Доктор.

————————————————————— Служебное здание Департамента научных изысканий встретило Кару давящей тишиной казенных коридоров. Здесь не было и намека на академическую вольницу Сумеру – только бесконечные стерильно-белые стены, холодный свет магических светильников и тяжелый, пропитанный химией воздух, от которого першило в горле. Она пришла за пятнадцать минут до назначенного срока, успев изучить карту корпуса, которую выпросила у ночного дежурного, и теперь стояла перед массивной металлической дверью с табличкой «4-С. Препараторская». Лаборатория встретила ее не запахом смерти, как она ожидала, а стерильной, почти больничной атмосферой. Белый кафель, идеально чистые поверхности, ровные ряды инструментов на стеллажах. И тишина. Вязкая, тягучая тишина, нарушаемая только мерным гудением какого-то прибора в углу. Собеседование проводил не сам Дотторе, а его заместитель – сухой, пожилой мужчина в круглых очках, представившийся как господин Крапп(p.s. поправьте если ошиблась в имени). Он говорил мало, задавал вопросы отрывисто и, казалось, совершенно не интересовался ответами. Кару провели в небольшую, ярко освещенную комнату, где на металлическом столе лежал труп. Человеческий. Мужчина средних лет, с грубыми руками и следами побоев на теле – вероятно, казненный преступник. – Покажите вскрытие, – бросил Крапп, протягивая ей скальпель. – Разрез от яремной ямки до лобкового симфиза. Чисто, без повреждения внутренних органов. У вас десять минут. Это не было проверкой на знание теории. Это была проверка на прочность духа. Кара взяла скальпель. Руки не дрожали. Сделала разрез. Глубина, нажим, плавность движения – все было идеально, словно она не покидала операционную отца. Крапп молча наблюдал, делая пометки в блокноте. Потом были вопросы. Сотни вопросов, сыплющихся как дробь. О строении нервной системы. О методах консервации тканей. О классификации ядов по механизму действия. О том, как правильно зашивать сосуды в условиях отсутствия элементального целителя. Кара отвечала механически, не задумываясь, выуживая ответы из самых глубин памяти. Крапп не хвалил, но и не ругал. Он просто фиксировал. – Достаточно, – наконец произнес он, захлопывая блокнот. – Вы приняты. Испытательный срок – две недели. Зарплата - пятнадцать тысяч моры в месяц с вычетом за питание и проживание в общежитии. Ваша задача – подготовка биологического материала для экспериментов. Подчиняетесь непосредственно старшему лаборанту, а затем – напрямую Его Превосходительству Доктору, если сочтут вас достойной. Форму получите сегодня же. Завтра в шесть утра быть на рабочем месте. Кара выдохнула только когда дверь за ней закрылась. Она стояла в холодном коридоре, сжимая в побелевших пальцах пропуск, и не могла поверить. Она – сотрудник лаборатории Иль Дотторе. Не ассистент, нет. Но ее нога стоит на первой, самой нижней ступени. Первые две недели слились для Кары в один бесконечный, выматывающий день. Лабораторный корпус Дотторе представлял собой сложную систему, уходящую глубоко под землю. На поверхности были административные кабинеты и комнаты для персонала, а ниже – уровень за уровнем – располагались хранилища, виварии, операционные и экспериментальные палаты. Работа препаратора оказалась совсем не тем, что она себе представляла. Она думала, что будет резать трупы, подготавливать органы, возможно – работать с лабораторными животными. Реальность была страшнее. В первый же день ее привели в просторное помещение, где на специальных столах-фиксаторах лежали люди. Живые. Осужденные преступники, военнопленные, иногда – те, у кого не было документов и кого никто не стал бы искать. К ним применялось то, что старший лаборант называл «предварительной подготовкой». Удаление конечностей для изучения процессов регенерации. Введение экспериментальных сывороток, вызывающих контролируемый некроз тканей. Инъекции паралитиков, после которых пациент оставался в сознании, но не мог двигаться, пока ученые проводили свои опыты. В первый раз, когда ей приказали ассистировать при ампутации ноги живого человека, Кара едва не потеряла самообладание. Мужчина, еще вчера бывший обычным разбойником с большой дороги, кричал, пока не сорвал голос. Его глаза, полные животного ужаса, встретились с ее глазами. Кара смотрела прямо на него, не отводя взгляда, и продолжала работать. В этот момент она вспомнила отца. «Иногда лучше, чтобы они кричали. По крику я понимаю, что пациент еще жив». Только здесь никто не собирался их спасать. Здесь они были «материалом». Вечером, в своей крошечной комнатке в общежитии, она сидела на койке, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Ее тошнило. Перед глазами стояло лицо того мужчины. Но что-то внутри, та самая холодная, рациональная часть ее разума, которую она пестовала с детства, задавала совсем другие вопросы. «Сыворотка, которую ввели перед операцией, замедлила свертываемость крови. Почему? Какой именно фактор свертывания был ингибирован? Можно ли использовать это для предотвращения тромбозов при обычных операциях?» Она ненавидела себя за эти мысли. И одновременно понимала, что именно они – ее пропуск в этот мир. Мир, в котором мораль была лишь тормозом для прогресса. И когда она легла спать, ей снился не крик пациента, а глаза Дотторе. Вернее, тени под его маской, в которых она, как ей казалось, увидела обещание. Обещание великих знаний, которые ждут того, кто сможет переступить через свою человечность. К концу второй недели она перестала вздрагивать. Руки работали механически, мозг фиксировал детали. Она была лучшей среди препараторов. Ее разрезы были чисты, она никогда не портила материал. Крапп даже пару раз сухо похвалил ее за аккуратность. Но она ждала не этого. Она ждала его. Впервые она увидела его в работе на двадцатый день своей службы. Ее вызвали в главную операционную – святая святых лабораторного комплекса. Это была огромная круглая комната с куполообразным потолком, залитая ярким, безжалостным светом. В центре стоял сложный операционный стол, окруженный десятками приборов, зажимов, склянок и инструментов. А за столом, засучив рукава своего элегантного мундира и облачившись в поверх него в длинный кожаный фартук, стоял Дотторе. На этот раз он был без плаща, и она впервые видела его руки полностью – длинные, бледные, аристократичные пальцы, которые двигались с пугающей, почти музыкальной точностью, несмотря на перчатки. На столе лежала женщина. Лет тридцати, истощенная, с землистым цветом лица. У нее не было ног – культи уже аккуратно зашиты. Дотторе работал с ее позвоночником. Кара видела, как он вскрыл его, не повредив ни одного нерва, и теперь что-то подсоединял к обнаженному спинному мозгу. Тончайшие провода, мерцающие элементальной энергией, тянулись от тела женщины к громоздкому аппарату, напоминающему осциллограф. – Препаратор? – голос Дотторе прозвучал резко, не оборачиваясь. – Так точно, Ваше Превосходительство, – ответил Крапп. – Новенькая. Та самая, из Сумеру. Вы приказали доставить ее, когда начнется фаза активной стимуляции. Дотторе на мгновение замер, а затем медленно выпрямился и повернулся. Его маска блеснула в свете ламп. Кара стояла, вытянувшись по стойке смирно, и чувствовала, как сердце колотится о ребра. Он посмотрел на нее, и снова этот же взгляд сканера, анализирующего, оценивающего. – Хорошо, – коротко бросил он. – Будешь подавать инструменты и записывать показатели нейроактивности в фазе болевого шока. – Он кивнул на панель прибора. – Малейшая заминка – вылетишь отсюда быстрее, чем моргнешь. И он вернулся к работе. То, что Кара увидела в следующие часы, потрясло ее до глубины души – не ужасом, а каким-то извращенным восхищением. Дотторе не просто резал и сшивал. Он творил. Он перебирал нервы, словно струны арфы, и, воздействуя на разные пучки электрическими импульсами, заставлял тело пациентки вытворять невероятное. Безногая женщина шевелила пальцами ног, которых у нее не было. Ее сердце то останавливалось на две минуты, то снова запускалось, подчиняясь не магии, а точно рассчитанному разряду. Дотторе комментировал свои действия, не для нее, а для записывающего устройства, и его голос, спокойный, размеренный, даже поэтичный, описывал адские вещи, как художник описывал бы смену красок на палитре. – Смотри, препаратор, – произнес он вдруг, и Кара поняла, что он обращается к ней. – Видишь этот пучок волокон? Это не ноцицепция, как ошибочно указано в твоей работе из Сумеру. Это C-волокна, отвечающие за полимодальную чувствительность. Если я пережму их здесь, – он слегка сжал пучок зажимом, и женщина на столе издала протяжный, леденящий душу стон, – она не просто лишится чувства боли в фантомной конечности. Она потеряет и способность ощущать тепло, и проприоцепцию. Она будет висеть в пустоте, не чувствуя своего тела. Он разжал зажим и повернулся к Каре. Его маска была совсем близко, она чувствовала исходящий от него холод и запах озона. – Теория без препарирования – ничто, – произнес он, и в его голосе послышалась насмешка. – Ты поняла это сейчас? – Да, Ваше Превосходительство, – ответила Кара, ненавидя себя за то, что ее голос дрожит. Но дрожал он не от страха. От восторга. Она видела, как грубая, казалось бы, средневековая жестокость препарирования превращается в тончайший научный инструмент. Дотторе хмыкнул, и ей показалось, что под маской мелькнула улыбка. Холодная, довольная. – Посмотрим. С этого дня ты переводишься из препараторской на индивидуальные задания в мою группу. Опыты становятся… интереснее. Крапп, оформи. Это был ее второй настоящий шаг. И с этого дня кровь, крики и запах горелой плоти стали постоянным аккомпанементом ее жизни. Кошмары по ночам конкурировали с научными прозрениями, а страх навсегда остался где-то на периферии, вытесненный азартом исследователя, вступившего на запретную территорию. ————————————————————— Следующие несколько недель слились в один бесконечный поток экспериментов. Кару выдернули из привычного графика препараторской и бросили в самое пекло. Индивидуальные задания Дотторе означали, что она работает не с потоком «материала», а с конкретными, штучными проектами, которыми он занимался лично. Это была и награда, и проклятие. Награда – потому что она находилась рядом с ним, видела ход его мыслей, впитывала его методологию. Проклятие – потому что цена ошибки возросла стократно. В первый же день работы в новой должности она чуть не погубила эксперимент и себя. Дотторе поручил ей подготовку раствора для внутривенной инъекции. Это была сложная смесь, включающая в себя нейротоксин редкого пустынного скорпиона, стабилизированный сывороткой из спинномозговой жидкости ледяных элементалей, и еще десяток компонентов, названия которых Кара едва успела запомнить. Она работала в крошечной, стерильно чистой комнате-ампульной, где все поверхности сияли от обработки спиртом и элементарными обеззараживателями. Давление воздуха здесь было выше, чем в коридоре, чтобы ни одна случайная бактерия не попала внутрь. Кара отмеривала компоненты с предельной осторожностью, сверяясь с протоколом, написанным от руки самим Дотторе. Почерк у него был убористый, но четкий, похожий на зазубренные пики кардиограммы. На одном из этапов требовалось медленно, по каплям, ввести в основной раствор вытяжку из «туманной травы», постоянно помешивая смесь стеклянной палочкой. Если капнуть слишком быстро, начиналась бурная реакция с выделением ядовитого газа. Кара знала это из примечания на полях: «Не спешить. Иначе смерть препаратора». Она уже заканчивала, когда дверь за ее спиной с шипением открылась. Она не обернулась — по правилам безопасности отвлекаться было категорически запрещено. Но по спине пробежал холодок, и она поняла, кто вошел, еще до того, как услышала его голос. – Как идет подготовка? – спросил Дотторе. Он встал у нее за спиной, почти вплотную. Она слышала его дыхание – ровное, спокойное. – Заканчиваю, Ваше Превосходительство, – ответила она, не отрывая взгляда от мензурки. Ее пальцы, сжимавшие пипетку, предательски вспотели внутри перчаток. – Поторопись, — коротко бросил он. – Материал уже на столе. Ждать не будет. Именно это «поторопись» и стало причиной катастрофы. Кара, подгоняемая его присутствием, сделала следующую каплю чуть быстрее, чем следовало. Раствор в мензурке мгновенно помутнел, а затем начал пузыриться, выделяя тонкую струйку зеленоватого дыма. Она действовала на рефлексах, вбитых еще в академии. Бросила пипетку, схватила вытяжной шланг, направила его прямо на мензурку и одновременно нажала кнопку аварийной блокировки, которая герметично запечатала столешницу. Большая часть газа ушла в фильтры. Лишь крошечная часть, которую она все же вдохнула, обожгла слизистую гортани, вызвав мучительный приступ кашля. Кара упала на колени, содрогаясь всем телом, срывая с лица респиратор, который не помог. Перед глазами плыли круги. Когда приступ отступил, и она смогла вытереть слезящиеся глаза, первой вещью, которую она увидела, были его сапоги. Дотторе стоял прямо перед ней. Он не отпрыгнул, не нажал тревожную кнопку со своей стороны. Он просто ждал. Словно случайное отравление нового сотрудника было для него забавным экспериментом. – Жива, – констатировал он без тени эмоций. – Удивительно. Обычно с такой дозы начинаются необратимые некротические изменения в легких. Твоя реакция была быстрой. Но недостаточно быстрой. Он наклонился, поднял с пола протокол, который она уронила, и положил его на столешницу. – Ты испортила недельный запас экстракта туманной травы. И не подготовила раствор. Чтобы восполнить материал, потребуется отправить группу зачистки в пригород, а это время, – его голос стал ледяным. – Ты украла мое время, Кара. Она с трудом поднялась на ноги, хватаясь за край стола. Горло саднило, голос пропал. – Я виновата, Ваше Превосходительство. Готова понести наказание. – Наказание? – он усмехнулся. – Наказание – это инструмент воспитания, а не компенсации ущерба. Ты не ребенок. Искупать вину ты будешь делом. Пойдешь со мной. Он развернулся и вышел. Кара, шатаясь, поплелась за ним. Они прошли по длинному коридору, миновали пост охраны, которая вытянулась при виде начальства, и вошли в главную операционную. На столе уже лежал пациент – молодой парень с выбритой головой, подключенный к аппарату жизнеобеспечения. Его череп был аккуратно вскрыт – судя по чистым краям, пилой работал сам Дотторе. Мозг, серый и блестящий, пульсировал в такт ударам сердца. – Сегодняшний эксперимент, – произнес Дотторе, подходя к столу и беря в руки тонкий, похожий на вязальную спицу электрод, — посвящен картированию центров памяти. Я хочу понять, можно ли стереть отдельно взятое воспоминание, сохранив целостность личности. Он взглянул на Кару. – Поскольку ты испортила раствор, который должен был блокировать эпилептическую активность, у нас нет страховки. Если я задену не тот участок, начнется судорожный припадок. Твоя задача – если это случится, удержать его. Руками. Не дать ему сломать позвоночник о стол и не дать сбросить мои электроды. – Удержать… голыми руками? — прохрипела Кара. – В перчатках, – поправил Дотторе с издевательской учтивостью. – Я же не варвар. Он включил аппарат. Эксперимент начался. Первые пятнадцать минут прошли гладко. Дотторе, глядя на монитор, где отображалась активность мозга, погружал электрод все глубже, комментируя каждое движение. – Сейчас пациент заново переживает свое детство. Видишь всплеск в гиппокампе? Это эмоциональная окраска. Сейчас я ее сниму… Он нажал кнопку на своем приборе. Пациент на столе дернулся и издал странный, скулящий звук. А затем его тело выгнуло дугой. Судороги начались мгновенно и были чудовищной силы. Кара бросилась к столу, навалилась всем весом на торс пациента, пытаясь удержать его плечи и голову. Мышцы под ее руками бились в бешеном ритме, как силовые кабели под напряжением. Пена выступила на губах парня. Глаза закатились так, что видны были только белки. Она держала его изо всех сил, чувствуя, как хрустят собственные суставы. А Дотторе спокойно, словно ничего не происходило, продолжал работать. Его пальцы даже не дрогнули. Он погружал электрод все глубже, что-то подкручивал, и по его лицу (тому, что было видно под маской) блуждала легкая, довольная улыбка. – Превосходно, – шептал он. – Просто превосходно. Экстремальная перегрузка нейронных связей. Данные пишутся идеально. Держи его. Еще минуту. Еще пятнадцать секунд. Не вздумай отпускать, препаратор. Это была самая длинная минута в ее жизни. Наконец, судороги стихли. Пациент обмяк, проваливаясь в кому. Кара отпустила его, отшатнулась, чувствуя, как руки наливаются свинцовой болью. Она тяжело дышала. Дотторе выключил прибор, извлек электрод и кивнул санитарам, которые стояли наготове, чтобы увезти тело. – Ну вот, – сказал он, стягивая перчатки и отбрасывая их в утилизатор. – Данные получены. Ты справилась лучше, чем я ожидал. Несмотря на утренний инцидент. Он подошел к ней. Его высокий силуэт заслонял свет. – Твоя ошибка в ампульной стоила нам раствора. Но твоя работа здесь принесла мне три минуты чистейших показаний в условиях перегрузки. Ты квиты. На сегодня. Завтра подготовишь новый раствор. И если опять напортачишь – я поставлю на стол тебя, и мы сможем выяснить, как долго твой собственный мозг будет сопротивляться эпилептическому шоку. Это не угроза, – добавил он, чуть склонив голову набок. – Это обещание захватывающего эксперимента. Кару колотило. Но она кивнула. – Я не ошибусь, Ваше Превосходительство. – Вот и славно. – Он направился к выходу, но на полпути остановился. – И да. Ты говорила тогда, на площади, о своей работе по синаптической пластичности. То, что ты сегодня видела – прямой способ преодоления этой проблемы. Грубое разрушение старых путей, чтобы проложить один, нужный. Приходи в библиотеку после смены. Я оставлю для тебя допуск к своим старым журналам по проекту «Божественное тело». Если захочешь подтянуть свою ничтожную дилетантскую теорию до уровня практики – это твой шанс. Он ушел. Кара осталась стоять в опустевшей операционной, посреди кафельного пола, на котором еще виднелись капли крови и пены. Ее руки болели. Горло жгло. Ее тошнило от пережитого напряжения. Но внутри нее разгорался настоящий пожар. Он допустил ее к своим архивам. К проекту, о котором она даже не слышала. К самому сокровенному. Она поняла в этот момент окончательно: он не был ни садистом, ни мучителем в прямом смысле. Наказание для него всегда было функцией. Ошибка – это не вина, а сбой. А сбой – это повод для дополнительного эксперимента. И он только что показал ей путь. Путь в его личный ад знаний, вход в который был оплачен ее собственной кровью и кровью десятков подопытных. Она заплатила эту цену и готова была платить дальше. Потому что то, что она увидела сегодня – возможность переписать саму человеческую природу, – стоило любой пытки. Любой агонии. Любой души, включая ее собственную. ————————————————————— В библиотеку Дотторе Кару пропустили только после тщательной проверки. Охранник в тяжелой броне сверил отпечаток её ауры с образцом, взятым при приёме на работу, заставил оставить всё оружие и личные вещи в специальном шкафчике, и только после этого провёл в небольшое помещение без окон, расположенное на третьем подземном уровне. Это была не парадная библиотека Департамента, которой пользовались старшие научные сотрудники, а личное хранилище Второго Предвестника – узкая комната с низким потолком, заставленная стеллажами из тёмного металла, запертыми на магические замки. Воздух здесь был сухим, спёртым, пах старой бумагой и чем-то металлическим, похожим на кровь. Журналы по проекту «Божественное тело» занимали целый стеллаж. Кара провела пальцами по корешкам – некоторые были кожаными, потрескавшимися от времени, другие выглядели новыми, но все без исключения имели на обложке один и тот же символ: стилизованное сердце, пронзённое тремя иглами. Герб лаборатории Дотторе. Она вытащила первый том, датированный пятнадцатилетней давностью, и, устроившись за маленьким столом в углу, погрузилась в чтение. То, что она увидела на страницах, перевернуло её представление о науке. Это не были сухие отчёты об экспериментах. Это был дневник безумного гения, методично, шаг за шагом, разбирающего саму концепцию божественности на составные части. Дотторе анализировал останки павших богов – настоящих, не легендарных, – которых Фатуи удалось добыть в разных концах света. Он препарировал их, сравнивал клеточную структуру, искал генетические маркеры бессмертия. Он ставил опыты по пересадке фрагментов божественной плоти людям – и фиксировал результаты с леденящей душу отстранённостью. «Объект № 47. Мужчина, 34 года. Пересажен фрагмент печени мёртвого духа гор. Отторжение началось на третьи сутки. Объект утверждал, что слышит «голос горы». Вскрытие показало прорастание инородной нервной ткани в кору головного мозга. Вывод: божественная плоть обладает собственным сознанием или его подобием. Требуется дальнейшее изучение». Кара читала, не замечая времени. Страницы мелькали перед глазами, и каждая приносила новое потрясение. Он пересаживал Глаза Бога обычным людям, чтобы проверить, пробудится ли в них элементальная сила. Он вводил подопытным экстракт из крови драконов, пытаясь создать гибридов. Он выращивал гомункулов в стеклянных чанах, используя генетический материал сразу нескольких видов существ – людей, элементалей, чудовищ Бездны. Большинство образцов погибало в ужасных мутациях. Но некоторые выживали. И эти «некоторые» становились материалом для следующего витка экспериментов. Особенно её поразила запись десятилетней давности. Дотторе описывал эксперимент, в котором он пытался извлечь «сущность» – то, что он называл «концептуальным ядром» – из живого человека и заключить её в искусственный сосуд. Подопытным был ребёнок. Семилетняя девочка, сирота из приюта. Дотторе писал о ней с тем же тоном, с каким описывал бы лабораторную мышь. «Объект К-11. Женский пол, 7 лет. Проведена процедура экстракции концептуального ядра через трепанацию лобной доли. Ядро стабилизировано в растворе № 8. Объект после процедуры продолжает проявлять вегетативные признаки жизни, однако личность полностью отсутствует. Вывод: концептуальное ядро является вместилищем личности, а не души, как утверждают теологи Вахуманы. Души не существует». Кара захлопнула журнал. Её руки дрожали. Холодный пот выступил на лбу. Она сама не ожидала от себя такой реакции – ведь она уже две недели ассистировала на операциях, где людей резали заживо. Но там были преступники, солдаты вражеских армий, взрослые люди. А здесь – ребёнок. Семилетняя девочка. Перед глазами встала картинка из её собственного детства: отец, склонившийся над пациентом, его слова о том, что человек – не механизм. Она отогнала воспоминание усилием воли. Она должна понять. Должна осмыслить. Она снова открыла журнал и перечитала запись. На этот раз медленно, аналитически. Дотторе не наслаждался страданиями ребёнка. Он ни разу не упомянул её крик, её страх, её боль. Для него существовали только данные. Только вопрос и ответ. Можно ли извлечь личность? Да. Является ли личность душой? Нет. Эксперимент был жестоким, чудовищным, бесчеловечным – но с научной точки зрения он был чист. Идеально чист. И тогда Кара поняла то, что пугало её больше всего. Она поняла его. Не оправдывала – но понимала. Если бы перед ней стоял выбор: узнать тайну человеческого сознания, пожертвовав одной жизнью, или отказаться от знания и спасти эту жизнь – что бы она выбрала? Ещё месяц назад она бы ответила, не задумываясь, что выберет жизнь. Сейчас она уже не была уверена. Она просидела в библиотеке до глубокой ночи. Прочитала три тома из двенадцати, исписала мелким почерком полблокнота заметок и вопросов, которые хотела бы задать Дотторе, если он когда-нибудь сочтёт её достойной разговора на равных. Когда она наконец вышла в коридор, голова гудела от информации, а перед глазами всё ещё плыли схемы и диаграммы. Она чувствовала себя так, словно заглянула в бездну – и бездна поманила её пальцем. ————————————————————— Следующие несколько дней прошли в лихорадочном ритме. Днём она работала в лаборатории – готовила препараты, ассистировала на операциях, следила за показателями приборов. Вечером, вместо того чтобы идти в общежитие и валиться с ног от усталости, она шла в библиотеку и читала. Спала она урывками, по три-четыре часа. Ела на ходу, в столовой для младшего персонала, не чувствуя вкуса пищи. Её тело худело, под глазами залегли тёмные круги, но глаза горели тем же фанатичным огнём, который она видела в отражении маски Дотторе. Однажды, через неделю после того случая в операционной, Дотторе вызвал её к себе в кабинет. Это был первый раз, когда она попала в его личное рабочее пространство. Кабинет оказался неожиданно аскетичным: большой стол из чёрного дерева, заваленный бумагами, стул, шкаф с папками и длинная полка, уставленная заспиртованными образцами в банках разного размера. В одной из банок, к своему ужасу и восхищению, Кара узнала человеческий глаз, к зрительному нерву которого был подсоединён миниатюрный механический прибор. Глаз плавал в мутноватой жидкости и, казалось, смотрел прямо на неё. Дотторе сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и держал в руках какую-то папку. Он был без обычного плаща, только в белой рубашке и жилете, расшитом серебряными нитями. Маска по-прежнему скрывала верхнюю половину лица, но сегодня она выглядела иначе – может быть, из-за приглушённого света лампы, отбрасывающей на её поверхность причудливые тени. Он казался уставшим, но по-прежнему собранным, как сжатая пружина. – Я ознакомился с отчётами Краппа о твоей работе, – начал он без предисловий, не предлагая ей сесть. – И проверил журнал посещений библиотеки. Ты прочитала четыре тома «Божественного тела» за неделю. Кара стояла навытяжку, сцепив руки за спиной. Сердце колотилось где-то в горле. – Пять, Ваше Превосходительство. Пятый том я закончила сегодня ночью. Он медленно положил папку на стол и чуть наклонил голову. В этом жесте ей почудилось что-то похожее на удивление. – Пятый, – повторил он. – И что ты вынесла из четвёртого тома, где описывается эксперимент по внедрению элементальной энергии в кровеносную систему? Кара сглотнула. Это был экзамен. Она понимала это. Один неверный ответ – и дверь, приоткрывшаяся перед ней, захлопнется навсегда. – Основная проблема, с которой вы столкнулись, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, – заключалась в том, что элементальная энергия, будучи введённой в кровоток, воспринимается иммунной системой как чужеродный агент и вызывает анафилактический шок. Вы пробовали подавлять иммунитет разными способами, но это приводило к тому, что объекты умирали от сепсиса в течение нескольких дней. Прорывом стало использование стволовых клеток, извлечённых из костного мозга элементальных существ, - они не отторгались и создавали буферную среду для циркуляции энергии. Однако протокол требовал постоянной иммуносупрессии, что делало объект нежизнеспособным вне лаборатории. Она замолчала, переводя дыхание и ожидая вердикта. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только едва слышным гудением магических светильников. Дотторе не двигался. Его бледные пальцы лежали на столешнице, и она заметила, что на указательном пальце правой руки у него шрам – длинный, тонкий, словно от скальпеля. – Неплохо, – произнёс он наконец. – Ты действительно читала, а не просто пролистывала. Это радует. – Он поднялся со стула, и его высокая фигура заслонила свет лампы. – Но есть нюанс, который ты упустила. Стволовые клетки элементальных существ, о которых ты говоришь, не просто создают буферную среду. Они перестраивают геном реципиента. Объекты, прожившие больше месяца после процедуры, начинали проявлять элементальные способности. Слабые, нестабильные, но - свои собственные. Без Глаза Бога. Кара замерла. Это меняло всё. Это означало, что Дотторе нашёл способ даровать элементальную магию обычному человеку – не через артефакт, даруемый богами, а через биологическое вмешательство. Это был не просто эксперимент. Это был вызов небесам. – Я не знала, – тихо сказала она. – В журнале не было этих данных. – Потому что они засекречены даже внутри Фатуи, – ответил он, подходя к полке с образцами. – Ты заинтересовала меня, препаратор Кара. Твоя настойчивость и способность учиться нетипичны для обычного персонала. Поэтому я решил дать тебе шанс перейти на следующий этап. Он повернулся к ней и сделал приглашающий жест рукой в сторону двери, ведущей в смежное помещение. Кара, ещё не до конца осознавая, что происходит, последовала за ним. Смежное помещение оказалось небольшой лабораторией, оборудованной гораздо более современно, чем те, в которых она работала раньше. Здесь было всего два стола: один заставлен сложными алхимическими приборами, на втором, операционном, кто-то лежал. Кара присмотрелась и почувствовала, как к горлу подступает знакомый холодок ужаса. На столе лежала девочка. Лет десяти, не больше. Худая, с коротко остриженными тёмными волосами и бледной, почти прозрачной кожей. Она была без сознания — грудь размеренно поднималась и опускалась, а к вискам тянулись тонкие проводки от записывающего устройства. – Объект Р-28, – прокомментировал Дотторе, проходя к столу и беря в руки планшет с данными. – Сирота. Была доставлена из Ли Юэ две недели назад. Идеальный кандидат: молодой организм, высокая регенеративная способность, отсутствие родственников, которые стали бы её искать. – Что вы с ней сделали? – спросила Кара, и её голос прозвучал глухо. – Пока ничего существенного, – отозвался он, просматривая данные. – Ввел сыворотку, подавляющую сознание, и провёл первичное картирование нейронной сети. Сегодняшний этап – внедрение искусственного элементального ядра. Модифицированные стволовые клетки, заключённые в белковую капсулу, будут введены в спинномозговой канал. Если эксперимент пройдёт успешно, через месяц она начнёт проявлять пирокинетические способности. Он положил планшет и повернулся к Каре. – Ты будешь ассистировать. Подавать инструменты, следить за жизненными показателями, записывать всё, что я скажу. И если ты хоть на секунду замешкаешься, если твои руки дрогнут, если ты прольёшь хоть каплю раствора – ты вернёшься в препараторскую, и больше никогда не увидишь ничего, кроме внутренностей покойников. Кара стояла и смотрела на девочку. Ребёнок. Опять ребёнок. В её памяти всплыли строки из журнала: «Объект К-11. Женский пол, 7 лет. Личность полностью отсутствует». Она подумала о том, что эта девочка могла бы прожить обычную жизнь. Бегать по улицам Ли Юэ, играть с друзьями, вырасти, влюбиться, состариться. Но вместо этого она лежит здесь, на холодном столе, и через несколько минут в её позвоночник войдёт игла с веществом, которое либо убьёт её в страшных мутациях, либо превратит в нечто нечеловеческое. «Я могу отказаться. Могу сказать «нет», прямо сейчас, и уйти. Вернуться в Инадзуму, жить с отцом, лечить рыбаков и рожениц». Но она не могла. Она знала это. Потому что то, что она видела в этих журналах, то, что она поняла за последние недели – это было важнее. Знание было важнее. Прогресс был важнее. А один человек, одна маленькая жизнь, кем бы она ни была – просто расходный материал. Как говорил Дотторе, «человечество совершило скачок от обезьяны только благодаря тем, кто был готов жертвовать. Не собой – другими». – Я готова, Ваше Превосходительство, – сказала она, и её голос не дрогнул. – Хорошо, – ответил он, и ей показалось, что под маской мелькнуло одобрение. – Тогда облачайся. Мы начинаем. Операция длилась четыре часа. Кара работала как автомат, отключив эмоции, сфокусировавшись только на движениях, показателях, цифрах. Она подавала скальпели, зажимы, шприцы. Она следила за пульсом девочки, за её дыханием, за активностью мозга. Она записывала каждое слово Дотторе, каждое изменение на мониторах. Один раз сердце пациента остановилось на целых тридцать секунд – но Дотторе даже не замедлился, просто приказал ввести адреналин и продолжил работу. Сердце забилось снова. Девочка выжила. Когда всё закончилось, и санитары увезли её в послеоперационную палату, Кара стояла в опустевшей лаборатории, смотрела на свои руки в окровавленных перчатках и не могла понять, что чувствует. Это не был страх. Это не был восторг. Это было что-то среднее – чувство, которое она испытывала в детстве, когда впервые увидела, как отец режет человека. Осознание того, что ты переступила черту и уже никогда не сможешь вернуться обратно. – Неплохо для первого раза, – услышала она голос Дотторе. Он стоял в дверях, уже без фартука, с чашкой дымящегося чая в руке, словно не случилось ничего особенного. – Ты не допустила ни одной ошибки. Даже когда сердце остановилось. – Я знала, что вы вернёте его, – ответила Кара. – Вы слишком опытен, чтобы потерять объект из-за остановки сердца. Он хмыкнул, и ей вновь почудилось, что под маской мелькнула тень улыбки. Он поставил чашку на стол и подошёл к ней. Ближе, чем обычно. Ближе, чем допускала субординация. Его рука в перчатке коснулась её подбородка, приподняла лицо, заставляя смотреть прямо в тёмные провалы маски. – Ты интереснее, чем я думал, – произнёс он тихо. – Ты прошла через пытки, через кровь, через смерть – и не сломалась. Ты видела, как я режу детей – и не бросилась спасать их. Ты понимаешь, что это такое? – Прагматизм, – ответила Кара, не отводя взгляда. – Нет, – он чуть сжал пальцы, и она почувствовала боль в челюсти. – Это зов. Тот самый зов, который я услышал в детстве и который привёл меня сюда. Жажда познания, перед которой меркнут все человеческие чувства. Ты – потенциальный материал, Кара. Не расходный, нет. Материал для чего-то большего. Если ты продолжишь в том же духе, возможно, однажды я сочту тебя достойной стать не просто ассистентом, а частью проекта. И тогда ты увидишь такое, что твои академические профессора назвали бы ликом божества. Он отпустил её и отошёл, снова берясь за чашку. – Завтра выходной. Отоспись, поешь, приведи себя в порядок. А послезавтра жду тебя на утреннем брифинге в главной лаборатории. Мы начинаем новую серию экспериментов по созданию искусственных нервных узлов. Твоя тема, ты разбираешься в ней лучше Краппа. – Он сделал паузу и добавил: – Я, пожалуй, повышу тебя до младшего научного сотрудника. Кара вышла из лаборатории на подкашивающихся ногах. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. В голове гудело. Младший научный сотрудник. Это значило, что она больше не просто инструмент. Она – часть команды. Пусть младшая, пусть на самой нижней ступени, но – часть. Она сделала это. Она прошла. В общежитие она добралась уже затемно, рухнула на койку, не раздеваясь, и мгновенно провалилась в тяжёлый, липкий сон. Ей снились дети – много детей, стоящих у операционного стола, – и Дотторе, который беззвучно смеялся, запрокинув голову, а с его маски, как слёзы, стекали капли крови. Она проснулась в холодном поту и поняла, что это было не предупреждение. Это была инициация. И она её приняла. ————————————————————— С утра начался настоящий, выматывающий, но невероятно увлекательный марафон. Новая серия экспериментов действительно касалась темы, близкой Каре – создания искусственных нервных узлов, способных передавать элементальные сигналы без разрушения живой ткани. Её роль перестала быть чисто технической. Теперь она не просто подавала инструменты – она участвовала в обсуждениях, анализировала данные, вносила предложения, которые Дотторе выслушивал со своей обычной ледяной отстранённостью, но – выслушивал. Через неделю работы над проектом произошёл случай, который Каре запомнился надолго. Очередной подопытный – мужчина лет сорока, бывший офицер вражеской армии – не выдержал процедуры. Его сердце остановилось через два часа после внедрения искусственного нервного узла в плечевое сплетение, и на этот раз реанимационные меры не помогли. Дотторе, стоявший у стола, несколько секунд смотрел на затихшее тело. Затем пожал плечами и бросил санитарам: – В прозекторскую. Провести полное вскрытие, особое внимание уделить узлу и окружающим тканям. Кара, займись. Это было первое самостоятельное задание такого уровня. Она должна была провести вскрытие, извлечь внедрённый узел, не повредив его, и подготовить отчёт о реакции тканей. Кара работала в прозекторской одна, в тишине, нарушаемой только шорохом скальпеля. Тело было ещё тёплым. Кровь ещё не свернулась. Она резала, разделяла, извлекала – и думала о том, что этот человек утром ещё дышал, говорил, возможно, надеялся на что-то. А теперь он просто «материал» на её столе. Закончив через два часа, она отправилась в кабинет Дотторе с отчётом. У двери она замерла, услышав голоса. Говорили двое: Дотторе и кто-то женский, с резким, высокомерным тоном. – …твои методы устарели, Доктор, – произнесла женщина. – Тратить столько ресурсов на выращивание нервных узлов, когда можно просто использовать готовые артефакты. Царица дала нам доступ к технологиям Каэнри'ах, а ты копаешься в мясе, как животное. – Артефакты зависят от внешней энергии, – ответил Дотторе, и в его голосе Кара впервые услышала едва заметные нотки раздражения. – Они бесполезны вне зон с высокой концентрацией элементальной силы. Мои же разработки автономны. Они превращают самого человека в источник силы. – Они слишком часто убивают, – парировала женщина. – Твоя смертность зашкаливает за семьдесят процентов. Синьора и Панталоне уже докладывали Царице о неэффективности твоей лаборатории. – Моя эффективность измеряется не процентом выживших, – холодно произнёс Дотторе, – а процентом полученных данных. Наступила пауза. Кара стояла, боясь дышать, прижимая отчёт к груди. Потом дверь резко распахнулась, и мимо неё прошествовала высокая женщина в чёрном мундире с эполетами – судя по всему, кто-то из высокопоставленных чиновников Фатуи. Она даже не взглянула на Кару, лишь бросила через плечо: – Твоя новая крыса, Доктор? Хорошенькая. Как скоро ты её распотрошишь? И ушла, цокая каблуками по каменному полу. Кара вошла в кабинет. Дотторе стоял у окна, спиной к ней. Его плечи были напряжены, руки сцеплены за спиной. Молчание длилось почти минуту. – Ты слышала, – произнёс он наконец, не оборачиваясь. Это был не вопрос. – Прошу прощения, Ваше Превосходительство, я не хотела подслушивать, – начала Кара, но он перебил её: – Мне всё равно, хотела ты или нет. – Он медленно повернулся. – Семьдесят процентов смертности – это неэффективно. По-своему, они правы. Но проблема не в методе, а в материале. – Он подошёл к столу и взял в руки небольшой стеклянный флакон, в котором переливалась зеленоватая жидкость. – Человеческое тело слишком хрупко. Оно бунтует против изменений. Мне нужно что-то более… пластичное. Он поставил флакон и перевёл взгляд на Кару. Холодный, испытующий взгляд, от которого по коже побежали мурашки. – Твой отчёт? – спросил он, меняя тему так резко, что Кара едва успела переключиться. Она протянула ему папку, и он углубился в чтение, забыв о её присутствии. Она стояла и смотрела на него, и в голове крутились обрывки мыслей. «Пластичный материал». «Нечто большее». «Часть проекта». Ей вспомнились строки из пятого тома «Божественного тела»: «Человек – не венец творения, а лишь исходный материал. Боги – не цель, а промежуточный этап. Истинная цель – создание существа, преодолевшего границы». Тогда, в тишине его кабинета, она осознала, что он имел в виду. Не просто клонирование, не просто улучшение. Полную трансформацию человека в нечто иное. И она стояла на пороге этого. Стояла по собственной воле, собственными ногами, собственными решениями. И не было в мире силы, которая заставила бы её отступить.