Бремя

Обмякшее тело Павла выгрузили на каталку четвёртым. Грузчики работали споро и равнодушно — как санитары морга в час пик, когда каталки ждут своей очереди в коридоре и некогда разглядывать лица усопших. Шестнадцатилетний позвоночник, искривлённый внутриутробной катастрофой, хрустнул, когда его переложили с больничной каталки на холодное дно транспортировочной капсулы. Мать стояла в трёх метрах, прижимая к груди сумочку из кожзама. Она не смотрела на сына. Она смотрела на банковский счёт в телефоне, куда должны были прийти деньги. Когда уведомление пискнуло, высветив шесть нулей, её губы дрогнули, а глаза повлажнели. Толстый мужчина в костюме-двойке с мелким значком флага на левом лацкане протянул отцу тонкую стопку листов. Договор продажи. Не поднимая взгляд, отец ухватился за уголок бумаг, и тут же рука обессиленно повисла, выпустив из стопки несколько листов. Глаза, прикрытые козырьком кожаной кепки, пустили две слезинки. Почувствовав влагу на щеке, отец вмиг собрал их языком и вновь плотно сжал пересохшие губы. Толстый мужчина жестом подозвал двух охранников и приказал проводить родителей. Пустой и влажный взгляд матери сверлил затылок парализованного Павла. Периодически всхлипывая, она кутала лицо в шарф, дабы не выпустить ещё большую скорбь. Ей хотелось коснуться его щеки. Провести пальцами по волосам, как делала когда-то, пока не поняла, что он никогда не ответит на прикосновение. Но ноги, налитые свинцом стыда, не двигались. Она смотрела на сына и молилась, чтобы он не услышал, как дрожит её дыхание. Надежда, что Паша сейчас встанет и убежит прочь, била сильнее, чем когда-либо за шестнадцать лет. Но чудо не произошло. Отец положил руку на плечо матери. Тяжёлую, мужскую, с въевшимся под ногти машинным маслом. Развернул к выходу из ангара. Их сопроводили и заперли дверь. Павел не видел этого. Но прекрасно слышал каждый шаг, каждый всхлип, скрип и грохот закрывающейся двери. Веко — единственное, чем он управлял с рождения, — дёрнулось в последней попытке зажмуриться от яркого света ангарного прожектора. Или от вида его новых владельцев. Это уже не имело значения. Над капсулой склонилась фигура. Высокая. Слишком высокая для человека. Павел слышал, как щёлкают суставы — не как человеческие, а как натянутая резина, когда её отпускают. Сухой стрекот. Задние конечности существа сгибались в обратную сторону, выталкивая длинное туловище вперёд короткими, экономными рывками. Так передвигаются гекконы по отвесной стене — дёргано, но невероятно точно. Существо нависло над Павлом. Он не мог повернуть голову. Мог лишь смотреть в потолок ангара и краем глаза ловить движение чужой тени. Тонкий манипулятор — не рука, а именно инструмент, четыре суставчатых пальца и два противопоставленных больших — коснулся его виска. Прикосновение было холодным. Не ледяным, а холодным, как медицинская сталь, нагретая до комнатной температуры, но всё равно забирающая тепло кожи. Палец надавил. Повернул голову Павла влево, потом вправо. Без усилия. Так ветеринар осматривает скотину перед забоем: проверяет зубы, дёсны, реакцию зрачков. Существо издало звук. Гортанный, с присвистом на выдохе. Три коротких щелчка. Планшет в другой конечности существа засветился мягким оранжевым. По экрану побежали символы — вязкие, текучие, будто чернила в воде. Второе существо — пониже, с более массивным торсом и укороченными задними конечностями — приблизилось сбоку. Заглянуло в тот же планшет. Издало аналогичный звук, но с другой интонацией. Вопрос. Первое существо медленно ткнуло манипулятором в экран. Провело линию поперёк какой-то диаграммы. Затем развернуло планшет так, чтобы Павел — если бы мог — прочитал. Он не мог. Глаза фокусировались плохо, буквы чужие. Но когда планшет повернули обратно, Павел услышал звук, похожий на работу струйного принтера. Тонкое жужжание. А затем — голос. Металлический, лишённый интонаций, синтезированный явно на коленке из обрывков земных радиопередач. «Био-материал 0004. Качество: неудовлетворительно. Рекомендована полная замена несущего каркаса. Прогноз совместимости: тридцать четыре процента. Примечание: требуется перепрошивка моторной коры и коррекция генома в локусах 17q21 и 5q33. Срок реабилитации: 120 циклов». Веко дёрнулось снова. Медленно опустилось. Медленно поднялось. Существо с задними конечностями-пружинами уже потеряло к Павлу интерес. Манипулятор отпустил висок. Тень сместилась к соседнему телу — новорождённой девочке из Руанды с гидроцефалией, чей череп раздулся до размеров баскетбольного мяча. Над ней защёлкали суставы. Зажужжал планшет. Девочка заплакала. У неё хотя бы работали голосовые связки. Павел слушал этот плач и считал щелчки чужих суставов. Он научился считать очень хорошо. Это было единственное, что он мог делать бесконечно долго, лёжа в своей кровати все шестнадцать лет. Один. Два. Три. Четыре. Четыре щелчка — и существо переходит к следующему. Пять. Шесть. Семь… Капсулу закрыли не сразу. Сначала закончили осмотр всей партии. Десять тысяч тел, разложенных по ячейкам, словно инструменты в органайзере. Ворота ангара распахнулись, и капсулы с людьми выкатили на площадь. Одна за одной, в сопровождении неземных тварей и наших солдат с оружием и спрятанным под забралом лицом. Над площадью пролетело нечто. Связка небоскрёбов в виде стрелы. Сталь и стекло, закрывшие Красную площадь и половину Москвы своей тенью. Корабль тварей остановился в конце полосы и, снизившись, выпустил трап. Площадь озарилась тысячами вспышек фотоаппаратов. Когда створки капсулы начали сходиться, отсекая тусклый свет, Павел в последний раз взглянул на небо. Серое, декабрьское, над Красной площадью. Где-то там, за облаками, висело ещё больше их кораблей. Линкоры, дредноуты, крейсеры, эсминцы. Всё по заветам научной фантастики. Створки сомкнулись. Наступила темнота. А затем — вибрация. Гул. Капсулу запустили, и она взмыла над землёй. Тридцать минут она поднималась по трапу. Наконец остановилась. Капсулу развернули и оставили на несколько минут. Сквозь стенки слышались множественные щелчки, хрипы и нечто похожее на азиатскую речь. Твари переговаривались. Павел почувствовал, как его тело вдавило в дно ячейки — мягко, но неотвратимо. Ускорение. Турбулентность ударила по ушам низким гулом. Тело, прикованное к ложу неподвижностью, задрожало вместе с капсулой. Где-то снаружи, за стенками, ревела атмосфера — корабль вспарывал её, как мясницкий нож вспарывает брюхо быка. Павел чувствовал каждую вибрацию позвоночником, который никогда не держал его вертикально. А потом — тишина. Глубокая, звенящая. Они вышли в космос. Он летел в неизвестность в компании девяти тысяч девятисот девяноста девяти таких же, как он. Тех, кого жёлтая пресса Земли через несколько часов назовёт «космическим салатом», что обменяли на неземные технологии. А пока — темнота, гул и холод чужого металла под неподвижной спиной и нехватка кислорода. И лишь одно живое существо на всём корабле, огромном, как мегаполис, смотрело на показатели жизнедеятельности Павла с чем-то, отдалённо напоминающим интерес. В медицинском отсеке корабля, за несколько палуб от грузового трюма, молодой самец расы Арклит задержал взгляд на строчке: «Субъект 0004. Планета: СолОб3-8. Качество: неудовлетворительно.» Он вывел диаграмму нейронных связей субъекта 0004. Приблизил. Наклонил голову, отчего суставы его шеи издали длинную трель из щелчков. Протокол предписывал стандартную замену опорно-двигательного аппарата. Эндоскелет модели «В-7», базовая прошивка моторной коры, допуск к третьему уровню физической активности. Манипулятор твари завис над сенсорной панелью. Три удара сердца. Пять. Затем — быстрое, почти крадущееся движение. Он заменил в заявке модель «В-7» на «В-12 Экспериментальный». Зачем он это сделал, не смог бы объяснить даже себе. Что-то в диаграмме нейронных связей субъекта 0004 показалось ему... занятным. Необычно плотный пучок в зоне, отвечающей за агрессию. За фантазию. За мечты. Он ткнул манипулятором в подтверждение заявки и перешёл к заявке другого субъекта. В тёмной капсуле, уносимой в сердце чужого флагмана, Павел Майский, шестнадцати лет от роду, полный паралич, плохое качество, всё ещё считал в своей голове. Двести сорок семь. Двести сорок восемь. Он не знал, что за несколько палуб от него только что решили его судьбу. Всё, что он знал сейчас, — это ненависть и обида. Продали как овощи на рынке. За космические побрякушки. Продало государство. Продали родители. Продали и предали. «Лучше бы убили, раз был не нужен. Раз был обузой». Слезинка выпала из-под века и растеклась по дну капсулы. За ней вторая. Третья... Плечо старой футболки вымокло насквозь за время взлёта. «Зачем это всё?» «Зачем...» Ответы ждали в будущем, гораздо более близком, чем может показаться. Но всё же не сейчас. А пока — темнота, гул и счёт. Двести пятьдесят один. Внезапная тряска прервала сон. Капсулу снова куда-то везли. Вновь за стенками послышались различные наборы звуков — от щелчков до гортанных хрипов и мимикрирования азиатской речи. Створки распахнулись. В лицо ударил яркий белый свет. Внутрь капсулы потянулись два металлических манипулятора. Они схватили Павла за торс и подняли в воздух. Свисающие конечности первыми почувствовали холод твёрдого металлического стола после мягкой обивки тёплой капсулы. Манипуляторы резко и небрежно перевернули тело на живот и полностью опустили на стол. Существа, которых Павел не видел, обхватили его конечности и закрепили их, растянув к краям стола. Голову повернули набок. Одно из существ встало у макушки и одним движением выдрало трубку ИВЛ изо рта юноши. Резкая и жгучая боль разлилась от гортани по всему телу. Если бы Павел мог, в тот же час он бы скорчился от спазмов. Но всё, что он смог, — издать громкое протяжное мычание, за которым последовали очередные звуки от существ. Стальной манипулятор приблизился к лицу. Три его пальца разошлись в стороны, показав отверстие посередине, из которого вышла новая, голубоватая трубка. Манипулятор двинулся. Трубка вошла в рот Павла, затем в горло и застыла на уровне ключицы. Манипулятор прильнул к лицу юноши и пустил по трубке некую субстанцию, похожую по ощущениям на слизь. Сознание помутилось. Работающий глаз Павла вновь стал устало смыкаться. Он снова провалился в сон. Без счёта, без мыслей. Всё, что его сопровождало, — это страх и непонимание от произошедшего в последние мгновения. Вдалеке послышался звук больничной каталки и какое-то неестественное шипение. Так шипит багажник машины, когда открывается. Или компьютерное кресло в моменты регулировки высоты. А затем боль, но слабая, практически незаметная. Больше похожая на укол в участок кожи, пробитый уже десятки раз. В затылке, темени, шее. А затем странная лёгкость, словно голова была в невесомости, а всё тело по-прежнему при гравитации. И теперь пропало всё, кроме этой лёгкости. Ни звуков, ни ощущений, ни счёта. Но на их место пришли сны. Странные, не те, что посещали Павла обычно. Невероятно яркие вспышки различных цветов и оттенков — то на белом, то на чёрном фоне. Тонкие цветные искры, геометрические фигуры и движения. Лёгкость в голове превратилась в звук. Это был звук растущей травы или льда, покрывающегося трещинами, — сухой, кристальный треск. А вспышки обрели вкус: синий обжигал холодом мяты, а ярко-красные искры отдавались во рту привкусом железа. Он чувствовал свои ноги не как конечности, а как потоки, как горячие реки, которые наконец-то пробили плотину и хлынули вниз, заполняя давно пересохшие русла. Он чувствовал, как двигаются руки. Как они держат небесное облако, мягкое, но почему-то с твёрдой серединой. Чувствовал колкую щекотку в ладонях и холод тёплого металла в ногтях. Но Павел не видел своих конечностей, как бы ни пытался поднести их к лицу. На каждую попытку поднять руку сон отвечал кувырком пространства. Голова крутилась, как футбольный мяч, пока он не бросил потуги увидеть себя. Цвета перестали быть просто вспышками. Они обрели структуру. Павел видел, как из пустоты выплетаются бесконечные спирали, похожие на светящиеся лестницы. Каждая ступенька этой лестницы вибрировала, издавая низкий гул, который он чувствовал зубами. Он не просто видел эти узоры — он был ими. Он чувствовал, как его «я» распадается на миллионы крошечных светящихся точек, и каждая точка начинает делиться, множиться, заполняя собой всё пространство калейдоскопом из живой плоти и электричества. В этом странном сне по ощущениям прошло несколько лет, а может, несколько десятков. Но ни одно ощущение ни разу не повторилось. Цвета меняли вкус, голова крутилась с разной скоростью и под разным углом, цветные фигуры создавались такими, что одним-двумя словами их не описал бы даже самый матёрый математик или художник. Если бы они вообще смогли бы описать увиденное. А затем всё исчезло. Будто щёлкнули выключатель. Тьма, густая и непроглядная. Ни вкуса, ни запаха, ни звука. Несколько мгновений в этой сенсорной изоляции показались ещё как несколько лет. «Наверное, так чувствуют себя души умерших? Полное непроглядное „ничего“...» И вновь всё изменилось. Вернулись чувства, слух, но не зрение. Тьма сохранилась, но теперь отчётливо слышались голоса существ и прежнее шипение, но теперь они звучали во сто крат громче. Давление. На спину словно положили дом, рёбра сжались и, казалось, вот-вот лопнут. Но тут по ним прошёлся холод. Перешёл на грудину, и рёбра вернулись в прежнее состояние. А затем то же чувство вдоль позвоночника, шеи, рук и ног. Постепенно угасающий холод вдоль костей. Внеземные твари пустили под мясо Павла что-то огромное и металлическое, а затем как будто накрыли тело одеялом. Вновь кожа обожглась иголками, а на спине они казались самыми сильными. Манипулятор отпустил лицо. Из горла медленно вытащили трубку. Теперь без боли — на мгновение даже проскользнуло удовольствие от освобождения трахеи, но затем сменилось страхом задохнуться. Тело, как всегда неподвижное, подняли манипулятором и переложили куда-то уже на спину. Павел не мог открыть глаз, чтобы осмотреться, но зато прекрасно всё чувствовал. Под головой появилась подушка, по языку скатывалась сладкая слюна, по стопам прошёлся тёплый ветерок. Над телом вновь зазвучали разговоры. Слова. Это слова, чётко различимые — в отличие от прошлых звуков существ. Значения слов вертелись на языке, но никак не получалось их вспомнить. Предложения казались знакомыми. Очень. Будто они постоянно звучали рядом с Павлом. Но понять их никак не получалось. Юноша часто видел, как отец начинал щёлкать пальцами, пытаясь вспомнить слово, и попробовал сделать так же в уме. Не помогло. Знакомая, но всё такая же непонятная речь прервалась пару раз щёлкающим звуком и прекратилась. Её заменил стук колёс каталки. Снова его куда-то везли, снова Павел ничего не видит. Снова осталось только сознание и звуки. Раз… два… три… четыре… А потом счёт затих. Не стало ничего — только чернота, такая глубокая, что даже мысль о «я» растворилась в ней без следа. Свет был первым, что вернулось. Не прожектор ангара — тот был резким, чужим, бьющим по глазам, как удар. Этот был другим. Мягким. Рассеянным. Он сочился откуда-то сверху, молочный, но тёплый, как утреннее солнце сквозь занавеску. Павел зажмурился. А потом распахнул глаза снова. Не от удивления. От шока. Он зажмурился. Сам. Веками. Обоими. Мышцы лица — те, что всегда были мёртвыми, как перегоревшие лампочки, — сократились по его воле. Он почувствовал, как кожа на лбу собирается в складки. Как дрожат ресницы, касаясь нижнего века. Он моргнул ещё раз. Медленно. С наслаждением, которого не мог испытать никогда в жизни. Закрыл глаза. Открыл. Темнота. Свет. Темнота. Свет. Это было лучше, чем дышать. Хотя дышать он, кажется, тоже мог сам. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, без привычного свиста аппарата ИВЛ. Воздух входил в лёгкие через нос — сухой и холодный, с металлическим привкусом рециркуляции, но он был его. Он вдыхал. Он выдыхал. Слёзы потекли по вискам. Горячие. Солёные. Он чувствовал их кожей. Щелчок. Потом ещё два. Сухой стрекот суставов, сгибающихся в обратную сторону. Павел попытался повернуть голову на звук. Мышцы шеи отозвались с задержкой, будто раздумывая — слушаться или нет. Но послушались. Голова повернулась. Подушка под затылком смялась, принимая новое положение. Вдоль торса и конечностей прошлась колющая, терпимая боль от свежего шрама после установки эндоскелета. В дверном проёме стояло оно. Инопланетная тварь. Такая же, что осматривала Павла в ангаре. Высокое, с длинным туловищем, которое выталкивалось вперёд короткими рывками задних конечностей. Существо приблизилось. За ним с шипением закрылась гермодверь из трёх сегментов. Тварь остановилась у края койки. Её манипулятор потянулся к лицу Павла. Белый облегающий комбинезон с широким зелёным сегментом вдоль груди существа разразился скрипом и треском на более высокой ноте, чем те, что сопровождали движения его конечностей. Павел замер. Инстинктивно. Тело, которое он не контролировал шестнадцать лет, вдруг напряглось само, готовясь к удару. Мышцы живота свело. Пальцы ног поджались. Манипулятор остановился в сантиметре от его щеки. Один из пальцев, самый тонкий, с бугорками на кончике, коснулся дорожки слёзы. Собрал влагу. Поднёс к голове существа — туда, где у людей находился бы нос, а у этой твари было три узких поперечных щели, пульсирующих в такт дыханию. Палец исчез в одной из щелей. Существо замерло. Щели дрогнули. Расширились. Сжались. Из гортани существа вырвался звук. Не щелчок. Не присвист. Что-то среднее между мурлыканьем и низким гудением трансформатора. Долгий, вибрирующий тон. Так мурчит усевшийся рядом кот. Так мать гудит колыбельную, когда ребёнок наконец заснул. — Биоматериал 0004. Качество: неудовлетворительно. Рекомендована полная замена... Голос из планшета. Тот самый, синтезированный из обрывков радиопередач. Но теперь он звучал не из динамика. Он звучал внутри головы Павла. — Процедура завершена. Несущий каркас заменён. Модель: В-12 Экспериментальный. Прошивка моторной коры: завершена на девяносто семь процентов. Коррекция генома: локусы 17q21 и 5q33 восстановлены. Прогноз совместимости: девяносто один процент. Допуск к службе: подтверждён. Павел открыл рот. Губы — его собственные губы — разлепились с влажным звуком. Язык, непослушный и тяжёлый, шевельнулся. — Ш-шсто... Голос. Его голос. Хриплый, ломкий, как у всех шестнадцатилетних, но он прозвучал впервые за жизнь. Существо склонило голову набок. Суставы шеи издали короткую трель — четыре щелчка. — Вопрос: требуется разъяснение. Уточни запрос. — Што ввы... со мнои... с-с-с-стелали? Слова выходили с трудом. Мышцы рта слушались через раз. Одна щека дёргалась в тике, который он не мог контролировать. Но он говорил. Существо подняло планшет. Провело манипулятором по экрану. Символы побежали быстрее. — Ответ: произведена замена несущего каркаса. Установлен эндоскелет модели В-12. Экспериментальный. Проведена коррекция генома. Прошита моторная кора. Ты функционален. Ты функционален. Не «ты здоров». Не «ты исцелён». Не «добро пожаловать в новую жизнь». Ты функционален. Как тостер. Правая рука дёрнулась. Не по его воле — рефлекторно. А потом он заставил её двигаться. Сознательно. Представил, как нервный импульс бежит от мозга к плечу, к локтю, к пальцам. Рука поднялась. Медленно. Рывками. Локоть не сгибался до конца, пальцы скрючились в неестественном жесте. Но она поднялась. Павел смотрел на свою ладонь, зависшую в воздухе. На линии сгибов. На бледную кожу, под которой проступали синеватые сосуды. На ногти, которые кто-то аккуратно подстриг, пока он был без сознания. Слышал подкожное тихое шипение приводов эндоскелета. Он мог пошевелить пальцами. Мог сжать кулак. Он сжал. Медленно. С хрустом непослушных суставов. Но кулак сомкнулся. Существо снова издало мурлыкающий звук. Удовлетворённый. Ждущий. — Вопрос: требуется дополнительная информация по функционалу? Павел опустил руку. Кулак разжался. Пальцы легли на холодную простыню. — Кте я? — голос звучал ровнее. Привыкал. — Местоположение: авианосец «Объединяющий». Медицинский ярус. Палуба 47. Сектор 4. — А остальные? Те, ково... весли со мной. Пауза. Существо опустило планшет. Щели на его голове сузились до тонких линий. Манипулятор завис в воздухе, чуть подрагивая. — Вопрос: уточни запрос. Какие именно остальные? — Десят тысяч. Нас было десят тысящ. Где они? Щелчок. Один. Резкий. Такой Павел ещё не слышал. — Ответ: восемь тысяч восемьсот сорок семь единиц признаны пригодными после модернизации. Одна тысяча сто пятьдесят три единицы утилизированы. Причина: несовместимость генома с протоколами коррекции. Качество исходного материала: ниже допустимого порога. Утилизированы. Слово повисло в воздухе. Не «умерли». Утилизированы. Как бракованные детали на конвейере. Павла нахлынуло осознание, что он сам, возможно, был близок к такому исходу. И, может, был бы не против, будь он без сознания. Но сейчас... Желудок сжался. Павел почувствовал, как к горлу подступает желчь. Рвотный рефлекс — новый, незнакомый, раньше его кормили через зонд — скрутил внутренности. Он свесился с койки. Тело, которое ещё час назад было чужим и непослушным, сработало само. Руки упёрлись в край. Мышцы живота напряглись. Рот открылся. Пусто. В желудке ничего не было. Существо наблюдало. Нечто под его кожей, в месте, где у людей находятся глаза, шевелилось, словно две змеи, стараясь не упустить ни одного движения Павла. Тварь не двигалась. Не помогала. Просто смотрела, как человек корчится в сухой рвоте над полом медицинского отсека. Когда спазмы прекратились, Павел вытер рот тыльной стороной ладони. Рука дрожала. Но он заставил её замереть. Он поднял голову. Посмотрел на существо снизу вверх. — Как тебя зовут? Вопрос, которого тварь явно не ожидала. Щели на голове расширились. Планшет в манипуляторе дрогнул. — Уточни запрос. Данная единица не имеет имени в понимании его концепции на твоей планете. Имеется идентификационный номер, должностной код и геном доступа. — Мне плевать на код. Как мне тебя называть? Долгая пауза. Три удара сердца Павла. Девять щелчков суставов существа. — В голосовом диапазоне твоего вида ближайший эквивалент: Тир-Ран-Окко. — Тир... — повторил Павел. Язык споткнулся о чужое сочетание звуков. — Тир-Ран-Окко... Лучше просто... Тир. Больше на человеческое имя похоже. Ты меня... вылечил? — Подтверждение. Данная единица произвела замену несущего каркаса и сопутствующие процедуры. — Зачем? Снова пауза. На этот раз длиннее. Манипулятор Тира опустился. Планшет погас. Существо стояло неподвижно, и только щели на его голове пульсировали в неровном ритме. Тир не ответил. Вместо этого он развернулся — задние конечности вытолкнули длинное тело коротким рывком — и направился к выходу. У дверного проёма он остановился. Не оборачиваясь. Голова чуть наклонилась, суставы шеи издали тихую трель. — Рекомендация: отдых. Период адаптации моторной коры: семьдесят шесть циклов. Далее — начало тренировочного и разъяснительного протокола. Конец сеанса. Дверь с шипением открылась и закрылась, скрыв за собой существо. Павел остался один. Он лежал на койке и смотрел в молочный потолок. Грудная клетка поднималась и опускалась. Сама. Пальцы ног шевелились. Сами. Губы растягивались в улыбку — кривую и незнакомую, но его. Тысяча сто пятьдесят три человека утилизированы. Он повторил это про себя. Дал цифре осесть где-то глубоко, под рёбрами, рядом с памятью о родителях. Такие же, как он. Инвалиды. Которых сейчас на Земле не стесняясь называют овощами и играют в гордость за неполноценных героев. Героев, которых, в отличие от Павла, не вылечили. Не починили. Он сжал кулак снова. На этот раз — быстрее. Увереннее. Пальцы слушались. — Тир, — прошептал он в пустоту. — Я запомнил. Он не знал ещё, зачем ему это имя. Но знал, что наконец-то может говорить. И потому вторил эту фразу, пока не заснул с широкой, блаженной улыбкой. Павел закрыл глаза. На этот раз — спокойно. Не зажмурился. Просто закрыл. Впервые за шестнадцать лет он засыпал без желания смерти, без страха, что проснётся таким же браком и придётся вновь просуществовать ещё один день. — Тир... Я запомнил... Раз. Два. Три. Четыре...