Лоскуток

Улицы Феса настолько тесны, что два навьюченных осла напросто не смогли бы разминуться, не ободрав бока о шершавые стены. Воздух был пропитан аммиачным запахом свежевыделанной кожи дубильщиков Шуара, сладковатым ароматом кифа. В удушливой пыли, у подножия лавки местного шорника, нашего соседа, сухопарого старика с седой окладистой бородой, сидели мы с Азизом. Между нами лежало неповоротливое берберское седло с высокой задней лукой, обтянутое потемневшей от пота красной кожей. Азиз зажал между коленками кусок ремня. В его руках было тяжёлое шило с костяной ручкой. Он с натугой прокалывал толстую кожу, а кончик языка был вновь вытянут. Он всегда так делал, когда на чём-то глубоко сосредоточен. Он весь покрылся испариной, которая смешалась с дорожной пылью, витавшей в воздухе. Мне никогда не поручали изнурительный физический труд, ведь я просто надломился бы пополам, как иссохшая ветвь. Я никогда не был крепким, как мой приятель, зато прослыл всезнайкой, хотя не учился в Аль-Карауине. Это было самое статусное, отборное учебное заведение всего Востока. В нашем куттабе, где я учился до одиннадцати лет, меня научили и грамоте, и Корану, и счёту, и был я в этом намного лучше, чем Азиз или любой другой юнец с нашей улицы. Я держал в руках вощеную нить и кусок пчелиного воска. Дело моё было совсем плёвым. Нужно было натирать нить воском, чтобы она плавно скользила сквозь проколы. Я целиком погрузился в раздумья, просверливая взглядом свои руки,  и забыл передать воск Азизу. Из раздумий меня вырвал хриплый голос: — Латиф, ты оглох? — выдал он, хлопая по плечу. Вдруг я услышал, как меня окликает папа. Я второпях дал ему в руки нить и пчелиный воск. Он стиснул зубы, я заметил, как его мышцы напряглись, но он промолчал. Поднял на меня густые тяжёлые ресницы и после пробормотал: — Ладно, иди. Я побежал прямиком к лавке. Крики погонщиков ослов, орущие: «Балак! Балак!», заставляющие всех прохожих прижиматься к стенам и пачкаться известью, лезли мне под кожу. Через долю секунды я был уже рядом с его лавкой. Купеческие обители и аромат пряностей были мне уже как второй дом, ибо я провёл на этих улочках большую часть своей жизни. Рядом с моим отцом вечно крутилась его полная противоположность — Салахуддин, папа Азиза. Человек жилистый, вечно в своём излюбленном тёмно-синем тюрбане. Перед ним высились конусы куркумы, охры и паприки. Он перебирал сандаловые чётки своей венозной рукой и вёл беседу с моим папой. Мой отец сидел слева, за прилавком, чесал пузо через свою безупречно белую джеллабу, а ему было что чесать. Он был очень грузным. Его лавка была забита рулонами шелка и грубой шерсти из Атласских гор: берберские ковры с асимметричными белыми ромбами, гладкие безворсовые полотна с шафрановыми и индиговыми нитями, привезённые с Таманрассета. Я коснулся плеча отца и сказал: — Что ты хотел, папа? — Принеси из дома серебряный мединский чайник. Наш чайник почти заржавел, а придут, прошу заметить, почётные гости. Паломники-суфии из Персии, они хотят купить фесские ковры, — сказал папа, не поднимая на меня глаз. Я хотел ответить, но меня перебил дядя Салахуддин. — Ахы, Абдуррахим, разве у тебя есть фесские ковры? Остались же лишь туарегские. Я не хотел встревать в разговор, поэтому просто удалился в дом. Он был рядом. Три ступеньки вверх, обитая железом калитка и маленький внутренний дворик с засохшим гранатовым деревом. Мать была на кухне, я прошмыгнул мимо нее, схватил чайник и вышел обратно. *** Мой младший брат, Джалил, обходил всех с чеканным кувшином. Он облил нам руки теплой водой, а после подал по очереди каждому расшитое полотенце: сначала отцу, после мне, а затем всем остальным. На низком резном столе красовалась керамическая чаша с томленым ягненком с курагой. Хадиджа, наша единственная служанка, чернобровая девка, поджав губы и не поднимая взор, положила на стол хобз, плоский круглый хлеб с кунжутом. Каждый отломил правой рукой кусочек и приступил к трапезе. Папа резко отломил хобз первым, окунул лепешку в подливу и ненарочно обляпался.  Я не особо хотел проводить с родными так много времени, ведь хотел как можно быстрее пойти к себе в комнату. Я маялся, пока ждал одного «Альхамдуллилях» из уст папы. Никто не смел покинуть стол, пока не закончит он. Наконец, набив брюхо, он поворачивается к брату, подавая знак, чтобы он снова принес кувшинчик. Мы пересели во двор, но я понял, что не вынесу еще часа светских и бесцельных бесед. — Баба, мне нездоровится, — бросил я, стараясь не смотреть ему в глаза. Не дожидаясь, пока в стаканах запенится чай, я иду прямиком в спальню. Папа сначала порывался встать и не дать мне уйти, но после тяжело вздохнул и махнул рукой. Я чувствовал его недоуменный взгляд, провожающий меня дорожкой. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставляя возвышающуюся дорожку пурпура. Терраса пахла мылом и свежевыстиранным бельем, которое мама оставила сушиться, и пыльной известкой. Крыши в Фесе плоские, обмазанные глиной и известью, разделены лишь невысокими парапетами. Крыши соседних домов стоят так близко, что между ними можно на раз-два перепрыгнуть или передать стакан чая. Вечером всё замирает, и город окутывает пелена. Все разошлись по домам, и на тесных улочках ни души. Из этого леса плоских крыш возвышается лишь солнце и четырехгранные минареты. Центральная мечеть, точно исполин, выбивается из картины. На ближайшем минарете Аль-Карауина уже зажгли три зеленых фонаря — знак того, что время вечерней молитвы на исходе. Над городом темно-сизая дымка пыли. Сотни домашних очагов догорают, выбрасывая в воздух запах сгоревшей древесины и пережаренного оливкового масла. Босые ноги царапает неровная шершавая поверхность. Она все еще обдает дневным теплом, приятно обжигая подошвы. Кое-где известь пошла мелкими трещинами, и из-под них вырывается сухая колючая трава. Я обернулся, и перед глазами начал рисоваться его силуэт. Меня это застало врасплох. Азиз, прежде чем прыгнуть, встает в полный рост на парапете. Ветер бушует и раздувает его длинную зеленую рубаху, превращая ее в парус. Он на мгновение замирает, ловя равновесие. Он разбегается на три-четыре шага между сохнущими соседскими простынями и глиняными кувшинами и отталкивается всей стопой. Первый дом, второй дом. Я мну в своей ладони желтую бумажку с расплывшимися чернилами, а другой машу ему. Азиз скалится, обнажая неровный ряд зубов и машет мне в ответ. Осталось ему перепрыгнуть лишь одну крышу, и он уже будет тут. — Салам, Латиф! — голосит он. Я нервно шикаю и жестами показываю, чтобы он замолчал. Нога проскальзывает не так в последний момент. По выражению лица я понял, что он осознал, что не долетает. Тело сгруппировалось в клубок. Он перелетел улочку, но приземлился не мягко на носки, а рухнул, врезавшись правой ногой прямо в острый, щербатый край нашего парапета. Я сначала прорвался лошадиным хохотом, но после заметив кровь ринулся к нему, взял его под мышки и помог ему усесться. Азиз судорожно вдохнул спёртый воздух, закусив губу до крови, чтобы не закричать. Соседний пес внизу отозвался коротким, отрывистым лаем. Штанина в районе колена порвалась в клочья. Ткань мгновенно пропиталась кровью, становясь липкой. — С тобой все нормально? — прошелестел я. — Латиф, не переживай… Пустяк, обычная рана, — процедил он. Азиз встал, сделал несколько мелких шагов и сел у холодного парапета. Ночной ветер трепал его локоны, прилипшие к испарине на лбу, и обдувал нос крючком. Пахло соседскими садами, жасмином и пылью. Раненая нога вытянута вперед, будто он не решался согнуть колено, а другая нога свисала с крыши. Я по-дружески похлопал его по плечу, подвинувшись немножко ближе. Мы молчим. Слышно, как в соседнем фонтане вяло капают капельки воды и как он тяжело вздыхает и сглатывает слюну. Он бурлит мою щеку своим пристальным взглядом. — Ты зачем пришёл? — бросил я. — Не знаю, Латиф. Хотелось тебя проведать. Я повернулся и вопрошающе всмотрелся в его бездонные глаза. Мы снова оба замолчали. Я заметил, как он нащупывал пальцами выступ — застывший наплыв извести. Зажимает его между пальцами и сдавливает. Камень поддается, крошится, превращаясь в муку. Он мнет эту пыль, пока пальцы не становятся белыми. Я шлепнул его по руке: — Не надо. В моих руках маленький кусочек бумаги, оторванный от книжки. Я неотрывно сминал бумажку. От трения и пота чернила начинают размываться. Она становится мягкой, как замша. Я не заметил, как, лихорадочно тиская бумагу, издавал почти оглушительный шум. Шорх. Шорх. Азиз не выдерживает. Он криво улыбается. Вид того, как я без устали мну эту бестолковую бумажку, вызвал у него резкий приступ ревности к тайне: — Ну-ка, покажи! Что ты там прячешь, как скупец свою последнюю монету? Резко, как бросок кобры, его рука взлетает вверх. Он пытается выхватить листок прямо у меня из-под ладони, пока я разглаживал его на колене. Мой кулак захлопывается. Азиз хватает меня за запястье, пытаясь разжать пальцы. Его грубая ладонь и пальцы, покрытые мозолями, давят мне настойчиво на фаланги. Я заваливаюсь на бок, пытаясь спрятать кулак под мышку, а Азиз наваливается сверху, тяжело дыша мне в самое ухо: — Что ты делаешь, Азиз?! Он мне не отвечает, и я сдаюсь, отдавая ему бумажку. Он берет вырванную страничку, разглаживает ее на штанине своей рубахи, небрежно рукой закидывает пропитанные кудри назад и прищуривает глаз. — Страстью раненный, слезы без устали лью, Исцелить мое бедное сердце молю, Ибо вместо напитка любовного небо Кровью сердца наполнило чашу мою, — тихо прочёл он. Азиз делает паузу и добавляет с едва уловимой издёвкой: — О, Аллах! Что это? — Нет… — я делаю паузу. — Я не… Я замолкаю, чувствуя, как мои жилы набухают. Становится тяжело дышать. Он наперво глумливо улыбается, а после заливается звонким хохотом: — Кто эта счастливица? Меня колотило от волнения. От дрожи, словно распухло горло, и я будто язык проглотил. Смех Азиза обрывается мгновенно, будто всю его приподнятость отсекли острой бритвой. Его лицо вытягивается, а поднятая густая бровь медленно опускается. Его пальцы замирают на бумаге, и он обрывистым рывком вкладывает мне ее в ладонь. Тяжелые ресницы спускаются, он стискивает челюсти, заметно напрягая все мышцы лица. В ушах заложило, словно перед обмороком. Я не разбирал, что он говорил. Я сжал бумагу в кулаке так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя кровавые следы. Снизу раздался крик матери. Я проворно встал с парапета. Внизу живота потянуло тупой, странной тяжестью. Я не знал, что это. Он подошел ко мне на расстояние вытянутой руки и едва приметно улыбнулся: — Недаром прослыл ты поэтом... — Я не дослушал и сразу спустился.  Перед лестницей меня чуть не вырвало, несмотря что пред глазами было марево. Я лег на колючую циновку и не спал.