Can't Help Falling in Love

День стретил его запахом угля, конского навоза и мокрой шерсти. Дымка, вечная лондонская дымка, смешанная с копотью тысяч фабричных труб, висела над городом, придавая даже солнечному дню оттенок незавершённости. Максу, однако, нравилось. Дымка скрадывала очертания, прятала лица, позволяла чувствовать себя почти незаметным — а демону в человеческом обличье, разумеется, всегда было чем заняться. Лондон середины века представлял собой неиссякаемый источник мелких и крупных пакостей: от фондовой биржи до задних комнат пабов, от парламентских дебатов до тёмных арок под мостами. Соблазнять, сбивать с пути истинного, подталкивать к греху — в этом городе это было почти так же просто, как дышать. Но сегодня у него был выходной. Точнее, он сам себе объявил выходной, потому что в Гайд-парке открылась выставка, и Макс, питавший понятную слабость ко всякого рода механизмам, моторам и блестящим штуковинам, не мог её пропустить. Хрустальный дворец — громадное сооружение из стекла и чугуна, возведённое словно бы единым мановением руки, — сиял на солнце, преломляя свет тысячью граней. Макс стоял напротив главного входа, задрав голову и засунув руки в карманы брюк, и разглядывал этот архитектурный курьёз с видом сдержанного восхищения. Он был облачён по моде, хотя и с присущей ему небрежностью. Чёрный сюртук из тонкой шерсти облегал его атлетичную фигуру, подчёркивая мускулистые плечи и длинные конечности. Светлые, почти белокурые волосы, густые и пушистые, были зачёсаны назад, открывая чётко очерченное лицо с высокими скулами и твёрдой линией челюсти. Голубые глаза, опушённые неожиданно длинными для мужчины светлыми ресницами, смотрели на мир с выражением вечной, чуть насмешливой скуки. Но сейчас в них мелькнуло нечто похожее на живой интерес. — Гвоздика для джентльмена? — раздался рядом вкрадчивый голос. Макс скосил взгляд. Цветочница — молоденькая девушка с корзиной, полной белых и алых гвоздик, — улыбалась ему с профессиональной любезностью. Он усмехнулся уголком рта, показав зубы. Жест вышел скорее дружелюбным, чем пугающим, но девушка на всякий случай сделала шаг назад. От него всегда исходило что-то такое... неопределённое. Беспокойное. Макс удовлетворённо хмыкнул и направился к дверям. Внутри было ослепительно. Солнечный свет, проходя сквозь стеклянные своды, заливал пространство ровным, почти небесным сиянием. Толпа двигалась медленно, с благоговением разглядывая выставочные стенды. Чего здесь только не было! Паровые машины, телеграфные аппараты, скрипки работы Страдивари, индийские шёлковые ковры, канадские меха и чучела диковинных зверей. Но Макса влёк западный неф — туда, где по слухам располагались главные технические диковины. Он остановился у павильона с часами. Сотни часов: карманные, настенные, башенные механизмы — тикали одновременно, создавая почти гипнотический ритм. Макс склонился к одной из витрин, разглядывая миниатюрный хронометр в золотом корпусе. Он любил часы. Ему нравилось, как люди смогли поймать время, разобрать его на шестерёнки и пружинки, заставить бежать по кругу. В Аду времени не было, и это было невыносимо скучно. — Простите... — раздался рядом мягкий голос. Макс не обернулся. Он узнал этот голос прежде, чем услышал его по-настоящему. — Вы, кажется, заслоняете витрину, — продолжал голос, теперь с лёгкой ноткой укоризны. — Я, знаете ли, тоже хотел бы взглянуть. Он обернулся. Перед ним стоял ангел. Разумеется, Шарль не носил нимба и не сиял божественным светом — но Макс видел его истинную сущность так же ясно, как видел своё собственное отражение в стекле. Истинная форма мерцала под человеческим обликом, словно пламя свечи под слоем воска. Шарль был одет в светло-серый сюртук, который сидел на нём с изяществом, недоступным большинству смертных. Тёмные, слегка взъерошенные волосы обрамляли лицо с высокими скулами и прямым носом. Глаза — удивительного зелёно-голубого оттенка, который Макс про себя окрестил «цветом морской волны у побережья Тосканы», — смотрели внимательно и чуть настороженно. Ресницы у него были длинные и прямые, и Макс всегда ловил себя на мысли, что это раздражает. — Прошу прощения, — сказал Макс тоном, в котором не было ни капли сожаления. Он отступил на шаг, пропуская ангела к витрине. — Не знал, что вы... интересуетесь часами. Шарль чуть склонил голову к плечу, разглядывая хронометр. — Я интересуюсь порядком. А часы — это порядок. Время, разложенное на шестерëнки. Разве не прекрасно? — Я бы сказал, это скорее иллюзия порядка, — отозвался Макс. — Время — штука хаотичная. Иногда оно тянется, как сироп, иногда летит кувырком. Никакие шестерёнки этого не изменят. Шарль перевёл взгляд на него, и в его глазах мелькнуло что-то одновременно тёплое и насмешливое — выражение, которое появляется, когда натыкаешься на старого друга в месте, где совершенно не ожидал его встретить. — Надо же, — произнёс он, приподнимая бровь. — А я-то гадал, почувствую ли я сегодня чьё-нибудь демоническое присутствие или обойдётся. Не обошлось. — Обойдётся, когда ты перестанешь совать свой светлейший нимб в мои дела, — отозвался Макс весело. — Сколько мы не виделись? Лет семьдесят? — Восемьдесят, — поправил Шарль. — Вы тогда пытались убедить меня, что спиритические сеансы — это ваше изобретение. — Так и было! — возмутился Макс. — Ну, отчасти. Я подсказал сёстрам Фокс пару идей. Правда, они потом всё испортили! — Вы, кажется, до сих пор обижены, что они вас не упомянули в мемуарах. — Я до сих пор обижен, что они стучали по столу, а не по потолку. Стук по потолку — это был мой фирменный приём. Я его ещё в Константинополе обкатал, когда... — О нет, — Шарль страдальчески вздохнул. — Только не начинайте опять про Константинополь. — А что? — Макс расплылся в улыбке. — Там была прекрасная осада. Вы принесли мне финики. Сахлаб. Я выиграл пари. Вы превратили воду в вино. Это был ваш лучший поступок за последние полторы тысячи лет, и я отказываюсь об этом молчать. — Я превратил воду в вино, потому что вы меня вынудили. — Я вас вдохновил. — Вы меня шантажировали. — Это одно и то же, просто формулировка разная. И вообще, — Макс скрестил руки на груди, — если бы не я, вы бы до сих пор считали, что горячее вино с пряностями — это верх кулинарного эксцесса. Ангел, казалось, разрывался между желанием возмутиться и желанием рассмеяться. Победило нечто среднее — на его лице появилось выражение, которое Макс классифицировал как «оскорблённое достоинство с оттенком веселья». — Я не горжусь тем случаем, — сказал Шарль, но уголки его губ предательски дёрнулись. — Это было вынужденное обстоятельство. — Разумеется, — Макс широко улыбнулся. — Вы, ангелы, всегда действуете исключительно по необходимости. Они двинулись вдоль витрин, и толпа расступалась перед ними, сама того не замечая. Так всегда бывало, когда они шли вместе — люди инстинктивно обходили их стороной, словно чувствуя, что эти двое не совсем принадлежат к их миру. — Что привело вас сюда? — спросил Шарль, когда они поравнялись с огромным паровым двигателем, который пыхтел и вращал маховик. — Неужели просто интерес к механизмам? — А почему бы и нет? — Макс пожал плечами. — Я вообще-то люблю всё это. — Он обвёл рукой пространство выставки. — Железо, пар, электричество. Люди так трогательно пытаются управлять миром, который даже не до конца понимают. Это... умиляет. — Или вдохновляет, — мягко поправил Шарль. — Они строят, изобретают, стремятся к лучшему. Я нахожу это прекрасным. — Ну ещё бы, — фыркнул Макс. — Вы же ангел, вам по должности положено находить всё это прекрасным. А мне положено находить в этом изъяны. — И как, находите? Макс задумался на мгновение, разглядывая маховик. — Пока не очень, — признался он. — Эта штука слишком хорошо сделана. Даже досадно. — Вы не ответили на мой вопрос, — заметил Шарль спустя минуту. — Что вы на самом деле здесь делаете? На выставке, в Лондоне, в этом столетии? Макс пожал плечами. — Ад поручил мне общее развращение нравов в Британской империи. Знаете, викторианская мораль — прекрасная почва для лицемерия, а лицемерие — прекрасная почва для греха. Все эти джентльмены, которые днём читают Библию, а вечером... — он осёкся и покосился на Шарля. — Впрочем, вам, наверное, не стоит этого слышать. — Я уже несколько тысяч лет на Земле, — сухо заметил Шарль. — Меня трудно шокировать. — Правда? А помнится, в Помпеях вы были весьма шокированы, когда... — Это был не шок, а справедливое негодование! — перебил Шарль, и его щёки чуть порозовели. — То, что вы тогда предложили, было совершенно неуместно! — Я всего лишь предложил помочь одной вдове с наследством, — невинно заметил Макс. — То, что для этого нужно было подделать завещание, — это уже детали. — Детали! — возмутился Шарль. — Вы называете подлог деталью?! — Тише, тише, — Макс усмехнулся, заметив, что на них начинают оглядываться посетители. — Мы на публике. Давайте сделаем вид, что мы два респектабельных джентльмена, которые обсуждают, скажем... достоинства парового двигателя. Ангел бросил на него сердитый взгляд, но промолчал. Они прошли ещё немного по галерее и остановились у стенда с музыкальными инструментами. Шарль замер перед витриной, где лежала скрипка работы Гварнери, и его лицо смягчилось. — Я слышал, как на такой играли в Венеции, — проговорил он задумчиво. — Это было... — он покачал головой, не в силах подобрать слово. — Божественно? — подсказал Макс без иронии. Шарль посмотрел на него. — Да. Пожалуй, что так. Повисла пауза. Вокруг гудела толпа, стучали механизмы, где-то вдалеке играл военный оркестр. Но между ними на мгновение возникло то странное, почти физически ощутимое молчание. — Вам не одиноко? — вдруг спросил Шарль. Макс моргнул. Вопрос застал его врасплох, и это было неприятно. — Одиноко? — переспросил он. — С чего бы? У меня масса дел, увлекательная работа, всё такое... — Я имею в виду, — Шарль осторожно подбирал слова, — быть единственным. На Земле. Среди людей. Знать, что вы не можете вернуться... туда, — он неопределённо качнул головой вверх, — и не можете полностью принадлежать... другому месту — он неопределённо качнул головой вниз Макс открыл было рот, чтобы отшутиться, но слова застряли в горле. Он посмотрел на ангела и вдруг увидел то, на что раньше не обращал внимания. В глубине этих ясных, прозрачных глаз пряталась усталость. Такая же, какую он сам иногда чувствовал бессонными ночами, глядя в потолок и размышляя о бессмысленности своей вечной жизни. — Нет, — соврал Макс. — Ни капли. Шарль вздохнул и отвернулся к витрине. — Впрочем, — продолжил Макс, и голос его прозвучал чуть мягче, чем он намеревался, — если бы мне было одиноко... предположим, чисто гипотетически... я бы, наверное, не обсуждал это с ангелом. — Почему? — Потому что мы враги, забыли? — Он криво усмехнулся. — Так записано в Великом Плане, в Книге Жизни и ещё куче разных бюрократических документов, на которых стоит печать Всевышнего. — Я помню, что такое Великий План, — тихо сказал Шарль. — Но я также помню, как вы сидели со мной на городской стене Константинополя и кормили чаек. — Это ничего не значит, — отрезал Макс. — Разве? Ангел повернулся к нему. Теперь он стоял ближе, чем допускали приличия, и Макс с удивлением заметил, что они почти одного роста. Шарль смотрел прямо на него, и в его взгляде читалась странная, почти мучительная честность. — Я так не думаю, — сказал Шарль. — Я думаю, это значит ровно то, что это значит. Макс молчал. Ему вдруг захотелось уйти — просто развернуться и исчезнуть в толпе, как он делал уже сотни раз в разговорах с Шарлем. Но что-то удерживало его на месте. — Вы боитесь, — тихо проговорил Шарль. — Нет, это не так, — со злостью отозвался Макс — Вы боитесь одиночества, — продолжал Шарль, будто не слыша его. — Вы боитесь, что однажды адская канцелярия решит вас отозвать. Что наша маленькая... — он запнулся, подбирая слово, — ...договорённость... окажется под угрозой. Что однажды вы останетесь один на этой Земле, где вам, как ни странно, нравится жить. Макс резко выдохнул. Слишком точно. Слишком близко к правде. — А вы? — спросил он, и голос его прозвучал резче, чем ему хотелось. — Вы сами? Ангел, который якшается с демоном, который нарушает протокол, который... — он осёкся, заметив, как дёрнулось лицо Шарля. — Да, — просто ответил тот. — Я тоже боюсь. Я боюсь пасть. Я боюсь, что Небеса узнают. Я боюсь, что меня отзовут и заменят на кого-то... другого. И тогда... — он не договорил. — И тогда некому будет приносить мне финики в Константинополе? — попытался пошутить Макс, но шутка вышла плоской. Шарль не улыбнулся. Он смотрел на свои руки, лежащие на краю витрины, и молчал. Потом проговорил: — Я солгал. Я не просто интересуюсь порядком. Я пришёл сюда, потому что знал, что вы будете здесь. Мне сказали в канцелярии, что демон Макс... — он сбился. — В общем, я знал. Макс моргнул. Это было неожиданно. — Зачем? — спросил он. Шарль поднял глаза. — Потому что мне было одиноко, — сказал он. — Потому что из всех существ во Вселенной — ангелов, демонов и людей — вы единственный, кто... понимает. — Вы сентиментальный дурак! — сказал Макс — Вам это говорили? — Регулярно, — губы Шарля дрогнули в слабой улыбке. — И правильно делают. Но он не ушёл. Вместо этого он развернулся и, кивнув ангелу, произнёс: — Тут, говорят, в восточном нефе есть стенд с французскими кондитерскими. Пирожные, эклеры, всё такое. Не желаете ли?.. Шарль моргнул, явно не ожидавший такого поворота. — Вы... приглашаете меня на дегустацию пирожных? — переспросил он. — Я приглашаю вас посмотреть на французские пирожные, — поправил Макс. — А то, что мы по пути их попробуем — это чистое совпадение. — Вы демон-искуситель! — Я в курсе. Идёмте. И Шарль, поколебавшись долю секунды, шагнул следом. Они двинулись в восточный неф, и почти сразу Макс пожалел, что вообще упомянул про пирожные. Не потому, что ему было жалко денег — демону, строго говоря, деньги были не нужны, он мог просто пожелать, и любой кошелёк в Лондоне внезапно похудел бы на нужную сумму, — а потому, что Шарль немедленно принял его предложение всерьёз. — Вы сказали «эклеры», — напомнил Шарль, и в его голосе послышалось детское воодушевление. — Я никогда не пробовал эклеров. Вернее, пробовал, но это было во Франции, и там их делали с заварным кремом, а здесь, говорят, парижский кондитер привёз какой-то особенный рецепт — с шоколадной глазурью и ванилью. Вы знали, что ваниль привозят из Мексики? — Ммм, — отозвался Макс без выражения. — И ещё там должны быть мильфёйи. Это слоёное тесто с кремом. И ромовые бабы. И petits fours... — Шарль на мгновение зажмурился от предвкушения. Макс, поймав себя на том, что смотрит на ангела дольше положенного, резко уставился вперёд, на сверкающий стеклянный свод. — Вы как ребёнок, которому пообещали леденец, — проворчал он. — Я ангел, — напомнил Шарль — Мне доступны не все земные радости, и я считаю своим долгом насладиться теми, что разрешены. — Ага, особенно теми, что связаны с едой. — Еда — это совершенно невинное удовольствие. Никто не осудит за эклер! — Кроме вашего начальства, если узнают, с кем вы его едите, — не удержался Макс. Шарль на мгновение осёкся, но потом тряхнул головой, отбрасывая тёмную прядь со лба. — Они ничего не узнают, — сказал он тихо. — А если узнают... — он не договорил, но конец фразы повис в воздухе, как дымок над фабричной трубой. Макс предпочёл сделать вид, что не расслышал. Они миновали индийский павильон, где манекены в шёлковых сари стояли рядом с чучелами тигров, и свернули в галерею, отведённую Франции. Запах сразу изменился — угольная копоть и уличная сырость уступили место аромату свежей выпечки, карамелизованного сахара и горячего шоколада. Шарль непроизвольно принюхался, и Макс фыркнул. — Вы сейчас прямо как кот — того и гляди хвост завиляет от удовольствия, — заметил он — У меня нет хвоста. — Я образно. — У демонов есть хвосты? — с любопытством спросил Шарль, пока они пробирались сквозь толпу. — Я никогда не спрашивал. Это правда или человеческие домыслы? — Отчасти правда, — отозвался Макс. — Но не в том виде, как рисуют на гравюрах. Никаких стрелочек на конце. И мы не пользуемся ими без необходимости. — А необходимость бывает? Макс покосился на него. — Вы задаёте очень личные вопросы, Шарль. — Просто пытаюсь поддержать разговор! — Разговор можно поддержать, обсудив, например, выставку паровых машин. Или замечательный британский климат. Или почему люди продолжают носить цилиндры, хотя это самая неудобная шляпа за всю историю человечества... Я, кстати, носил цилиндр несколько лет назад, чисто из исследовательского интереса. Итог: он чуть не улетел в Темзу во время ветра. — А что вы носите? — Шарль оглядел его сюртук, слишком свободный по викторианским меркам, и брюки, сидящие чуть иначе, чем предписывала мода. — То, в чём удобно, — отрезал Макс. — Я не обязан чëтко следовать дресс-коду, пока нахожусь в командировке. — В Аду есть дресс-код? — Формально — да. Тёмные тона, никаких пастельных расцветок. И запрет на сандалии. — Почему на сандалии? — изумился Шарль. — Инцидент в Греции, — уклончиво ответил Макс. — Очень давний. Очень глупый. Я не обязан рассказывать. Шарль открыл было рот, но передумал. Вместо этого он остановился у витрины с образцами шёлка из Лиона, на мгновение залюбовавшись переливами ткани, а потом, словно вспомнив о цели их похода, ускорил шаг. Кондитерский стенд оказался целым павильоном в миниатюре: белые скатерти, серебряные подносы и горы выпечки. Здесь были пирамиды из кремовых профитролей, башни из засахаренных фруктов, корзины с воздушным печеньем и, разумеется, обещанные эклеры — длинные, блестящие, с шоколадной глазурью. Шарль замер перед стендом, как зачарованный. — Боже мой, — прошептал он. — Вот именно, — Макс хмыкнул. — Если бы мне нужно было соблазнить праведника, я бы просто привёл его сюда. — Вы так говорите, будто это плохо. — Это эффективно. А я по долгу службы ценю эффективность. Макс запустил пальцы в карман жилета и выудил несколько монет — матовый медный пенни, два стёртых серебряных шестипенсовика и новенький шиллинг с чётким профилем королевы. Макс выложил монеты на ладонь, на мгновение задержал их, позволяя продавцу оценить сумму, и протянул: — Deux éclairs, s’il vous plaît. Француз одобрительно кивнул, бегло пересчитал серебро, сгрёб его в ящичек и вручил два пышных глазированных пирожных, каждое на бумажной салфетке. Один Макс сразу же, бережно подхватив снизу, протянул Шарлю. Ангел взял его с осторожностью, откусил — и его лицо озарилось выражением такого чистого, незамутнённого счастья, что Макс, уже поднёсший свой эклер ко рту, замер. — Ну? — спросил он. — Это... — Шарль дожевал и сглотнул. — Это лучше, чем греческие медовые лепёшки. — Вы серьёзно? — недоверчиво переспросил Макс. — Вы сравниваете парижскую кондитерскую с тысячелетней историей средиземноморской кухни? — Я. Сравниваю, — с нажимом ответил Шарль и откусил ещё. — И я говорю: эклер лучше. По крайней мере, этот эклер. У него крем не слишком сладкий, и... — Ладно, ладно, — Макс поднял свободную руку. — Не надо лекций. Я вам верю. Он наконец попробовал свой. Эклер и правда был хорош — лёгкий, воздушный, с нежным кремом и тонкой горчинкой шоколада. Макс тщательно прожевал, затем вздохнул. — Ненавижу, когда вы правы. — Я часто бываю прав, — скромно заметил Шарль. — Потому что вы ангел. Это жульничество. Они доели эклеры в молчании, стоя у края галереи и наблюдая за потоком посетителей. Две дамы в пышных кринолинах проплыли мимо, одна из них метнула взгляд на Макса и густо покраснела. Шарль проследил за её взглядом и вздохнул. — Вы не могли бы... не источать демонической харизмы? — спросил он тихо. — Это врождённое качество, я его не контролирую, — усмехнулся Макс. — Тогда хотя бы не улыбайтесь. — Я и не улыбаюсь. — У вас глаза улыбаются. Это ещё хуже. Макс подавил улыбку и отвернулся, делая вид, что его заинтересовал стенд с французским хрусталём. Они прогулялись ещё немного по галерее. Шарль, уже вошедший во вкус, купил себе мильфёй — на свои собственные деньги, потому что, по его словам, «ангелы не должны постоянно пользоваться средствами от существ из ада для приобретения выпечки». Макс заметил, что деньги эти появились из ниоткуда — вероятно, Шарль просто наколдовал их, но решил не комментировать. Каждый выживал среди людей как мог. Когда они проходили мимо стенда с музыкальными шкатулками, Макс вдруг остановился. — Смотрите, — сказал он, указывая на миниатюрный механизм под стеклом. Маленький медный цилиндр с крошечными штифтами вращался, цепляя гребёнку, и по галерее разносилась тонкая серебристая мелодия. — Бах, — определил Шарль, наклонившись поближе. — Прелюдия до-мажор. Очень точное исполнение, учитывая размер механизма. — Вы очень хорошо разбираетесь в музыке — Я прожил на Земле почти столько же, сколько и вы. Трудно не разбираться. — Я вот предпочитаю что-то погромче. В прошлом году в Лейпциге слышал оркестр под управлением Вагнера. Вот где мощь. — Вагнер? — Шарль наморщил нос. — Он слишком... громкий. И драматичный. — Драма — это как раз то, что нам, демо... Макс осёкся. Последние ноты шкатулки замерли в воздухе. — Что? — спросил Шарль. — Ничего. Просто подумал, что мы уже целый час ходим вместе, и никто из нас не попытался никого никуда столкнуть, соблазнить или спасти. Это, знаете ли, почти рекорд. — А разве нам нужно делать это постоянно? — Шарль выпрямился и посмотрел на него с лёгким недоумением. — Мы можем просто... гулять. Как два человека. — Но мы же не люди. — Нет. Но мы можем притворяться, — он помолчал. — Хотя бы на время выставки. Меня это полностью устраивает. Макс задумчиво разглядывал шкатулку. Медный цилиндр замер, штифты блестели в солнечном свете. — Знаете, — проговорил он наконец, — в Риме у меня была квартира с видом на Форум. Третий этаж, балкон, апельсиновое дерево в кадке. Я прожил там почти двести лет — с перерывами на войны, разумеется. И каждое утро я пил кофе на балконе и смотрел, как солнце встаёт над Колизеем. Это было... приятно. — Зачем вы мне это рассказываете? — тихо спросил Шарль. — Сам не знаю. — Макс пожал плечами и отвернулся от витрины. — Просто к слову пришлось. Нравилось чувствовать себя простым горожанином. Они двинулись дальше. У выхода из восточного нефа их встретил гул голосов и внезапный дождь — мелкая лондонская морось забарабанила по стеклянной крыше. Люди засуетились, начали разбегаться под навесы. Макс и Шарль остались стоять в переходе, глядя, как потоки воды стекают по стеклу. — Мне, наверное, пора, — сказал Шарль с лёгким сожалением. — Канцелярия ждёт отчёта о том, как продвигается работа по моральному оздоровлению британского общества. — И что вы напишете? — Что всё идёт по плану. Что я посетил Великую выставку и наблюдал за тем, как человечество стремится к свету прогресса. — Звучит пафосно. — Это официальный документ в рай. Он должен звучать пафосно. Макс хмыкнул, сунул руки в карманы. — А я напишу, что соблазнил ангела на эклер с ванильным кремом. — Вы этого не сделаете! — Откуда вы знаете? Может, я так и поступлю. «Дорогая Адская Канцелярия, спешу доложить, что сегодня я вверг ангела в пучину чревоугодия — и не абы какого, а...» — Вы невозможны, — Шарль покачал головой, перебивая его, но улыбался. Дождь усилился. По стеклу заструились целые реки, и Макс, взглянув вверх, вдруг замер. Что-то в ритме капель, в том, как они собирались в дорожки на стекле и сбегали вниз. — Потоп, — произнёс он задумчиво. — Я иногда про него вспоминаю. Не часто. Но этот дождь... — он повёл плечом в сторону стеклянного свода. — Напоминает. Шарль, стоявший рядом, чуть напрягся, но промолчал. — Я тогда не понимал, зачем это всё, — продолжил Макс, не глядя на него. — Ну, в смысле — я понимал, конечно. Официальную версию. Гнев, наказание, всё такое. Но это же было... — он поморщился, подбирая слово. — Неэффективно. Нелогично. Уничтожить всё живое, включая тех, кто вообще не понимал, в чём провинился. Детей. Животных. Деревья. — Я знаю ваше мнение по этому поводу, — негромко отозвался Шарль. — Вы его высказывали мне ещё при Ное. — И вы со мной не спорили, — заметил Макс, наконец поворачивая голову. — Я отлично помню. Я и тогда говорил, что это чудовищно. Шарль не ответил. Его лицо осталось спокойным, но пальцы, сжимавшие поля шляпы, чуть побелели. — Я не пытаюсь подловить вас, — сказал Макс тише. — Просто мне всегда было интересно: вы тогда действительно верили, что это правильно? Или верили, потому что должны были? Повисла пауза. Дождь барабанил по стеклу, и звук этот был одновременно монотонным и тревожным. — Вы задаёте вопрос, на который я не могу ответить, — произнёс Шарль наконец. — Не можете или не хотите? — И то, и другое. — Он поднял взгляд на Макса — Потому что если я скажу вслух то, о чём вы догадываетесь, это будет... — он осёкся, подбирая слово, и выдохнул почти беззвучно. — Это будет неправильно. Понимаете? Есть план. Есть порядок. Есть то, что предписано, и то, чему я служу. А мои личные... сомнения — это всего лишь сомнения. Они не имеют значения. — Имеют, — возразил Макс. — Для меня — имеют. — Вы демон. Вам позволено сомневаться. Вам позволено задавать вопросы. Мне — нет. Потому что одно сомнение тянет за собой другое, а за ним приходит гордыня, а за ней... — он осёкся, и Макс увидел, как дёрнулся его кадык. — Падение, — закончил Макс. Шарль закрыл глаза — всего на мгновение, но этого мгновения было достаточно, чтобы между ними повисла вся тяжесть непроизнесённых слов. Когда он снова их открыл, взгляд его был усталым. — Да, — сказал он просто. — И я боюсь. И я не знаю, где проходит черта. Где заканчивается безобидное сомнение и начинается... то, что уже не исправить. Поэтому я предпочитаю не проверять. Макс помолчал. Потом хмыкнул. — Знаете, — сказал он, — я довольно много об этом думал. О вас. И о том, что вы... ну, вы. И я пришёл к выводу, что если уж кто и устоит, так это вы. — Это звучит нелогично, но мне льстит ваша поддержка — заметил Шарль, и слабая тень улыбки скользнула по его лицу. Дождь начал стихать. Сквозь стеклянные своды пробился первый, ещё робкий луч солнца. Посетители выставки, пережидавшие непогоду под навесами, начали выбираться наружу, и по галерее снова поплыл гул голосов. Макс постоял ещё мгновение, глядя на просветлевшее небо, потом зачем-то одёрнул воротник сюртука и решительно шагнул наружу. — Макс! — раздалось за спиной. Он обернулся. Шарль стоял в нескольких шагах, и в руке у него был зонт. Плотный, тёмно-серый, почти чёрный, с простой деревянной ручкой — как будто специально под цвет его спутника. — Вы забыли зонт, — сказал ангел, но вышло неубедительно. Макс перевёл взгляд с зонта на Шарля, потом обратно. И поднял бровь. — Я никогда не ношу зонта. Вы знаете. — Может быть, пора начать? — Шарль чуть приподнял зонт, предлагая. — Вы будете мокрый насквозь. Макс шагнул ближе, разглядывая зонт с откровенным подозрением. Потом потянул носом — демоны вообще-то не нюхают предметы, как собаки, но вот у него была привычка чуять свежее чудо. — Вы невозможны, — сказал Макс — Вам обязательно нужно кидаться своей ангельской заботой в тех, кто её не просил? — Может быть, — тихо ответил Шарль. — Просто она у меня есть, и мне её некуда девать. Шарль первым отступил. — Хорошо, — сказал он. — Никакого зонта. Идите так. Макс кивнул — коротко, благодарно — и уже повернулся уходить, когда ангел произнёс, почти буднично: — До следующей встречи? Демон обернулся. По его лицу всё ещё стекали капли, светлые волосы облепили лоб, но он смотрел на Шарля с прежней, слегка насмешливой улыбкой. — Куда вы денетесь, — отозвался он. — Мы с вами обречены сталкиваться каждые пару столетий. — Может быть, почаще? Макс помолчал. Потом коротко кивнул. — Может быть. И растворился в пелене дождя, оставив ангела стоять с ненужным зонтом в руке и гадать, было ли это «может быть» обещанием, уловкой или очередной демонической ложью. Впрочем, ангел, проживший на Земле несколько тысяч лет, уже научился отличать одно от другого.