Против течения

Но если б мне платили,

милый, каждый раз,

когда взгляд твой дымный

Мне мерещится где-то

мимо, каждый раз,

когда снишься ты мне

Каждый раз — Монеточка

***

Тишина после бала была тяжёлой, как свинцовая мантия. Гарри проснулся на следующее утро с таким чувством, будто кто-то вынул из него все кости, а потом вставил обратно, но не те. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове события прошлой ночи: Драко на башне, его глаза, полные ужаса, когда он повис над пропастью. Собственные пальцы, вцепившиеся в чужую рубашку. Хруст ткани. Тяжёлое дыхание. И слово, которое сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать: «Извини». Гарри не знал, зачем извинился. Может быть, потому что чуть не убил человека. А может, потому что понял: он не хотел его убивать. Никогда не хотел. Даже в самые тёмные минуты их многолетней войны, когда Драко называл его ничтожеством, смеялся над его родителями, над Уизли, над всем, что Гарри считал дорогим. Даже тогда - нет. Не хотел. Потому что война между ними никогда не была настоящей войной. Она всегда была чем-то другим. Он сел на кровати, потёр лицо руками - уставшими, как будто они принадлежали не ему, - и попытался собрать мысли в кучу. Рядом сопел Рон, разметавшись на постели, рыжие волосы торчали во все стороны. Невилл что-то бормотал во сне про мандрагору. Всё было как обычно. Но Гарри чувствовал - ничего уже не будет как обычно. Слишком многое изменилось за одну ночь. Слишком многое треснуло, разбилось и собралось заново, но уже в другом порядке. Драко не смотрел на него. Гарри заметил это не сразу. Первые дни после бала он был слишком занят собой z - своей виной, своими сомнениями, своими странными, необъяснимыми чувствами, которые не укладывались ни в какие рамки. Он сам избегал встречаться с Драко взглядом, сам отворачивался первым, когда замечал знакомую белую макушку вдалеке. Он говорил себе, что так лучше. Что так спокойнее. Что он устал от этой войны, от этих взглядов, от того, что его сердце начинает биться чаще всякий раз, когда он видит Малфоя. Но потом, спустя неделю, он вдруг понял: Драко вообще перестал на него смотреть. Не демонстративно, не вызывающе - просто отвёл глаза и больше не возвращал. Как будто Гарри Поттера больше не существовало в его вселенной. Как будто все эти годы взглядов, колкостей, ссор и странных, почти нежных моментов на лестницах и в больничных крыльях никогда и не было. Гарри сначала обрадовался. Думал, что это облегчение - не чувствовать на себе чужого внимания, не ловить себя на мысли, что он ищет кого-то глазами в Большом зале, на уроках, в коридорах. Но обрадованность быстро сменилась странной, липкой тревогой, которая поселилась где-то в солнечном сплетении и не проходила ни днём, ни ночью. Он поймал себя на том, что сам теперь ищет Драко взглядом - на завтраке, обеде, ужине, на трансфигурации, на зельеварении, везде, где только можно. И не находит. Тот сидел на своём месте - прямой, отстранённый, чужой. Он ел, разговаривал с Панси, с Блейзом, с Крэббом и Гойлом, даже иногда улыбался - той самой своей усмешкой, которая когда-то выводила Гарри из себя. Но он не смотрел на него. Вообще. Как будто Гарри Поттер был призраком, который не заслуживал даже взгляда. — Ты чего такой задумчивый? — спросил Рон, когда они шли на трансфигурацию через пустующий коридор, где эхо их шагов разносилось под высокими сводами. — Ничего, — ответил Гарри, но Рон ему не поверил. Рон вообще перестал ему верить в последнее время, слишком часто ловил его на том, что он врёт - себе, Джинни, всем вокруг. — Это из-за Малфоя? — прямо спросил он, останавливаясь и загораживая дорогу. В его глазах была не злость, а усталость. Усталость от того, что он постоянно пытается понять друга, а друг не хочет открываться. — Да, — сказал Гарри. — Мы… подрались. Рон вытаращил глаза. — Подрались? На балу? — переспросил он, понижая голос до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Поттер, ты серьёзно? Ты и Малфой? — Он пришёл на башню, — устало объяснил Гарри, чувствуя, как от одного упоминания этого имени у него начинает ныть что-то внутри. — Мы поругались. Слово за слово. Я чуть не столкнул его с перил. Рон побледнел. — Ты… что? — Не специально, — быстро добавил Гарри, хотя в глубине души не был уверен. — Наверное. Я его поймал. Всё нормально. Он жив. Я его спас. Рон смотрел на него так, будто видел впервые в жизни. — Поттер, ты в последнее время вообще себя слышишь? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая боль, что Гарри на секунду стало стыдно. — Ты чуть не убил Малфоя, потом его спас. А теперь ходишь и смотришь на него так, будто… Он замолчал, подбирая слова, и Гарри с ужасом понял, что боится услышать продолжение. — Будто что? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Будто ты скучаешь, — закончил Рон тихо. Гарри хотел возразить. Хотел сказать, что это неправда, что он не может скучать по человеку, которого ненавидел три года. Но слова застряли в горле. — Это просто привычка, — сказал он наконец, и голос его звучал неубедительно даже для него самого. — Я привык, что он смотрит. А теперь его взгляда нет. Вот и всё. Рон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались жалость, непонимание и что-то ещё. — Если ты так говоришь, — ответил он и пошёл вперёд, оставив Гарри одного в коридоре. Гарри стоял, прислонившись к холодной стене, и пытался убедить себя, что Рон ошибается. Что это действительно просто привычка. Что его не волнует, смотрит на него Малфой или нет. Что он не ищет его взглядом каждую свободную минуту. Что его сердце не замирает, когда он видит белую макушку вдалеке. Но с каждым днём убеждать себя становилось всё труднее. Каждое утро в Большом зале он ловил себя на том, что его взгляд скользит к слизеринскому столу раньше, чем к гриффиндорскому. Каждый раз, когда Драко проходил мимо в коридоре, Гарри замечал это кожей, спиной, затылком - ещё до того, как поворачивал голову. Словно между ними натянулась невидимая нить, которая не рвалась, сколько бы он ни пытался. Джинни заметила это раньше, чем он сам. — Ты сегодня опять смотрел на него, — сказала она, когда они сидели в гостиной, прижавшись друг к другу на диване. В её голосе не было злости - только усталая констатация факта. — На кого? — спросил Гарри, хотя знал ответ. — На Малфоя. На завтраке. — Я не смотрел на него, — соврал Гарри. — Смотрел, — ответила Джинни. — Ты всегда смотришь на него. Даже когда я рядом. Гарри молчал. Он не знал, что сказать. Потому что Джинни была права. Она всегда была права, когда дело касалось его чувств, которые он сам не мог разобрать. — Это просто привычка, — сказал он наконец, повторяя свои же слова, как заклинание. — Он три года на меня смотрел. Вот я и привык. — Привычка, — повторила Джинни, и в её голосе скользнула горечь. — Гарри, люди не смотрят друг на друга годами просто по привычке. Люди смотрят так, когда не могут отвести глаз. Когда боятся упустить. Когда… Она замолчала, не договорив. — Когда что? — спросил Гарри. — Когда любят, — тихо ответила Джинни и уткнулась лицом ему в плечо. Гарри обнял её, погладил по волосам, но ничего не сказал. Потому что боялся, что если откроет рот, то скажет правду, которую не готов был признать даже перед самим собой. Через несколько дней он пришёл к Люпину. Не на занятие - просто так. Чтобы побыть в тишине, подальше от взглядов, от слухов, от Джинни, от самого себя. Люпин сидел в кабинете, перебирая какие-то бумаги, и поднял голову, когда Гарри вошёл. — Ты не на уроке? — спросил он. — Прогулял, — честно ответил Гарри, садясь в кресло у камина. — Не мог больше сидеть в классе. Люпин отложил бумаги и посмотрел на него - долго, внимательно, как смотрят на человека, которого хотят понять. — Что случилось? — спросил он. — Ничего, — ответил Гарри, уставившись в огонь. — Всё как обычно. — Ты выглядишь так, будто потерял что-то, что даже не успел обрести, — тихо сказал Люпин. Гарри дёрнулся. Эти слова прозвучали слишком точно, слишком больно. — С чего ты взял? — спросил он, не поднимая головы. — Потому что я был на твоём месте, Гарри, — ответил Люпин, и в его голосе послышалась такая глубина, что Гарри на секунду забыл, как дышать. — И ничего с этим не сделал. Просто смотрел и молчал. А потом стало поздно. — О чём ты? — спросил Гарри, хотя уже догадывался. — О Сириусе, — сказал Люпин, и это имя прозвучало в тишине кабинета как удар. — О том, как я смотрел на него и не мог отвести глаз. О том, как я боялся признать, что чувствую. О том, как я убеждал себя, что это просто привычка. Что мы просто друзья. Что ничего больше нет. — И что? — спросил Гарри. — И ничего, — ответил Люпин. — Я ничего не сказал. Он ушёл. А я остался жалеть о том, чего не сделал. — Но это другое, — сказал Гарри. — Это Малфой. Он мой враг. Он три года портил мне жизнь. Мы не можем… я не могу… — Любовь не выбирает, к кому приходить, — тихо сказал Люпин. — И не спрашивает разрешения. Она просто приходит. И ты можешь бороться с ней, можешь прятаться, можешь делать вид, что её нет. Но она останется. — Это не любовь, — сказал Гарри, и голос его прозвучал почти сердито. — Это привычка. Я привык, что он смотрит. Вот и всё. Люпин посмотрел на него долгим, понимающим взглядом и ничего не сказал. Только кивнул и вернулся к своим бумагам. Гарри сидел у камина, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри - там, где он прятал свои настоящие чувства - что-то дрожит, пытается вырваться наружу. Но он не давал этому случиться. Он затыкал это «что-то» привычными фразами, старыми обидами, удобной ложью. «Это просто привычка», — повторял он себе снова и снова, как мантру. И почти верил. Драко тем временем не смотрел на него. Не подходил. Не писал записок. Не ловил его взгляд в коридорах. Он исчез из поля зрения Гарри так же внезапно, как когда-то появился в нём - и это исчезновение было тяжелее любой вражды. Они встречались на уроках. Сидели в одной аудитории. Иногда их взгляды пересекались - случайно, нечаянно, на долю секунды. Но Драко сразу отводил глаза, будто боялся, что Гарри увидит что-то, чего не должен. А Гарри смотрел на него и чувствовал странную, тянущую пустоту в груди. «Привычка, — думал он. — Просто привычка». Но с каждым днём привычка становилась всё больше похожей на то, чему он боялся дать название. Они шли по коридору - Гарри, Рон и Гермиона - когда из-за угла вышел Драко. Один. Без Крэбба, без Гойла, без Панси. Он шёл быстро, опустив голову, и не заметил их, пока не оказалось слишком поздно. — Поттер, — сказал он, поднимая глаза. В его голосе не было насмешки, только холодная, отстранённая вежливость. — Малфой, — ответил Гарри, чувствуя, как внутри всё напрягается. Драко кивнул, собираясь пройти мимо, и Гарри вдруг понял, что не хочет отпускать его вот так. — Ты… — начал он и замолчал, не зная, что сказать. Драко остановился. Повернулся. В его серых глазах мелькнуло что-то - надежда? любопытство? - но он быстро спрятал это за привычной маской. — Что, Поттер? — Ничего, — ответил Гарри и тут же пожалел. Драко усмехнулся - горько, устало - и пошёл дальше, даже не оглянувшись. Гарри смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается та самая пустота, которую он пытался заполнить Джинни, квиддичем, друзьями - чем угодно, только не тем, что было настоящим. — Гарри, — позвал Рон. — Ты идёшь? — Иду, — ответил Гарри и заставил себя отвернуться. Он не знал, что тоска по чужому взгляду может быть такой острой. Не знал, что привыкаешь не только к тому, кто смотрит, но и к самому взгляду - к его тяжести, к его теплу, к его обещанию. И теперь, когда взгляда не стало, Гарри чувствовал себя так, будто у него вырвали часть души. Но он отказывался это признавать. Потому что если признать - придётся принять и то, что за этим стоит. А он был не готов. Ни сейчас. Ни завтра. Может быть, никогда. Он продолжал жить - ходить на уроки, есть, спать, шутить с друзьями. Но каждое утро, входя в Большой зал, он первым делом искал глазами белую макушку. И находил. И чувствовал, как сердце на секунду замирает, а потом бьётся чаще. «Привычка», — шептал он себе. И Драко продолжал не смотреть на него.