Лоскуток

Хадиджа подала на стол тарелку оливкового масла, посыпанного сверху паприкой. Отец первый макнул в неё лепёшку. Она сегодня вела себя задорнее, да так, что чуть пару раз не выронила чашки утреннего чёрного кофе на пол. Мама, заправив волны за ухо, тихо выругалась: — Ах ты, девка неповоротливая! Мама подала мне горячую, густую похлёбку из бобов, обильно политую маслом и посыпанную сверху жгучим перцем. Папа звучно отхлёбывает крепкий чёрный кофе с корицей и кардамоном. Он одет в чистую, накрахмаленную джеллабу, которую тут же испачкал кофе. Я сижу, опустив глаза и не проронив даже слова. Взора я не поднимал и вообще пытаюсь не вглядываться в неродных мне женщин. Мало ли… надумают себе чего. Отец отламывает кусок харши, макает его в мёд и, наконец, поднимает на меня глаза. — Ты выглядишь бледным, — роняет он. Я как от удара хлыстом вмиг поднимаю голову и ею же отрицательно мотаю. — Пойдёшь в хаммам на джума-намаз. Совершишь омовение. Я после, мне надо перепроверить записи, — говорит он, чавкая. — Угу, — говорю я, оперевшись щекой на руку. Я чуть не ободрал себе плечо до того обшарпанными, что колючими стенами домов. Под ногами отполированные миллионами шагов булыжники, скользкие от помоев и ослиной мочи. Сверху надо мной виднеется лишь тонкая полосочка лазурного, ослепительного неба. Мимо проходят водоносы в рваных одеждах, звенящие медными колокольчиками и выкрикивающие: «Балак! Балак!» Нищий, смуглый люд, закутанный в лохмотья цвета дорожной грязи, сидит у ворот. Богатые купцы в ослепляющих белых тюрбанах с задёрнутым носом медленно, плавно шествуют по городу. У поворота к мечети из тени выныривает Азиз и улыбаясь, сверкает белизной на смуглом лице. — Ассаламу алейкум, Латиф. Ты в хаммам направляешься? — тараторит Азиз, без спроса попутно присоединившись ко мне. Я киваю головой и иду, опустив голову так низко, что вижу только носки своих запылённых охровых сандалий. Я сегодня и вправду неважно себя чувствую и настойчиво избегаю встречных взглядов. Когда он хлопает меня по плечу, я вздрагиваю, как мышь, втягиваю голову в плечи и судорожно переминаю рукав моей джеллабы. Азиз, напротив, ходит с расправленными плечами, его джеллаба расстёгнута у горла, обнажая ключицы. Но после того вечера он стал в разы более бесшумным. Часто он просто вёл монологи без толку, а сейчас просто идёт, иногда бросая реплики. Один носильщик, выглядящий так, будто сейчас переломает себе хребет под грузом тюков сена, не замечает Азиза и, как гром среди ясного неба, роняет все тюки на него. Азиз вовремя уворачивается, но всё равно изгваздался. Он стряхивает с плеч остатки сена и хватает низкого носильщика за воротник. — Смотри, куда прёшь, — рычит он, на что щупленький мужчина протараторил извинения: — Простите, господин! Приношу извинения! — и сразу же на своих тоненьких ножках побежал и повернул в переулок. — Зачем ты с ним так? — я недоумевающе на него смотрю. — Я… — он замолкает. — Ну… понимаешь… Я презрительно цокаю и иду более быстрым шагом. Видя, как я ещё сильнее бледнею и опускаю голову, Азиз краснеет сам. Мы останавливаемся перед большой дубовой дверью, откуда валит пар. Азиз посмотрел на меня, а после на свои сандалии и еле ощутимо тыкает в моё плечо пальцем и говорит: — Ну чего ты… — ворчит Азиз, отводя глаза. — Входи уже. Он толкает дверь ногой, пропуская меня вперёд. Его окликает горбатый седой старик — смотритель хаммама: — Мальчик, эй! Сандалии-то у тебя грязные, что ты дверь пачкаешь, а? — брюзжит хрыч. Азиз мученически закатывает глаза, выдаёт едва заметный смешок и вваливается следом. Здесь повсюду мужчины. Старики с сухой, пергаментной кожей и седыми бородами сидят, неспешно разматывая чалмы. Грузные торговцы обсуждают цены на шерсть, не обращая внимания на свою наготу, прикрытую лишь короткими полотенцами. Воздух пропитан запахом сырости и дегтярного мыла. Я замираю на секунду перед тем, как коснуться пуговиц у горла. Когда ткань соскальзывает с плеч, я непроизвольно напрягаюсь, пытаясь не оборачиваться и держать спину прямой. Азиз суетливо, словно куда-то торопится, сбрасывает вещи рывками, широко размахивая локтями. Он слишком резко развязывает пояс. Слишком шумно… Я резвыми движениями повязываю полотенце на бёдра. Затягиваю узел на талии намного туже, чем надо. Влажный, душный воздух липнет к груди. Стою, опустив глаза на свои босые ступни, и краешком глаза замечаю, что Азиз также упорно изучает трещины на каменном полу. Юрким движением он скрылся в проходе. Я толкаю дверь и вхожу в парную. Мраморные плиты, нагретые скрытыми под полом печами, обжигают ступни, заставляя переступать быстро, почти на цыпочках. Рой голосов тонет в шуме льющейся воды, плесков и тяжёлых вздохов. Нахожу место у мраморного чана, из которого бьёт ключом кипяток. Азиз садится на корточки, прислонившись спиной к влажной стене. Ощущаю, как каждая пора на моём теле раскрывается, впитывая влажный жар. Капли конденсата собираются в ложбинке между ключицами и медленно, мучительно долго скатываются вниз, по груди к животу, теряясь в складках мокрого полотенца. Я сижу, слегка раздвинув колени, и чувствую, как горячий воздух обжигает самую нежную кожу на внутренней стороне бёдер. Азиз сидит так близко, что тепло его обнажённого бока давит на меня, как огромная глинобитная стена. Его кожа потемнела от жара, приобретя цвет меди. Когда он шевелится, слышен влажный, скользящий звук плоти о плоть. Я не могу вздохнуть. Он намыливает меня кессой. Его ладонь, широкая и огрубевшая, медленно скользит по влажной коже, размазывая пену. Он нажимает сильнее, проходясь по позвоночнику. Я невольно выгибаюсь и снова ощущаю тянущее, мучительное чувство внизу живота. Кожа под его пальцами необычайно чувствительная. Я отзываюсь на каждое его прикосновение, на каждый томный вздох, оседающий на моей шее. Когда моя ладонь с рукавицей-мочалкой, покрытой слоем дегтярного мыла, ложится на его лопатку, он едва приметно вздрагивает. Под кожей мгновенно и невольно напрягаются мышцы. Я начинаю медленно водить ладонью по кругу. Моя рука скользит вниз, вдоль позвоночника, насчитывая каждый позвонок. Я нажимаю сильнее, проходясь основанием ладони по широкой спине, и чувствую, как под моим напором Азиз начинает плавиться. Он низко опускает голову, подставляя шею, и издаёт тихий звук — между вздохом облегчения и стоном. Его плечи покорно опущены. Внизу моего живота затягивается тугой, раскалённый узел. Резкая, болезненная пульсация. Из парной мы переходим в просторный, прохладный зал с высоким куполом, в котором прорезаны отверстия, из которых выбиваются приглушённые лучи. Мы оба садимся на мраморную скамью. От холода проявилась гусиная кожа, в которую так яростно вгрызался ногтями Азиз. От плеч и волос поднимался сизый парок. Его грудь всё ещё тяжело и часто вздымается. Капли воды на его коже стали холодными. Я опускаю подбородок, почти вжимая его в ключицы, и считаю свои пальцы ног с таким усердием, будто пытаюсь сосчитать на них каждую пылинку, лишь бы не поднимать взгляд выше его щиколоток. Я дёргаю ткань, перетягиваю узел на талии, разглаживаю несуществующие складки на бёдрах. И не дышу. Азиз сидит, уронив тяжёлые, расслабленные руки на колени. Вижу, как на его лоб сполз мокрый завиток. Он мешает ему, щекочет веко. Он делает резкий, громкий выдох вверх. Прядь взлетает, но приземляется точно туда же. Я медленно поднимаю руку. Когда кончики пальцев касаются его виска, он из-под ресниц косится на меня. Я ненароком задеваю ногтем его ухо и сильно надавливаю на кожу. Робко бормочу: — Прядь. Мешала. Я снова уткнулся взглядом в свои колени, однако ощущал его взгляд на моём профиле. Отчётливо слышу удары собственного сердца, которое, кажется, сейчас проломит мои рёбра. Время в хаммаме истекло. Давящая тишина этой комнаты разбивается о резкий, призывный звук снаружи. Это голос муэдзина с минарета мечети. Был бы я один, вырвался бы протяжный вопль, потому что наконец-то эта мука закончена. Переступая порог бани, солнце меня ослепляет. После полумрака хаммама оно кажется беспощадным, норовящим выжечь мне глаза. Улочки, обычно пёстрые и грязные, наполняются белым цветом. Тысячи мужчин выходят из своих домов и хаммамов, облачённые в белые туники. Сухое шарканье сандалий по шершавым камням свербило в ушах. Шлёп-шлёп-шлёп. Я вхожу внутрь, на прохладные ковры огромного молитвенного зала. Под сводами величавого здания я чувствую, будто мне накинули на плечи тысячу мокрых полотенец. Поневоле сутулюсь, шея втягивается в плечи, словно я жду удара. Лицо, уши, шея пылают. Мне казалось, что я свечусь, выдавая свои сокровенные мысли каждому прохожему. Тяжёлый ком в горле не давал сглотнуть. Всю молитву я пытался трезвым умом рассуждать о случившемся, пока машинально натирал дыру в коврике своим «праведным» лбом. Когда я опускался в поклоне, кровь тотчас приливала к голове, наливала ее свинцом. Я не мог встать. До тех пор, пока все мои внутренности не скрутило в один ледяной узел и не отпускало вплоть до того, как разминутся наши с ним пути.