Can't Help Falling in Love

Шарль стоял у края раскопа на виа дей Фьори и смотрел, как рабочие осторожно, сантиметр за сантиметром, снимают слой слежавшейся земли. Пахло сыростью, старой глиной и тем особым римским воздухом, в котором смешиваются выхлопные газы мотороллеров, аромат кофе из ближайшего бара и что-то древнее, почти неосязаемое, чему Шарль не мог подобрать названия, но что ощущал всякий раз, возвращаясь в этот город. Он поправил воротник лёгкого бежевого плаща и прищурился от солнца. В Рим он приехал накануне вечером. Без задания, без повестки, без канцелярских предписаний — просто взял билет на поезд и приехал. Рим был одним из тех городов, куда он возвращался снова и снова, как в старую книгу, зачитанную до дыр, но никогда не терявшую способности удивлять. И сегодняшнее утро не стало исключением: проходя мимо газетного киоска на пьяцца Фарнезе, он увидел заголовок в Мессаджеро — «На виа дей Фьори найдены остатки римской пекарни». И сразу понял, куда пойдёт. Теперь он стоял, облокотившись на временное ограждение, и смотрел, как из земли проступают очертания старой кладки. Археологи, молодые люди в перепачканных комбинезонах, переговаривались вполголоса, обмениваясь терминами вроде «стратиграфия» и «протомайолика», а над площадкой, разрезая весеннее небо, кружили чайки. — Ангел, здравствуй, — произнёс знакомый голос за его спиной. Шарль обернулся. Макс стоял в двух шагах, засунув руки в карманы светлого пиджака. Светлые волосы, всё ещё длинные после тосканского лета. На носу — солнцезащитные очки. — Макс, — Шарль покачал головой. — Ты меня преследуешь? — Преследую? — Макс подошёл и встал рядом, тоже глядя в яму. — Я здесь по работе. У меня вообще-то официальное задание, между прочим. — Задание? В Риме? — В Италии и не только, — Макс неопределённо повёл рукой. — Ад поручил мне «общее курирование культурной сцены». Это, знаешь ли, большая ответственность. Опера, кинематограф, звукозаписывающие студии. Ну, я приехал в Рим. А тут вижу — ты стоишь у какой-то ямы, вот и подошёл. — Ты курируешь культурную сцену? — Шарль удивлённо приподнял бровь. — С каких пор это входит в компетенцию Ада? — С тех пор, как культура стала влиять на души быстрее, чем проповеди, — охотно пояснил Макс. — Музыка, кино, телевидение — это же идеальная среда. Люди слушают песни, смотрят фильмы, обожают актёров и музыкантов. А где обожание — там и тщеславие, и гордыня, и всё такое. Ад очень заинтересован. Но вообще, если честно, — Макс понизил голос, словно делясь тайной, — опера мне скучна. Я решил сосредоточиться на более перспективном направлении. Рок-музыка. Понимаешь? — Не очень, — признался Шарль. — Я так и думал, — Макс вздохнул — Ты же всё ещё слушаешь Моцарта и Баха. А там, — он ткнул пальцем куда-то в небо, — у вас там вообще, наверное, считают, что музыка закончилась на григорианских хоралах. — Григорианские хоралы очень красивы, — заметил Шарль. — Вот именно. Ты безнадёжен. В этот момент один из археологов что-то крикнул, остальные столпились вокруг него. Шарль подался вперёд. Из земли, осторожно поддеваемая кисточкой, показалась маленькая терракотовая фигурка. Лары. Домашний бог, с отбитым краем, но узнаваемый. Шарль замер. Две тысячи лет назад он держал эту фигурку в ладонях — ещё тёплую после обжига. Макс, заметив его реакцию, снял очки и прищурился. — Ты чего застыл? — Это... — Шарль помолчал, подбирая слова. — Это то, ради чего я сюда пришёл. Я помню эту пекарню. В восемьдесят седьмом году. Я здесь переночевал. У них был больной ребёнок, и я помог. А потом слепил амулет. Фигурку лара. Чтобы дом был под защитой. — Амулет? — Макс посмотрел на фигурку, которую археолог уже заворачивал в бумагу. — Ты лепил амулеты? — Только один раз, — ответил Шарль. — Хочешь, я устрою маленькое чудо? — предложил Макс почти — Он потеряется. Закатится куда-нибудь. Никто не заметит. А ты заберëшь его себе! Шарль глубоко вздохнул и покачал головой: — Нет. Пусть остаётся и пусть его положат в музей. — Как знаешь, — Макс пожал плечами, но голос его прозвучал как-то иначе, без обычной насмешки. — Ты слишком сентиментален. Это, наверное, твой самый большой недостаток. — А ты слишком заботлив для демона, — отозвался Шарль. — Это, наверное, твой самый большой недостаток. — Мы оба ужасны в своей профнепригодности, — подытожил Макс. — Так о чём мы говорили? Ах да, о музыке. — Ты говорил о каком-то роке, — Шарль отошёл от ограждения, и они медленно двинулись по виа дей Фьори в сторону пьяцца Навона. — О да, рок. Вообщем был группа называется Битлз. И они, кстати, распались. — Кто распался? — Шарль нахмурился. — Я не знаю, кто это. — Господи, — Макс закатил глаза. — Иногда я забываю, что твои познания в музыке ограничиваются сонатами и ораториями. Битлз — это, знаешь ли, группа, которая уже изменила мир. Они распались три года назад. Это, можно сказать, классика рока. — Классика рока? — Шарль скептически приподнял бровь. — Для меня всё, что громче клавесина, звучит как бибоп. — Какой бибоп!? Ты катастрофически безнадёжен! Но неважно. Суть в том, что ты зря не слушаешь новую музыку. Особенно один из этих битлов. Джордж Харрисон. — Джордж Харрисон? — Шарль вдруг заинтересованно обернулся. — Я знаю этого молодого человека. Макс замер. — Ты — что? — Я с ним встречался, — Шарль произнёс это так, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Пару раз, в Ливерпуле. Ещё до того, как он стал знаменитым. У нас иногда просят присмотреть за потенциально важными душами, вот меня и попросили. Я поговорил с ним, мне он показался приятным малым. Скромным. Застенчивым. Но очень искренним. — Ты болтал с Джорджем Харрисоном, когда он ещё жил в Ливерпуле? — Макс уставился на него с выражением, которое Шарль не мог расшифровать — не то зависть, не то восторг. — Ну да. А что? — А то, что я, к своему стыду, не видел молодого Харрисона. Я заметил его уже когда группа стала набирать обороты. Меня тогда больше интересовали музыканты из Лондона — Роллинг Стоунз, например. А теперь, когда Битлз распались, Харрисон, между прочим, делает потрясающие вещи. У него сольный альбом вышел, все говорят — шедевр. Я был на одном концерте, он играл что-то индийское. Очень красиво. И вот ты говоришь, что знал его ещё до славы. Я бы хотел оказаться на твоём месте. Шарль пожал плечами Они вышли на пьяцца Навона и сели за столик в открытом кафе. Фонтан Четырёх Рек, как всегда, шумел водой, а вокруг суетились туристы. Макс заказал эспрессо, Шарль — капучино. Солнце грело уже по-весеннему. — Кстати, о встречах, — вдруг сказал Макс, отпивая кофе. — Помнишь первый Гран-при? Сильверстоун, пятьдесят первый год. — Пятьдесятый, — поправил Шарль. — Тринадцатое мая. Интересный был день. Что сейчас с этим видом спорта? — С Формулой? — Макс оживился. — Процветает. Я недавно был на Гран-при, представляешь. И кого я там встретил? Джорджа Харрисона! — Харрисона? — Шарль поднял бровь. — Что он там делал? — Скорость любит, — Макс усмехнулся. — Он, оказывается, большой поклонник автоспорта. Я его заметил в паддоке, разговорились, хорошенько так познакомились. Приятный мужик, кстати. Скромный, как ты и сказал. — Надо же, — Шарль покачал головой. — Ага, — согласился Макс. — И знаешь, что ещё? После того первого Гран-при многое изменилось. И в спорте, и в безопасности. Ты, кажется, тогда переживал, что у гонщиков нет нормальных ремней. — Да, — Шарль подался вперёд с интересом. — Расскажи. Что с этим стало? — Ну, смотри, — Макс отставил чашку и начал загибать пальцы. — Ремни безопасности стали обязательными. Дуги безопасности над кокпитом поставили. Шлемы теперь закрытые. Комбинезоны огнеупорные. Медицинские машины на трассе дежурят. Много чего. Шарль молчал, переваривая услышанное. Потом тихо спросил: — А пилоты? Были те, кто не дожил до этих изменений? Макс ответил не сразу, словно взвешивая, стоит ли продолжать: — Были. Джим Кларк разбился в шестьдесят восьмом. Йохен Риндт — в семидесятом. Хорошие были пилоты. Шарль опустил взгляд в свою чашку. — Это грустно. — Да, — согласился Макс. — Но я помню, что ты говорил тогда, в Сильверстоуне. Что хочешь, чтобы у гонщиков был шанс. Не просто доехать до финиша, а выжить. Чтобы гонки стали не смертельной лотерей, а спортом. И знаешь что? Так и вышло. Не сразу, не для всех, но всё-таки вышло. Они допили кофе. Солнце поднялось выше, и площадь наполнилась ровным, почти летним теплом. Археологи на виа дей Фьори, наверное, уже закончили смену и разошлись по домам, а маленький терракотовый бог лежал в пронумерованном пакете, ожидая отправки в музей. Шарль отставил чашку и задумчиво посмотрел на фонтан. Потом сказал, не оборачиваясь к Максу: — Знаешь, я, может, и не слушаю рок-музыку, но я вообще-то следил за развитием музыки. Классической, разумеется. — Да ну? — Макс поднял бровь, устраиваясь поудобнее на стуле. — И что же ты там наблюдал? — Многое, — Шарль чуть улыбнулся. — В Москве, например, я слушал Шостаковича. Ладно, не просто слушал — я слышал, как он меняется. Как от дерзкого, почти хулиганского в своей Первой он пришёл к Седьмой — тяжёлой, траурной, написанной в блокадном Ленинграде. А потом к Четырнадцатой — мрачной, как сама смерть. — И какой вывод? — спросил Макс, и в его голосе послышался неподдельный интерес. — Вывод такой, что люди удивительны. Они живут так мало, а вмещают в себя столько всего. Шостакович прошёл через войну, через опалу, через страх, через болезнь — и всё равно писал. Потому что не мог не писать. И это, наверное, то, что я ценю в людях больше всего. Способность продолжать. Макс помолчал, переваривая услышанное. Потом кивнул каким-то своим мыслям: — Я тоже был в Москве, если ты помнишь. Тогда, в пятьдесят восьмом. И я тоже слышал Шостаковича. Он был в жюри того конкурса, а я сидел в заднем ряду и слушал, как этот как этот американец играет Первый концерт Чайковского. Ван Клиберн кажется. Помнишь? — Конечно, помню, — Шарль оживился. — Он тогда всех потряс. Даже Хрущёв аплодировал. — Хрущёв аплодировал, потому что я ему нашептал, — вставил Макс, но тут же добавил: — Ладно, вру. Но я наблюдал за этим со стороны. И вот что я тебе скажу: ты прав. Шостакович — это целая эпоха. Но музыка не закончилась на нём. Она пошла дальше, в такие дебри, что даже я иногда теряюсь. — Какие дебри? — Шарль прищурился. — Ну, например, ты когда-нибудь слышал про Джона Кейджа? — Кейдж? — Шарль наморщил лоб. — Американский композитор? Кажется, что-то слышал. У него была какая-то странная пьеса... — «Четыре минуты тридцать три секунды», — подсказал Макс — Я помню, — Шарль медленно кивнул. — Это было... необычно. — Необычно? — Макс хохотнул. — Это был гениальный ход! Представляешь: ты сидишь в зале, ждёшь музыки, а вместо неё слышишь только дыхание зрителей, скрип стульев, шум дождя за окном. И вдруг понимаешь, что музыка — это не то, что тебе играют со сцены. Музыка — это всё, что ты слышишь вокруг. Кейдж заставил людей слушать тишину. Это же чертовски умно! — Я не уверен, что это музыка, — осторожно заметил Шарль. — Скорее, философский эксперимент. — Вот именно! — Макс ткнул пальцем в воздух. — Философский эксперимент! Это и есть новое направление. После Шостаковича, после Прокофьева, после Рахманинова — ты сам сказал, что они писали, потому что не могли не писать. А Кейдж задал вопрос: а что, если музыкой может быть тишина? Что, если композитор — это не тот, кто пишет ноты, а тот, кто создаёт пространство для звука? — Прокофьев, — вдруг сказал Шарль, и его лицо озарилось тёплой улыбкой. — Я помню Прокофьева. Он умер в один день со Сталиным. Никто не заметил его смерти за всеми этими похоронными процессиями. А я помню. Я слушал его «Ромео и Джульетту» в Ленинграде. Ты был там? — В Ленинграде? — Макс задумался. — Нет, кажется, не был. У меня тогда были дела в Берлине. Но Прокофьева я знаю. «Танец рыцарей» — это же почти гимн Ада. — Ты всё сводишь к своему ведомству! — Потому что моё ведомство вездесуще! — Макс развёл руками. — Но если серьёзно, я иногда думаю: что было бы, если бы Прокофьев уехал из Советского Союза? Он ведь вернулся, хотя мог остаться на Западе. — Он вернулся, потому что хотел быть со своей музыкой и со своей страной, — сказал Шарль тихо. — Это был его выбор. — И Шостакович остался. И Хачатурян. И Мясковский. — Макс задумчиво перечислил имена — Странные люди... — Это то, о чём я говорил, — Шарль откинулся на спинку стула. — Способность продолжать. Даже когда всё против тебя. Даже когда твою музыку запрещают, а тебя вызывают на допросы. Потому что не могли иначе. Они помолчали. Фонтан журчал. Где-то на соседней улице играл уличный музыкант — кажется, на аккордеоне. — Может, я действительно что-то упускаю. Но я не готов слушать рок, Макс. У меня от него голова болит. —признался Шарля — Голова у тебя болит от предубеждений, Ангел— фыркнул Макс. — Ладно, я тебе когда-нибудь принесу запись. Что-нибудь спокойное. — Приноси, — Шарль улыбнулся. Они помолчали ещё немного. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от колонн уже заползали на край площади. Уличный музыкант на соседней улице заиграл что-то медленное, тягучее — не то неаполитанскую песню, не то что-то из послевоенных мелодий. — Ладно, — Макс поднялся, бросил на стол ещё пару купюр — щедрее, чем требовалось, как он всегда делал, — и поправил очки. — Пойду. У меня ещё куча демонических страшных дел, о которых твоим прелестным ангельским ушам лучше не слышать, а то они в трубочку свернутся. — Каких дел? — Шарль прищурился. — Ну, знаешь, — Макс неопределённо повёл рукой, — соблазнение, искушение, развращение. Всё то, чем демоны занимаются по четвергам. — Сегодня среда. — Значит, у меня завтра насыщенный день. Надо подготовиться. Шарль покачал головой и не смог сдержать улыбку. — Ты когда-нибудь устаёшь от собственного пафоса? — Никогда. Пафос — это единственное, что отличает демона высокого ранга от мелкого беса. Запомни это, ангел! — Непременно запишу в блокнот. Прямо между строчками о твоей скромности и сдержанности. — О, у тебя там, наверное, много пустых страниц, — Макс ухмыльнулся. — Ладно, я действительно ухожу. Он развернулся и сделал несколько шагов в сторону выхода с площади, но вдруг остановился. Обернулся через плечо, и солнечный свет блеснул в стёклах его очков. — Кстати, ангел, — бросил он негромко, — а этот твой амулет... Ты всё правильно сделал. Что не стал его красть. Я бы на твоём месте, наверное, не удержался. — Я знаю, — ответил Шарль. — Именно поэтому я и не стал. Макс кивнул и, больше не оборачиваясь, пошёл прочь. Шарль проводил его взглядом и ещё долго сидел, слушая, как шумит вода в фонтане Четырёх Рек и как перекликаются чайки над площадью. Солнце медленно клонилось к закату, и тени колонн, окружавших пьяцца Навона, становились всё длиннее.