхсекретное военное ведомство для борьбы с поразительными успехами нацистов в области технологий, в частности, их научным подразделением ГИДРА. В то время основание ССР стало бы маяком надежды, пусть и тайным, посреди отчаяния и разрушений войны. Они тогда и не подозревали, что подразделение, против которого они были созданы, станет их погибелью.

***

Однажды ночью в конце августа британцы бомбили Берлин. Элис почувствовала… надежду, возможно. Но потом она вспомнила людей, которых встретила в Берлине – не чиновников и светских дам, с которыми ходила на вечеринки, а тех, кого она встречала, когда наступал вечер и она выбиралась из дома своего дяди. Она не знала, имели ли эти люди – певцы, уличные оборванцы и завсегдатаи баров – доступ к бомбоубежищам. Правительственный чиновник пришел в дом дяди Элис и проинструктировал всех, что делать в случае воздушного налета. Пока он говорил, Элис представила себе темное небо и дрожь от бомб, падающих на улицы. Впервые ей показалось, что война пришла в Вену. Даже если только в её мыслях.

***

Затем Элис отправилась на войну. Её дядя уже некоторое время говорил о туре по оккупированной Франции, но Элис не воспринимала его всерьез, пока не вернулась домой после визита к Джили и не обнаружила на туалетном столике папку с бумагами. Расписание тура по Франции. Сердце ушло в пятки, и ей пришлось опереться обеими ладонями о туалетный столик, чтобы удержаться на ногах. Она знала, что отказаться нельзя. Так она и поехала. Путешествие длилось две недели: Париж, Марсель, Виши (новая резиденция французского правительства), Бордо, Лион, Ницца. В Париже она уже бывала, но остальные города ей оставалось только представлять. Ее школьная подруга Эдит рассказывала ей об этих городах, о кондитерских и кафе, которые она посещала в детстве, и о том, как французская провинция казалась ей самым простым и прекрасным местом на Земле. Элис надеялась, что Эдит никогда не увидит свою страну в таком свете. За эти две недели Элис увидела, что война сделала с Францией. В городах висели нацистские флаги, по улицам маршировали солдаты, и из окна поезда, переезжая из города в город, Элис видела металлические заграждения и следы танков, проложенные по полям. Немецкие войска оккупировали только северную половину Франции, оставив южную "свободную" зону для организации повседневного управления страной под сотрудничеством с немцами. Однако, в какой бы половине они ни находились, люди выглядели одинаково: у них были ошеломленные лица. Лица, которые говорили: "Этого не может быть". Элис знала, что они чувствовали. Она гастролировала по Франции, но на самом деле просто пела для новых нацистов – немецких солдат, чиновников, генералов, французских политиков, симпатизировавших нацистам. Ее голос звучал искренне, но слова казались ей пустыми, словно она была всего лишь пластинкой, которую нужно было завести иглой, и она бы безошибочно играла одну и ту же старую песню по часам. На выходе из концертного зала в Париже мужчина в комбинезоне и потертой кепке протиснулся сквозь толпу и плюнул на белоснежное платье Элис. Все произошло так быстро, что она успела лишь на секунду поднять глаза и посмотреть на яростное лицо мужчины, прежде чем солдаты снаружи концертного зала подбежали и ударили его прикладом винтовки по лицу. Толпа за пределами зала взорвалась шумом – криками, возбужденной болтовней, суетой вокруг Элис и ее платья. Руки коснулись рук Элис и повели ее обратно внутрь, как раз в тот момент, когда солдаты уводили мужчину с окровавленным лицом. Элис не произнесла ни слова, пока ей оказывали помощь. Ее вернули в зал, и помощники, постоянно извиняясь, чистили ее платье. Она слышала, как ее дядя на кого-то кричит. Элис задавалась вопросом, почувствует ли она что-нибудь, если бы солдаты ударили ее так же, как того мужчину.

***

Лемприер утверждал, что сирены — это распутные сицилийские женщины, которые занимались проституцией с приезжими, заставляя их забыть обо всем, утопая в запретных удовольствиях.

***

В ту ночь Элис переоделась из вечернего платья в коричневые брюки и просторную рубашку, а волосы спрятала под кепку (одежду она украла из прачечной отеля после ужина). Она посмотрела на себя в зеркало и надела не по сезону толстое пальто, которое привезла с собой. Она наклонила голову, чтобы кепка отбрасывала тень на лицо. С ее губ сорвался вздох облегчения. Это была не Сирена. Это мог быть кто угодно. Любой мужчина. Она выскользнула из своей комнаты, проскользнула по коридору отеля и спустилась по служебной лестнице. Каждый шаг, отдалявший ее от обычной жизни, казался грузом, спадающим с плеч. Лишь когда она начала идти по темным, тихим улицам Парижа, она вспомнила, что нацисты ввели комендантский час — с девяти вечера до пяти утра. В городе не горел ни один огонек. Она слышала отдаленные, скоординированные шаги патрулей. Но воздух казался прохладным и свежим на ее коже, а маскировка заставляла ее чувствовать, будто она может летать, поэтому она осталась на улице. Ночью нельзя было понять, во что превратился город. В темноте все флаги одного цвета. Она свернула в узкие переулки, пахнущие мусором, и шла по широким проспектам, настороженно прислушиваясь к звуку шагов. Она могла слышать город, если прислушивалась достаточно внимательно: может, и комендантский час, но никто не спал. Она слышала обрывки разговоров и песен и даже смех в зданиях, мимо которых проходила, треск радио и звон посуды. Париж был жив даже в темноте. Два часа спустя Элис проходила мимо здания, где звуки жизни в темноте были почему-то ярче, чем все, что она слышала раньше. Она остановилась, наклонила голову и заметила ореол света, пробивающийся из-под двери через дорогу. Она прищурилась и прочитала вывеску, мысленно благодаря Эдит за то, что научила ее французскому еще в средней школе: она нашла музыкальный магазин. Хотя большая табличка "Закрыто" под названием магазина не внушала оптимизма. Она послушала у двери минуту или около того — внутри определенно не было слышно музыки. Только болтовня и звяканье стаканов. Затем она услышала топот шагов в другом конце улицы. Элис распахнула дверь музыкального магазина и вихрем влетела внутрь, прежде чем подумать, что, возможно, ей повезет больше, если она обратится к патрулю, чем к тому, что ждало ее внутри. Шум внутри затих при ее внезапном появлении. Элис подняла глаза, моргая, и увидела около тридцати человек, уставившихся на нее. Они сидели за шаткими столами, сдвинутыми в заброшенном музыкальном магазине, а по другую сторону комнаты стойка кассира была превращена в импровизированный бар. Коричневые, пыльные бутылки с алкоголем тускло поблескивали. Судя по испуганным лицам, которые теперь смотрели на нее, она только что прервала тихий вечер нелегального распития. Бокалы для вина и пивные кружки были осторожно поставлены на столы, а плечи напряглись по всей комнате. Элис сглотнула и наклонила голову, чтобы скрыть лицо. Она прокашлялась. "Бонсуар", - сказала она низким голосом, подражая парижскому акценту, который слышала весь день. Одно это простое слово, казалось, сняло внезапное напряжение в импровизированном баре. Она дернула головой через плечо и продолжила по-французски: "Идет патруль". Мужчина, стоявший за стойкой, посмотрел на часы. "Ах. Патруль одиннадцати. Одри?" Темноволосый мужчина у двери наклонился и щелкнул выключателем, погрузив бар в ту же темноту, что таилась снаружи. Все в темноте прислушивались, как топот шагов снаружи становился все громче, громче, казалось, был у самой двери... а затем затих. Элис выдохнула. Одри включил свет, и под общий смех и звон бокалов французы и француженки внутри продолжили пить. Элис осторожно прошла через комнату к стойке, превращенной в бар. Бармен, мужчина с круглым лицом и приподнутой бровью, поднял глаза и снял перед ней кепку. "Спасибо, незнакомец", - сказал он. "Когда патрули стучатся, мы обычно предлагаем им пиво, и они оставляют нас в покое, но лучше перестраховаться. Что будете пить, сэр?" Алиса моргнула и снова огляделась. Она видела, что это когда-то был музыкальный магазин – пустые полки на стенах, голое пятно на деревянном полу, где, должно быть, стояла подставка для фонографа. Но теперь он был пуст, за исключением коллекции разномастных стульев и столов, бутылок с алкоголем и компании парижан, которые, казалось, не особо обращали внимание на недавно введенный комендантский час. Их сияющие лица так манили после компании, которую Элис вела последние две недели. Они болтали, сплетничали и травили пошлые анекдоты, низкий гул слов, который Элис была рада хоть как-то понимать. Она повернулась к бармену. "Можете сделать Парижский Сайдкар?" Он скривился. "Боже мой, обычно люди хотят только то, что быстрее всего их пьянит. Посмотрим..." он откинулся назад, осматривая свои многочисленные бутылки, а затем пожал плечами. "Я могу сделать что-то похожее. С тем, как идут дела с пайками, скоро я уже не смогу, но пока у вас будет ваш Сайдкар." Элис прислонилась к стойке и наблюдала за людьми, пока бармен готовил ей напиток, позволяя теплу коллективного тепла тел окутать ее, а запахам прокисшего алкоголя и пыли наполнить ноздри. "Как вас зовут, незнакомец?" спросил бармен, смешивая ее напиток. Она отвела голову в сторону. "Эл." "Ну что ж, Эл, добро пожаловать в наше скромное заведение." Он подвинул ей коктейль – он был в стакане для джина, но она не возражала – и Элис взяла его с улыбкой. Она нашла свободный стул и сделала глоток напитка, закрыв глаза. Она вспомнила, как впервые попробовала Парижский Сайдкар, как Баки жаловался, что это модный напиток, а Стив бесстрашно взял свой, поднял его и сказал: "За Элис". Когда она снова открыла глаза, она была одна в Париже, прячась от внешнего мира в баре, который когда-то был домом для музыки. Следующие несколько часов Элис провела в странной комнате с другими, кто не хотел оставаться дома. Она пила и говорила как можно меньше по-французски, чтобы сохранить свою легенду, и начала чувствовать, как город открывается ей. Она слышала, как ее собутыльники ругают немцев и жалуются, как трудно достать приличного чертова вина в наши дни. Они выпили за генерала Шарля де Голля, который бежал в Лондон, но не забыл свою страну, и жаловались на правила, цензуру и пропаганду, которые принесли немцы. "Поначалу мало что изменилось," сказала одна женщина, заметив, что Элис смотрит на нее, "но становится только хуже." Они пили за своих родственников, попавших в немецкий плен, и надеялись, что немцы поскорее одержат победу, чтобы они могли вернуть свою страну, как им было обещано. Когда разум Элис приятно затуманился, она кивнула бармену на прощание и пошла домой в темноте. По дороге она подняла глаза и увидела в окне силуэты мужчины и женщины, слившихся в поцелуе. "Почему я здесь?" - подумала она. Украденные туфли жали ей пальцы. "Почему я вижу это место? Что я могу сделать?"

***

Отрывок из книги Пьера Монтегю "Бессмысленный отказ: Жизнь в оккупированной нацистами Франции, 1940" (1997), стр. 2

… после такого полного и тотального поражения французскому населению оставалось лишь подчиниться нацистскому господству и ждать окончания войны – неизбежно немецкой победы. Сопротивление было бесполезно. Те, кто бежал в сельскую местность, постепенно возвращались в крупные города. Общее ощущение после молниеносного вторжения было шоком и отчуждением. Большая часть мужчин призывного возраста оказалась в лагерях для военнопленных, а те, кто остался, были подчинены жесткому правлению марионеточного правительства в Виши (в неоккупированной "Свободной зоне") и гестапо. Но даже в то потрясенное, побежденное лето начал расцветать зарождающийся очаг сопротивления. Писатель Жан Кассу назвал это сопротивление перед лицом неизбежной победы Рейха "бессмысленным отказом".

***

17 сентября 1940 г. Вена Дорогой Стив, Только что вернулась из Франции и обнаружила письмо от тебя, ждавшее меня – идеальный подарок по возвращении домой. Мне нужен был смех от этой истории о Баки и его сестрах, так что спасибо. Во Франции все в порядке, тебе не нужно обо мне беспокоиться – меня никогда не возили в опасные места. Ничего плохого не случилось. Было отрезвляюще увидеть произошедшие там изменения: теперь там комендантский час, и, конечно, повсюду нацистские флаги, и нехватка рабочей силы, что еще больше усложняет им жизнь. Надеюсь, мой дядя больше не возьмет нас в тур туда. Это было неправильно. Я только что услышала, что в Штатах вводят призыв. Я знаю, что США не участвуют в войне, но мне было интересно: они не могут тебя забрать, верно? Наверняка ты можешь получить справку от своего врача, чтобы получить освобождение. Я знаю, что ты бы предпочел присоединиться, но это похоже на начало чего-то серьезного. Каковы правила призыва? Новости здесь настолько полны пропаганды, что я не смогла найти ничего полезного. Думаю, Баки должен подлежать призыву, но ведь не забирают же автоматически каждого молодого человека определенного возраста? Его же не призвали, верно? Сейчас не время быть солдатом, Стив. Германия побеждает. Пиши скорее. С любовью, Элис

***

29 сентября 1940 г. Бруклин Дорогая Элис, Я тоже был рад получить от тебя весточку. Рад, что во Франции ничего не случилось, но все равно чувствую, что ты, возможно, не рассказала мне всего. Ничего, я понимаю, что есть вещи, которые нельзя писать в письмах, но я хочу, чтобы ты знала: надеюсь, ты останешься в безопасности. Ты на войне, Элис. Будь осторожна. Что касается призыва, то пока ничего особенного не произошло. Они установили лимит в 900 000 человек за призыв по всей стране. Я знаю, ты беспокоишься, но если мы вступим в войну, я буду там со всеми. Я не имею права поступать иначе. Прости. Баки нервничает, но больше из-за меня. Он ничего не говорил, но думаю, он может записаться добровольцем сам, если мы вступим в войну. Если Германия побеждает, то именно сейчас самое время быть солдатом. С любовью, Стив.

***

Однажды утром Элис постучала в дверь дома Джили и с облегчением вздохнула, когда дверь распахнулась, открыв подругу. Прогулка по остывающим улицам Вены казалась шаганием сквозь патоку. Элис чувствовала себя маленькой и уставшей, и прибытие в знакомую квартиру принесло утешение. Джили нахмурилась, глядя на Элис, когда та прошла мимо нее в квартиру. "Разве сегодня у тебя не должны быть гости дома?" Элис пожала плечами и пошла на кухню поставить чайник. "Это гости моего дяди." "Он будет зол", - тихо сказала Джили. "Что он сделает, снова заставит меня остаться дома?" "Может быть." "Может, я сбегу. Буду жить здесь." "Ты не хочешь этого делать, Элис. Не губи себя." Элис пожала плечами и занялась делами на кухне. Когда через пару минут она обернулась, Джили уже сидела за столом, раскладывая еду по коричневым мешкам из мешковины. Она не подняла глаз, когда Элис поставила перед ней чашку чая, но затем Элис прошла мимо и села с другой стороны стола, и тогда Джили подняла взгляд, сморщив нос. Ее темные глаза скользнули по Элис. "Разве это не то же платье, что ты вчера надевала?" Элис отпила чай. "Никто не замечает". "Я замечаю". Элис посмотрела в темные, серьезные глаза подруги, а затем опустила взгляд, придвинула к себе мешок из мешковины и начала его наполнять. Консервы и пакеты с сублимированными продуктами, неприятные на вкус, но абсолютно необходимые для семьи, скрывающейся и выживающей в садовом сарае или подвале. Двадцать долгих минут Элис и Джили работали в тишине. Элис позволила себе раствориться в монотонной работе. Но потом еда закончилась. Они сидели друг напротив друга в тихой квартире и слушали, как снаружи рокочут двигатели машин. Элис казалось, что войны должны быть шумными – крики, взрывы, стрельба. Но пока война принесла в ее жизнь лишь тишину. Джили нарушила молчание. "Ты думаешь, мы можем..." ее глаза опустились. "Ты думаешь, есть какой-то способ дать отпор всему этому?" Элис подняла взгляд на подругу. "Против войны? Что, сопротивление?" Джили встретила ее взгляд. "Именно". В ее глазах была решимость. Было ясно, что это не спонтанная мысль. Элис вздохнула. "В Австрии нет никакого сопротивления, Джили. Даже во Франции его нет, по-настоящему. Они не видят смысла. А в Австрии... это не вторжение и не нежеланный тиран. Люди этого хотели". "Я – нет", – ответила подруга с ноткой злости в голосе. "Я тоже", – сказала Элис более мягким тоном. Она вспомнила, как они нашли Франца: замерзшего и окровавленного. "Но я не думаю, что то, чего хотим мы, вообще имеет значение". "Для тебя имеет", – сказала Джили более твердым голосом. "Ты не такая, как я, Элис". "Почему нет? Почему мы должны быть разными?" «Ты просто наивна», — пренебрежительно сказала Джили, откинувшись на спинку стула. «Я не призываю тебя выступать, я знаю, это слишком опасно. Но ты не беспомощна, Элис». «Я не наивна», — ответила Элис. Она больше не смотрела на Джили, а в окно. «Этот мир просто не имеет смысла». Элис перестала писать песни. Никто этого не заметил. Авторы песен из продюсерской компании и отдела пропаганды продолжали поставлять ей поток песен для исполнения, а ее дядя продолжал водить ее в концертные залы и на вечеринки. Но это был первый раз за десять лет, когда Элис не беспокоила не спетая мелодия в уголке сознания, первый раз, когда она не чувствовала, что песня готова сорваться с ее губ. Словно ее разум затих.

***

16 октября 1940 года Бруклин Дорогая Элис, Сегодня ходил смотреть фильм с Баки, и я точно не думаю, что его разрешили бы в Австрии. Это последний фильм Чаплина под названием «Великий диктатор». Я смотрел его в раздумьях. Чаплин играет еврея и самого Гитлера, и это… комедия, я полагаю, но в то же время и серьезно. Там показана Хрустальная ночь в Берлине. Думаю, хорошо превращать Гитлера в сатиру — высмеивать его недостатки и все такое. Но другая часть меня считает, что к этому следует относиться серьезно. Как ты сказала, он серьезный человек. Я не знаю, как бы ты или кто-либо другой, живущий под всем этим, отнеслись к тому, что все это превращают в шутку. Еще я где-то читал, что нацисты, оказывается, убеждены, что Чаплин — еврей. Насколько мне известно, это не так, что делает все это несколько странным. Может быть, они просто пытаются найти причину, чтобы ненавидеть его. Я давно о тебе не слышал. Я знаю, что почта медленная, и я знаю, что ты, должно быть, занята, но я беспокоюсь о тебе. Ты пишешь все более длинные письма, но говоришь все меньше и меньше. Дай мне знать, как ты. Как ты на самом деле. Ты не одна, Элис. С любовью, Стив.

***

Октябрь 1940 года Нью-Йорк Пегги Картер вошла в неприметный офис в невзрачном здании недалеко от Манхэттена. Ее армейская форма была идеально отглажена, а красные губы плотно сжаты. Первый день на работе – нужно было произвести хорошее впечатление. Ей не обязательно было нравиться им, но она была уверена, что они будут ее уважать. Мужчина за столом поднял взгляд с едва заметным раздражением на лице. Пегги уже знала, кто это: Честер Филлипс. Его форму украшали полковничьи нашивки, и Пегги сразу поняла по его напряженному лицу и прямой линии рта, что это человек, который не потерпит никакой чепухи. "Какого черта ты здесь?" – сказал он вместо приветствия. Пегги выпрямилась и отдала честь. "Агент Картер, сэр." "Ах." Полковник Филлипс отложил папку, которую читал. "МИ-5, верно?" "Да, сэр." Он оглядел ее. "Я не соглашался на ваш перевод. МИ-5 и армия обошли меня." Пегги встретила его взгляд спокойно. После еще нескольких секунд молчания он издал хмыканье, похожее на недовольного быка, и снова взял папку. Он продолжал читать, разговаривая с ней. "Ваша официальная должность – 'советник', но, думаю, вы достаточно знаете о том, как здесь все устроено, чтобы понимать, что официальные должности не так уж много значат." "Да, сэр." Она быстро училась, сначала как криптограф в Блетчли-парке, а затем в МИ-5. Война была вихрем с тех пор, как ее брат погиб на фронте. Полковник Филлипс снова бросил на нее быстрый, раздраженный взгляд. "Сейчас мы собираем информацию о ГИДРЕ. Они –" "Нацистское научное подразделение," – закончила Пегги. "Меня проинструктировали, сэр." Его челюсть напряглась. "Мы также работаем над тем, чтобы привлечь Старка, но он пока не воспринимает войну всерьез." Пегги постаралась не поморщиться. "Вы хотите, чтобы я-" Он махнул рукой. "Пока не беспокойтесь о нем, мы его уговорим. Нет, ваше первое задание будет в поле." Брови Пегги поднялись. "Сэр?" "Мы планируем спасательную операцию."

***

30 октября 1940 года Вена Дорогой Стив, Прости, что давно не писала. Боюсь, у меня даже нет хорошего оправдания. Время, кажется, тянется медленно, капля за каплей… а потом, не успеешь оглянуться, как проходят три месяца. Думаю, это потому, что я пытаюсь делать вид, будто реальности вокруг меня не существует – войны, нацистов, насилия, которое подкрадывается все ближе к дому. Когда я пою, мне кажется, что я во сне. Иногда мне чудится, будто я вижу что-то краем глаза: вспышки света, а иногда и фигуру. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Мой дядя процветает. Думаю, ему нравится, как он вписывается в здешнюю политическую структуру. Он важный человек, и его значимость будет только расти по мере того, как война будет набирать обороты. Он достал нам приглашение в замок Кауфман в Баварии, штаб-квартиру одного из высших нацистских генералов (главы их нового научного отдела), на встречу генералов и чиновников СС. Дядя в восторге. Он говорит, что я тоже должна радоваться, но… я не знаю, умею ли я еще радоваться. Прости, это удручающе. Полагаю, я не так уж много думала о своем положении, пока не села писать тебе. По крайней мере, это приятно. Спасибо, что рассказал о фильме. Я о нем не слышала. Мне пора идти. Твоя, Элис.

***

В тот вечер, отдав письмо для Стива Джили, Элис поднялась по лестнице в дом своего дяди. Джили была чем-то расстроена, ее слова были резки. Элис была слишком уставшей, чтобы спорить с ней. Она не остановилась, когда достигла уровня своей спальни. Она продолжала подниматься, шаг за шагом, пока не оказалась на крыше. Она подошла к самому краю, положила руки на низкий каменный парапет и посмотрела вниз. Она была на четвертом этаже, вдыхая ночной воздух. Октябрьский ветерок трепал ее волосы и щипал глаза. От Стива неделями не приходило ответа. Когда он наконец отвечал, он был обеспокоен, и ей становилось не по себе от того, что она его тревожит, а он говорил, что ей стоит вернуться в Бруклин, и… каждый раз, когда Элис об этом думала, в животе у нее скручивалась отравленная вина. Впереди у нее был целый месяц выступлений, а потом, вероятно, еще один, и еще, пока… Ее руки сжались на каменном парапете. Не было никакого «пока». Это казалось вечностью. Ее жизнь стала холодной, одинокой, ужасающей. Это происходило так постепенно, что она не замечала, пока однажды утром, задыхаясь от тревоги, не осознала, что может проходить дни, недели, не улыбаясь. У нее была Джили, но их дружба была секретом, который все больше становился союзом, связью, чтобы отсрочить смерть. Элис знала, что подводит Джили, но не знала, как это прекратить. Чаще всего у нее был только дядя: холодный, разочарованный, восхищенный всем, что Элис презирала. Она была почти уверена, что ненавидит его, но у нее больше не было сил на ненависть. Стив был далеким, теплым воспоминанием. Его письма больше не казались обещанием будущего. Они ощущались как напоминание о прошлом, воспоминание о том, что могло бы быть – а что, если, а что, если. Взгляд Элис скользнул вниз. Вниз, мимо террас здания напротив и его темных окон, вниз, мимо чугунных уличных фонарей, к булыжникам тротуара внизу. Улица была почти пуста; всего несколько пешеходов в нескольких сотнях футов. Они ее не видели. Элис встала на цыпочки. Это было бы легко. Короткий, порхающий полет, как птица, выпущенная из клетки. Потом ничего. Она так долго смотрела на булыжники внизу, что глаза обожгло, а пальцы стали жесткими и неудобными от сжимания каменного парапета. Ветер ласкал ее мокрые щеки, шею. Она сжала губы. Какой в этом смысл? Еще мгновение постояв и глядя в пустую пустоту внизу, Элис оттолкнула напряженные пальцы от парапета и отошла. Вытерев щеки, она повернулась и спустилась обратно в постель. ~Это не должно причинять боль.~