Лоскуток

Лучи, проходя через окно, небольшую нишу с резной решёткой-мушарабией, рассыпаются на мелкие золотые ромбы. В обжитой комнате разливается запах дублёной кожи и животного жира, которым я смазываю нити. Я сижу, сгорбившись в три погибели, с изогнутым клинком и стиснутым между коленями куском козьей кожи. Губу прикусываю до белизны и тычу шилом в кожу. Дырочки выходят не совсем ровными — какая-то выше, какая-то ниже, но я стараюсь изо всех сил, чтобы шов был аккуратным. Мои пальцы все в красных точках от уколов, потому что шило иногда соскальзывает с жёсткой кожи. Моя джеллаба задрана выше колен для удобства, и на бёдрах уже остаются красные отпечатки от того, как сильно я вдавливаю локти для устойчивости. — Ну же… — бормочу я, наваливаясь всем весом, чтобы пропихнуть лезвие до конца. Чехол для ножа выходит слегка перекошенным. Изгиб клинка не учтён, оттого и одна сторона получается шире другой. Я кладу в чехол нож, но клинок с крупным обухом просто не пролезает. Края не обработаны. Нож предательски соскальзывает при каждой попытке исправить края чехла, и срез идёт лесенкой. Пальцы проходят по кривым швам. Представляю его лицо, когда я достану чехол. И улыбаюсь – впервые за день.  Ноги затекают, и после подъёма в них колет тысячей иголок. Хочется бросить этот корявый кусок кожи на тумбочку и забыть, но рука тянется к клинку. Пробую вырезать кусочек ткани со своей старой нательной рубахи, которую носил прямо на коже. Тонкий чёсаный хлопок превратился из белого в кремовый. От лоскутка пахнет мускусом и кожей, нагретой под палящим марокканским солнцем. И сладким сандалом, оттого что я всегда воскуриваю в углу комнаты благовония, чтобы убрать запах вековой пыли от штабеля ковров по всему дому. Я прижимаюсь к нему губами и наспех, небрежно засовываю ткань в кожаный чехол. Я на цыпочках скольжу вниз, прижимая локтем к рёбрам чехол, спрятанный под джеллабой. Жёсткая, неровная кожа чехла царапает бок, а ступеньки издают такие скрипы, что их, походу, слышит весь Фес. Ступеньки высокие, стёртые посередине — за десятки лет ноги домочадцев превратили их в неглубокие чаши. Я знаю каждую трещинку: вот здесь плитка качается и может звякнуть, здесь нужно прижаться к стене. В ноздри бьёт застоявшийся дух овечьей шерсти, жареного лука с первого этажа и горьковатый аромат оливкового масла из ламп. Я был почти у самой двери в патио, когда из полумрака гостиной раздаётся тяжёлый, сухой кашель. Папа сидит на низком диване, обложенном коврами из Мекнеса. В руках у него чётки, и их мерный стук заставляет кишки завязаться бантиком. — Куда ты навострился в такой час, Латиф? — чеканит он, завалившись на оттоманке. Я замираю, вжавшись в дверной проём. — К мастеру… — голос срывается. — Забыли забрать нитки для завтрашнего заказа. Я быстро. — Нитки? — отец медленно поднимается. От него разит крепким турецким табаком и ветхими бумажками. — Мигом, — говорит он и машет рукой, словно отгоняет назойливую муху. Как только дверь за моей спиной закрывается, я прибавляю шаг. Из-за того, что уже начало сверкаться, все купеческие лавки закрыты. Пахнет сырыми камнями и пеплом из пекарен. Женщины в домах уже зажигают очаги. Ноги мчатся так быстро, что начинаю задыхаться. Чехол под моей джеллабой ритмично врезается в мои бёдра при каждом шаге. Один поворот направо к обшарпанным глинобитным кубам и другой в тупик, где живёт он. Пальцы нащупывают деревянную ставню. Три раза тихо ударяю ладонью по окну и стою, прижавшись к стене, и слышу, как изнутри щёлкает засов. Ставня распахивается, ударяясь о камень глухим звуком. Из комнаты ударяет запах сухих трав и чего-то неуловимого. Быть может, жевательного табака? Азиз подаётся вперёд, локтями оперевшись о подоконник, и зачёсывает рукой свои волосы назад. — Привет. Зачем ты припёрся? — шепчет Азиз, причмокивая и прищуривая чёрные глаза. — Не спрашивай. — пальцы суматошно вытаскивают чехольчик из-за пазухи. — Это я тебе… смастерил. Возьми. Я протягиваю руку и просовываю чехол в полусвет. Его ладонь, горячая и сухая, цепко сжимает мою на долю секунды перед тем, как отпустить. Из ножен вываливается лоскуток ткани. Левая бровь медленно поползла вверх, но я незамедлительно отвёл глаза. Он медлит секунду, глядя пристально мне в глаза, а потом медленно заводит руки за голову. Он расцепляет пальцами узел на затылке. Вижу, как двигаются его локти и как воротник рубахи сползает чуть ниже, обнажая шею. На яремной ямке дрожит капля пота. Тканевый мешочек всё ещё хранит тепло его тела. Слипшимися губами он бормочет: — Это моей матери. Там шафран и соль. Я лыблюсь ему в лицо и он не оставшись в долгу тоже тянет лыбу. Мы оба рот до ушей, хоть завязочки пришей. Бьюсь об заклад, что если какой-то сосед прошел бы мимо, он бы подумал, что мы душевно больные. — Азиз, иди кушать! — из дома проносится женский крик. — Иди быстрее домой, — он на секунду кладёт свою ладонь на мою, державшуюся за ставню, но после отбрасывает её и захлопывает ставню. Я быстрым шагом мчусь домой, прижимая к груди этот мешочек. Подношу к носу. Тяжёлый, дурманящий аромат, словно запах раскалённого песка и дикого мёда. Пахнет им. Я всё безудержно хихикаю как девчонка по пути домой. *** Мгла в комнате такая густая, вязкая. Окно дробит лунный свет на сотни ромбиков, которые рассыпаются по мозаичному полу. С улицы доносится далёкий стук копыт и вой соседских псин. Воздух неподвижен. Я лежу на низком ложе, и тонкая простыня кажется слишком тяжёлой, осязаемой. Кожа словно горит. Коснёшься — обожжёшься. Странное томление внизу живота, зародившееся ещё давным-давно, заставляющее внутренности сжиматься. Рука сама тянется под подушку. Я достаю маленький мешочек — его амулет и подвожу его к носу. В нос бьёт горьковатый, терпкий запах шафрана. Вдыхаю всё глубже, до головокружения. В самых порах ткани мешочка затаился запах тела. Нагретая в самом пекле соль, едва уловимый мускус и терпкость пота. Я не понимаю, почему от простого мешочка с сухими тычинками цветов сердце начинает биться о рёбра, как молот по наковальне. Тяжелеет низ живота, натягивается кожа, становясь мучительно чувствительной до боли. Я прижимаю амулет к губам, затем веду им по шее, ниже, к ключицам. Шершавая поверхность кожи царапает соски, вызывая словно солнечный ожог, уходящий в самый низ. Глаза сомкнулись, и тьма за веками превращается в самые непонятные, обрывистые сцены, будоражащие разум. Роняю амулет из рук и спускаюсь. Движения становятся ритмичными, неосознанными. Другая ладонь крепко сжимает амулет. Мир сужается до одной точки. Терпкий запах его пота становится невыносимо острым, он заполняет лёгкие, вытесняя кислород. В какой-то момент мне будто наяву кажется, что я чувствую жар его дыхания на своей коже. Медленная пытка. В последний момент мне становится начихать на всё, я растворяюсь. Вспышка. Резкий выдох, похожий на всхлип. Тело обмякает. Амулет падает на грудь. Поднимаю простынь и засовываю прямиком под циновку. Лежу неподвижно, глядя в потолок. Что же это было? Замираю на секунду, вглядываясь в решётчатую тень на стене, но уже через минуту колени начинают казаться лишними, мешающими. Я резко перебрасываю тело на правый бок. Не могу сомкнуть глаза. За дыханием я начинаю следить. Вдох. Выдох. Размеренно. Пока за решёткой менялись мазки. Из полного мрака появились первые оранжевые краски. Рассвело. Первый вздох муэдзина разрывает всю сокровенную тишь ночи. Мы с отцом и братьями расстилаем коврики. Я как по торной колее опускаюсь на колени, касаюсь лбом ворса. Не могу поднять глаза на руки. Молиться тоже. Мне здесь не место. Судорожно поправляю складки туники, тереблю подол, но желание содрать с себя кожу мочалкой не проходит. Я открываю рот, но оттуда ничего не выходит. В горле рождается тугой, колючий комок, который не проглатывается. За глазницами начинает предательски пульсировать, и после окончания совместной молитвы я немедля несусь в ванную, где меня никто не слышит.