Доктор.

————————————————————— Запах соли и меди. Вот что Кара запомнила с самого детства. Не запах цветущей сакуры, которой славилась Инадзума, не аромат влажной после дождя земли, а именно это – терпкое, железистое послевкусие на губах и соленый ветер с моря, который, казалось, пропитал собой деревянные балки их небольшого дома на окраине города. Ее отец был лекарем. Не из тех столичных врачей в шелковых одеждах, что щупают пульс через бамбуковую салфетку, а простым хирургом, работавшим в порту. В Инадзуме, раздираемой войнами и штормами, работы у него всегда было вдоволь. Рыбаки с раздавленными снастями пальцами, самураи с рваными, гноящимися ранами, дети, упавшие со скал в погоне за крабами – все они шли в их дом. Каре было пять, когда она впервые увидела, как отец ампутирует ногу молодому солдату. Мать заперла ее в чулане, но девочка нашла щель между досками. Она смотрела, затаив дыхание, не чувствуя ни ужаса, ни тошноты. Она видела не боль, не кровь, не искаженное мукой лицо. Она видела точность движений отца, блеск инструментов в свете масляной лампы, то, как он перевязывал сосуды, чтобы остановить кровоток. Это было похоже на сложный, красивый механизм. На магию, которая была реальнее, чем сказки о кицунэ. – Почему он не умер от боли? – спросила она отца на следующий день, когда он промывал инструменты в тазу с мутной водой. Отец, усталый, с глубокими морщинами у глаз, посмотрел на нее с удивлением, но без гнева. – Потому что боль – это всего лишь сигнал, – ответил он, вытирая скальпель. – Крик нервов. Если знать, как их обмануть или заставить замолчать, тело становится… пластилином. Хотя, – он горько усмехнулся, бросив взгляд на бутыль с опиумной настойкой, которой почти не осталось, – иногда лучше, чтобы они кричали. По крику я понимаю, что пациент еще жив. Этот разговор стал для Кары первым кирпичиком в фундаменте ее будущего. Мир не был наполнен духами и божественным провидением, как учили жрицы в храме. Мир был системой. Биологической, химической, физической. И эту систему можно было препарировать, понять и, возможно, даже усовершенствовать.. К десяти годам Кара уже ассистировала отцу. Ее маленькие пальцы, ловкие и не знающие дрожи, лучше, чем у любого подмастерья, справлялись с зажимами и лигатурами. Она выучила названия всех костей, мышц и основных нервных узлов раньше, чем выучила наизусть все имена Сёгунов. Пока ее сверстницы играли в темари, она сидела над старыми, изъеденными сыростью медицинскими трактатами, привезенными отцом из Ли Юэ. Каллиграфия была чужой, диаграммы – сложными, но она разбирала их с упорством, граничащим с одержимостью. Ее комната была завалена не куклами, а заспиртованными в банках образцами: рыба с двумя головами, лягушка с шестью лапами, аккуратно препарированное сердце кабана. Мать смотрела на это с ужасом, отец – с молчаливым, тревожным одобрением. – В ней нет страха перед смертью, – сказал он однажды жене, думая, что Кара не слышит. – Это опасно. Она видит только загадку, а не трагедию.. Он был прав. Когда старый рыбак Хироши умер на их столе от обширного сепсиса, Кара не плакала. Она стояла и смотрела, как отец закрывает ему глаза, и ее первая мысль была: «Как быстро инфекция распространилась от пальца к предплечью. Если бы ампутировали выше, на два сантиметра, он бы выжил». Это было не бессердечие. Это было фокусирование. Эмоции – это помехи, шум в данных. Она поняла это уже тогда. Годы шли. Кара росла, превращаясь в угловатого подростка с серьезными зелеными глазами и вечно растрепанными каштановыми волосами, которые она стягивала в тугой пучок, чтобы не мешались во время работы. Ее знания, почерпнутые из ветхих книг, уже давно переросли практические навыки отца. Ей было тесно в рамках обычной медицины. Она искала первопричины. Не как зашить рану, а как заставить плоть срастаться быстрее. Не как унять боль, а как вообще переписать болевой порог. Именно тогда она впервые услышала это имя. Дотторе. Оно было произнесено полушепотом одним из заезжих торговцев пряностями, который пришел к отцу лечить ожог. – …говорят, он вовсе не использует элементальную магию для исцеления, – шептал он, округлив глаза. – Он меняет саму суть человека… Пришивает новые конечности, как портной рукава. Создает людей, которые не чувствуют страха. Настоящий безумец из Фатуи. Отец тогда поморщился, как от зубной боли, и сплюнул на пол. – Не слушай этого, Кара. Это не наука. Это изуверство. Фатуи – убийцы и еретики. Но Кара уже не слушала отца. В ее голове, словно зажглась искра от удара кремния о сталь, промелькнула мысль: «Он не исцеляет. Он совершенствует». Это было то самое слово, которое она искала все эти годы. Медицина лишь чинит сломанное, чтобы вернуть организм к исходному, поломанному природой шаблону. А то, о чем говорил торговец… это был скачок за грань. С того дня Кара начала собирать любые крупицы информации о Втором Предвестнике Фатуи. Это было трудно. В Инадзуме, при режиме Сёгуна, любая информация из внешнего мира, особенно связанная с организацией, добывающей Глаза Бога, была под строжайшим запретом. Но Кара была методична и терпелива. Она общалась с моряками, подпаивая их саке и выпытывая новости. За бешеные деньги купила у контрабандиста потрепанную научную газету из Сумеру, где в разделе «Колонка еретических теорий» была напечатана крошечная заметка, критикующая «неэтичную концепцию искусственного создания божества», которую выдвинул некий «Д.». Кара знала, кто автор. Она перечитывала эту заметку каждый вечер, пока бумага не истерлась на сгибах. Концепция создания божества. Не раба, не оружия, а существа, превосходящего архонтов. Масштаб замысла опьянял ее сильнее любого саке. К шестнадцати годам Инадзума стала для нее душной клеткой. Здесь наука была служанкой традиций. Здесь нельзя было вскрывать трупы без разрешения жрецов. Здесь любая новая идея объявлялась ересью. Отец к тому времени уже смирился с тем, что его дочь – «странная». Он видел в ее глазах тот самый голодный блеск, который пугал его больше, чем любая эпидемия. Поэтому, когда Кара объявила, что едет в Сумеру, в Академию, он не стал спорить. Лишь молча отсчитал ей все свои сбережения – мешочек тусклых монет – и сказал на прощание: – Помни, что человек – это не механизм, дочка. У него есть душа. Кара поцеловала его в морщинистый лоб, пахнущий травами. - А что, если душа – это тоже механизм, отец? Просто тот, который мы еще не научились чинить? Она уехала на рассвете, на попутном торговом судне. Соленый ветер, тот самый, что пах медью и солью ее детства, бил в лицо. Она не обернулась, чтобы посмотреть на удаляющиеся берега Инадзумы. Все ее мысли были уже там, в городе знаний, в золотом сердце Сумеру. ————————————————————— «Прозрение». Академия Сумеру встретила Кару не как храм науки, а как растревоженный улей. После суровой, отрезанной от мира Инадзумы, это место казалось сюрреалистичным. По мощеным белым камнем улицам города сновали студенты в мантиях разных Даршанов. Воздух гудел от споров на десятках языков, пах специями, старой бумагой и озоном — результат сотен алхимических опытов, проводимых прямо в общежитиях. Каре выделили крошечную келью в общежитии, где единственной мебелью были кровать, стол и книжная полка, но для нее это были царские хоромы. Здесь никто не смотрел на нее косо за ее жажду знаний. Наоборот, от количества информации, доступной в библиотеке Дома Даэны, у нее поначалу кружилась голова. Труды по биологии, химии, анатомии, элементальной физике, генетике, биоалхимии – целые стеллажи, целые миры, о существовании которых она и не подозревала. Она записалась на Амурту, но скоро поняла, что рамки даже самого прогрессивного из Даршанов ей узки. Ее интересовало всё. Она пропадала на лекциях по рациональной теологии в Вахумане, чтобы понять, как устроено божественное сознание, а по вечерам штудировала запрещенные трактаты по материаловедению в Кшахреваре, чтобы понять, из чего можно создать идеальный хирургический инструмент. Сокурсники ее сторонились. Для них, увлеченных академическими интригами, романтикой студенческой жизни и мечтами о теплом местечке в Академии, Кара была чужой. Слишком серьезная, слишком резкая, слишком одержимая. Ее не интересовали вечеринки, она не участвовала в диспутах ради самого процесса. Она задавала неудобные вопросы, которые ставили профессоров в тупик. На лекции по биоэтике, когда седой профессор с гордостью рассказывал о том, что Академия категорически запрещает эксперименты, «искажающие изначальную человеческую форму», Кара, единственная из всего потока, подняла руку. – Профессор, – ее голос звенел в наступившей тишине, – разве сама жизнь не является непрерывным процессом искажения формы? Эволюция – это цепь ошибок и мутаций. Мы искажаем форму, когда лечим аппендицит или вправляем перелом. Где вы проводите границу между восстановлением и улучшением? И не является ли сам этот запрет главным препятствием на пути научного прогресса? Аудитория зашушукалась. Профессор покраснел, что-то пробормотал о «тонких материях, недоступных пониманию первокурсницы» и поспешно сменил тему. Но Кара увидела в его глазах не гнев. Она увидела страх. Страх перед вопросами, которые рушили его удобную, ограниченную запретами картину мира. Это было первое настоящее разочарование. Академия, при всем ее великолепии, тоже была тюрьмой. Тюрьмой догм и бюрократии. Она давала знания, но запрещала переходить опасную, самую интересную черту. Именно тогда образ Дотторе из далекой, абстрактной фигуры стал для нее почти навязчивой идеей. Он был тем, кто эту черту не просто перешел , он ее стер. Он был свободен. Свободен от «этики», от страха, от чужого мнения. Три года пролетели как один изнурительный, но упоительный марафон. Кара работала с яростью обреченной. Она засыпала над книгами в библиотеке, просыпалась от того, что чернила высохли на щеке, и снова бралась за расчеты. Она стала лучшей на потоке. Не просто отличницей, а феноменом. Ее дипломная работа, скромно озаглавленная «Теоретическая модель модификации ноцицептивных путей для повышения болевого порога живого организма», была настолько блестящей и настолько пугающей в своих практических выводах, что экзаменационная комиссия заседала в два раза дольше обычного. Ее научный руководитель, старый профессор Амурты, вызвал ее в кабинет после защиты. – Работа гениальная, дитя мое, – тихо сказал он, вертя в руках диплом с отличием. – И оттого чудовищная. Вы предлагаете вырезать из солдата способность чувствовать боль. С хирургической, я подчеркиваю, а не с магической точностью. Вы понимаете, что это путь к обесчеловечиванию? – Я понимаю, что это путь к созданию идеального воина, который не совершит ошибку из-за болевого шока, – холодно ответила Кара, приняв диплом. – Идеального хирурга, руки которого никогда не дрогнут. Профессор долго смотрел на нее, и в его взгляде читалась жалость. – Вам не место в Академии, Кара. Здесь слишком много правил для вашего ума. Он даже не представлял, что сказал ей самый большой комплимент в ее жизни. В девятнадцать лет, с красным дипломом в руках и ледяной решимостью в сердце, Кара покинула Сумеру. Деньги, которые ей удалось скопить, работая ночами переписчиком научных текстов, она потратила на билет на дипломатическое судно Фатуи, которое шло прямиком в Снежную. Да – она покупала билет у тех самых людей, которых в Инадзуме боялись как демонов. Она больше не боялась. Демоны были куда честнее богов. Путешествие было долгим и тяжелым. Чем дальше на север, тем холоднее становился воздух, тем ниже опускалось серое, свинцовое небо. Зелень Сумеру сменилась бескрайними, продуваемыми ветрами равнинами, а затем и зубчатыми скалами, покрытыми вечными снегами. Снежная. Регион, который на картах обозначался просто как «промерзшая пустошь», встретил ее ледяным безмолвием. Первые недели были адом. Кара, выросшая у теплого моря Инадзумы и избалованная мягким климатом Сумеру, физически страдала от холода, пронизывающего до костей. Ее жалкого пальто, купленного на рынке в Сумеру, было катастрофически недостаточно. Она сняла крошечную комнату в Заполярном, районе для приезжих, где было немногим теплее, чем на улице. Деньги таяли с пугающей скоростью. Основной валютой здесь была информация и сила, а у нее не было ни того, ни другого. Но она и не думала сдаваться. Ее цель была ясна, как лед. Иль Дотторе. Она выяснила, что у него есть главная лаборатория где-то под дворцом, но это была информация для посвященных. Начинать нужно было с малого. Кара методично изучала структуру Фатуи. Это была не просто армия, это была сложнейшая бюрократическая машина, работающая как часы. Были официальные пути найма, были неофициальные. Она пробовала официальные, обивая пороги Департамента научных изысканий. Ее диплом, заверенный печатью Академии Сумеру, производил впечатление. Ее послужной список и публикации – еще большее. Но как только речь заходила о конкретной цели – «работать под началом Предвестника Дотторе», – лица чиновников из вежливых становились каменными. Ей отказывали, ссылаясь на отсутствие вакансий, на особый порядок допуска, на что угодно. Тогда она поняла, что действует неправильно. Она пыталась устроиться на работу, ища вакансию, словно какая-то лаборантка. Но Дотторе не был обычным нанимателем. Он был вихрем, центром урагана. К нему нельзя было «поступить на работу». Ему можно было только бросить вызов. Показать, что ты не бесполезный расходный материал. Показать что-то, что заставит его самого, а не какого-то клерка, заинтересоваться. Прошло несколько месяцев. Зима вступила в свои права. Кара крутилась в определенных кругах – среди низших чинов Фатуи, информаторов, ученых средней руки, которые мечтали о месте в исследовательских группах Предвестников. Она слушала, впитывала, анализировала. Узнала расписание передвижений высших чинов. Узнала, кто из Предвестников сейчас при дворе, а кто на задании. Выяснила, что Дотторе не было в Снежной несколько месяцев, он инспектировал какую-то старую лабораторию в руинах. И вот, промозглым утром, кутаясь в шерстяной плед и попивая дешевый горячий чай, она наткнулась на короткую заметку в местной газете «Снежный вестник». Это было официозное издание, публиковавшее пропагандистские статьи и сводки о передвижении начальства. «Сегодня в полдень на Центральную площадь из долгожданной командировки прибывает Его Превосходительство Второй Предвестник Фатуи, Доктор. Ожидается торжественная встреча». Кара замерла. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко и тяжело. Она перечитала три раза. Четвертый. Чай остыл в кружке. Это был шанс. Единственный, дикий, отчаянный шанс. Он будет на открытом пространстве, на пути от вокзала или пристани к дворцу. Там будет стража, будет толпа, но это — единственное место, где она могла «перехватить» его взгляд. Взглянув на старые часы на стене, она ахнула. До полудня оставалось чуть больше получаса. Она вскочила, опрокинув кружку с остатками чая прямо на газету. Некогда! Все мысли о холоде, об усталости, о страхе испарились. Остались только инстинкты и холодный расчет. Она рванула к своему жалкому шкафу. Единственное приличное пальто – длинное, черное, приталенное, купленное на последние сбережения уже здесь, в Снежной, специально «на выход». Теплый шарф из шерсти снежного лиса – безумная роскошь, на которую она копила месяц. Сапоги на устойчивом каблуке – компромисс между женственностью и необходимостью быстро бегать по обледенелым мостовым. Одеваясь, она действовала как автомат, но мысли неслись вскачь. Что сказать? Как подойти? Нужно заинтересовать за секунду. Нужна приманка. Ее публикации? Но они сложны, их не прочтешь на бегу. Нужно что-то яркое, наглое, то, что вызовет хотя бы секундное любопытство. План родился сам собой, простой до безумия и отчаянный до предела. Она схватила со стола свой самый ценный предмет – толстый, потрепанный блокнот в черной обложке. Это была не просто записная книжка. Это был концентрат ее мыслей за последние три года. Расчеты, формулы, схемы строения гипотетического «идеального нервного волокна», выкладки по искусственному отбору на клеточном уровне. Первая часть блокнота была заполнена мелким, убористым, но предельно четким почерком. Это был ее опус магнум на ста страницах. Она не перечитывала его. Просто сунула под пальто, прижав локтем. Выйдя на улицу, она окунулась в ледяной, обжигающий воздух, наполненный мельчайшей снежной крошкой. Площадь была забита людьми. Не зеваками из простонародья, а в основном чиновниками в темных мундирах, офицерами и солдатами в серых шинелях, выстроенными в почетный караул. Флаги с эмблемой Фатуи хлопали на ветру, издавая резкие, хлесткие звуки. Казалось, сам воздух звенел от напряжения и страха. Кара проталкивалась сквозь толпу, работая локтями, не обращая внимания на недовольные возгласы. Она должна была быть в первых рядах. Сердце бешено колотилось, но ее разум был поразительно спокоен. Отец говорил, что перед сложной операцией его охватывает ледяное спокойствие. Теперь она понимала, о чем он. Звук труб, резкий и торжественный, разрезал тишину. Из-за поворота показалась процессия. Черные, лакированные экипажи, отряд элитной стражи в масках, с алебардами, поблескивающими на морозном солнце. Толпа заволновалась. Кара, стоя на цыпочках, вцепилась взглядом в первый экипаж. Дверь открылась. Сердце на мгновение замерло. Он вышел. Ее первая мысль была шокирующе прозаичной: «Он выше, чем я думала». А потом весь мир вокруг словно выцвел, потерял резкость. Остался только он. Высокая, стройная фигура, закутанная в длинный темный плащ с меховой отделкой на плечах. Сложный, многослойный наряд, в котором причудливо сочетались элементы военной формы, костюма ученого и облачения какого-то фантастического жреца. Ремни, металлические вставки, какие-то приборы на поясе. И главное – маска. Черно-белая, с золотыми прожилками, закрывающая верхнюю половину лица, с длинным, острым, словно птичий клюв, кончиком. Она делала его лицо нечитаемым, совершенно нечеловеческим. Из-под маски выбивались пряди густых, голубых волос, ярко контрастирующих с мертвенно-бледной кожей. Он двигался неторопливо, с грацией хищника, знающего, что ему некуда спешить. Он даже не смотрел на строй встречающих. Его сопровождал офицер, что-то докладывающий на ходу, но было очевидно, что Предвестник не слушает. Он шел, глядя куда-то сквозь людей, сквозь стены, сквозь саму реальность. И тут Кара рванулась. Она даже не заметила, как преодолела оцепление из двух дюжих гвардейцев. Просто в один момент она стояла в толпе, а в следующий уже бежала прямо к нему, уворачиваясь от рук стражи, которые пытались ее схватить. – Господин Предвестник! – крикнула она. Голос сорвался, прозвучал слишком высоко, слишком истерично. – Пожалуйста, одну минуту! Ваши труды по клонированию и модификации нервной ткани… Она не успела договорить. Чьи-то руки, грубые и безжалостные, схватили ее за плечи, рванули назад. Она споткнулась о собственную ногу, едва не упала. Стражник, здоровый мужчина в маске, уже тащил ее прочь, заламывая руку. – Еще один сумасшедший фанатик, – услышала она его презрительный голос. Дотторе даже не обернулся. Он продолжал идти, словно ее крик был жужжанием надоедливого насекомого. Пустота. Безразличие. Вот что было страшнее любой угрозы. И тогда, движимая отчаянием, которое было сильнее страха смерти, Кара сделала единственное, что пришло ей в голову. Она извернулась в руках стражи, высвободила локоть и швырнула свой блокнот. Это было даже не бросок, а судорожный толчок. Блокнот, тяжелый, набитый бумагой, пролетел несколько метров, ударился о скользкую брусчатку и, кувыркаясь, покатился прямо под ноги Второму Предвестнику, мягко стукнувшись о его сапог. Время остановилось. Дотторе замер на полушаге. Его голова медленно, почти механически, повернулась вниз. Он посмотрел на блокнот, лежащий у его ног, как на диковинное насекомое. Стража затихла. Даже ветер, казалось, стих. Кара перестала дышать. Она видела, как он наклоняется. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми. Длинные, бледные пальцы в черных перчатках подняли блокнот с земли, стряхнули с него снег. Секунда. Другая. Третья. Он открыл его. Не на первой странице, а где-то в середине, наугад. Его маска по-прежнему ничего не выражала, но Кара могла бы поклясться, что воздух вокруг него начал потрескивать от напряжения. Он перевернул страницу. Еще одну. Он читал. Она видела, как его пальцы скользят по строчкам. Это было не простое любопытство. Это было сканирование. Он оценивал ее работу с той же скоростью и точностью, с какой ее отец оценивал рану. Прошла целая вечность, пока он не поднял голову. Его взгляд, который, казалось, был направлен сквозь прорезь маски, наконец, впервые сфокусировался на ней. На ней. Весь мир для Кары схлопнулся до двух точек в темных провалах этой ужасающей маски. Он медленным, плавным жестом поднял руку, и стальная хватка стражи, державшей ее, мгновенно ослабла. Гвардейцы отступили, словно их отбросило невидимой силой. Предвестник сделал к ней один шаг. Еще один. Расстояние между ними сокращалось. Она чувствовала запах: не химикатов или формалина, как ожидала от ученого, а сложный, пряный аромат дорогого одеколона, металла и едва уловимый запах озона, как после грозы. Он подошел почти вплотную, возвышаясь над ней как ледяная скала. Из-под клюва маски она могла различить линию его челюсти и уголок губ – тонких, бескровных, изогнутых в тени. – Это писала ты? Голос. Спокойный, глубокий, с легким, неуловимым оттенком любопытства. Не гнева, не угрозы – именно любопытства. Так ученый обращается к препарату, который неожиданно проявил признаки жизни. Кара сглотнула комок в горле. Ее голос дрогнул, но она заставила себя говорить четко, глядя прямо в темные провалы маски. – Да, я, сэр. – Ее голос звучал хрипло, но твердо. – Меня зовут Кара. Я закончила Академию Сумеру с отличием. Моя специализация – нейрофизиология и генная модификация. Я… я мечтаю работать под вашим началом. Я могу быть полезна. Эти записи – лишь малая часть. Прошу вас, дайте мне шанс. Он молчал. Это молчание было хуже крика. Оно давило, выворачивало душу наизнанку, заставляло чувствовать себя образцом под микроскопом. Она видела, как уголок его рта дернулся. Это была улыбка. Холодная, оценивающая, лишенная даже намека на человеческое тепло. – Сумеру, – медленно, словно пробуя слово на вкус, произнес он. – Колыбель догм. И ты проделала весь этот путь сюда… ради работы у «безумного ученого», как меня называют за вашими академическими стенами? – Он чуть наклонил голову набок, и в этом движении было что-то птичье, механическое. – Интересно. Он снова опустил взгляд на блокнот, лениво перелистнул пару страниц. – Твой расчет по селективному ингибированию болевых рецепторов на уровне аксонного холмика ошибочен. Ты не учла фактор синаптической пластичности. В реальных условиях нейрон просто перенаправит сигнал по обходному пути в течение недели, и твой «идеальный солдат» снова начнет орать от боли, как портовая шлюха. Кара почувствовала, как краска стыда и азарта бросается ей в лицо. Он не просто прочитал. Он понял. И он нашел изъян, мучивший ее месяцами. – Я знаю, что расчет не идеален! – выпалила она, подавшись вперед. – Именно поэтому мне нужна ваша лаборатория. Мне нужны реальные, живые объекты для испытаний, а не теоретические выкладки! Я могу решить проблему синаптической пластичности, если у меня будет доступ к живой нервной ткани на разных стадиях… Он резким, почти пренебрежительным жестом захлопнул ее блокнот, оборвав ее на полуслове. Этот хлопок прозвучал как приговор. Кара замолчала, тяжело дыша. Пар от ее дыхания мешался с его беззвучным дыханием. – Смелость, граничащая с глупостью, – констатировал он. – Неплохие для дилетантки исходные данные. И диплом Сумеру, который, как ты думаешь, что-то значит вне их песочницы. Он сделал небольшую паузу и небрежно бросил блокнот ей. Кара едва успела поймать его, прижав к груди обеими руками. – У меня нет вакансий для «ассистенток», – сказал он, и сердце Кары рухнуло в пропасть. – Но мне нужен новый препаратор в четвертую лабораторию. Тот, кто умеет работать со скальпелем и не падает в обморок от вида внутренностей. – Он уже отвернулся, собираясь продолжить свой путь, но бросил через плечо: – Собеседование. Завтра. Ровно в шесть утра. В главном корпусе Департамента научных изысканий. Спросишь лабораторию 4-С. Опоздаешь хоть на минуту – вылетишь обратно в свое «далекое море», в прямом смысле слова. Я не трачу время на непунктуальный материал. Он пошел дальше, и его свита, сверкая золотым шитьем на морозе, вновь сомкнулась вокруг него, скрывая его стройную фигуру от ее взгляда. Кара осталась стоять на площади, прижимая к груди свой спасенный и тут же обесцененный блокнот, оглушенная, не верящая в произошедшее. Холодный ветер обжигал разгоряченные щеки, забирался под шарф. Она получила свой шанс. Не работу мечты. Даже не приглашение на работу. А приглашение на собеседование. На должность препаратора. Того, кто режет и подготавливает материал. Она будет резать мышей? Или тех, на ком ставят опыты? Он назвал ее «дилетанткой», размазал ее самый блестящий расчет, даже не задумываясь, и бросил ей подачку, словно кость безмозглой собаке. Унижение жгло изнутри сильнее мороза. Но в то же время в ее душе расцветала упрямая, яростная радость. Он посмотрел. Он прочитал. И он назначил ей время. Она сжала блокнот так, что побелели костяшки пальцев. Дилетантка, да? «Материал»? Она докажет ему. Она станет незаменимой. Она выдержит всё, что он швырнет в нее, будь то презрение, опасность или кровь. Она будет резать, сшивать, наблюдать и учиться. Она заставит этого безумного гения посмотреть на нее не как на жалкую просительницу, а как на равную. Развернувшись на каблуках, Кара пошла прочь с площади. До завтрашнего утра нужно найти, где достать теплую, стерильную одежду для лаборатории, выучить назубок все протоколы безопасности Фатуи, которые она смогла раздобыть, и не сойти с ума от страха и восторга. Она знала одно: завтра, ровно в 5:45, она будет стоять у ворот Департамента. И плевать, какой ценой, она войдет в кабинет 4-С. И либо выйдет оттуда его новым препаратором, либо не выйдет вовсе. Завтра начиналась ее настоящая работа.