Can't Help Falling in Love

Монако встретило его запахом моря, разогретого асфальта и цветущих апельсиновых деревьев. Крошечное княжество, зажатое между горами и морем, было залито солнцем начала апреля — тёплым, ещё не палящим. Ещё утром Макс получил депешу из Адской канцелярии, доставленную, как водится, самым неудобным способом — через икоту одного мелкого чиновника из мэрии, в которой сообщалось, что на Лазурном Берегу зафиксирован всплеск праведности, и демону надлежало принять меры. Меры Макс принимал без энтузиазма. В конце концов, он прибыл в Монако вовсе не для того, чтобы развращать нравы, а потому, что здесь, как он выяснил ещё в прошлом месяце из колонки в автомобильной газете, должна была состояться одна любопытная сделка: разорившийся английский аристократ продавал Бэнтли, выпущенный ограниченной партией в двадцать четвёртом году. Макс положил глаз на эту машину ещё в двадцатых, когда впервые увидел такую на трассе Бруклендса —она была низкая, стремительная, с длинным капотом и ревущим мотором. Тогда Бентли не стал его — ушёл с молотка какому-то французскому коллекционеру. Теперь, судя по слухам, коллекционер разорился, и автомобиль снова появился на рынке. Он сидел на террасе кафе с видом на бухту и сворачивал в трубочку только что прочитанную телеграмму от продавца. Телеграмма подтверждала: машину доставят завтра утром, цена окончательная, торг уместен, но не приветствуется. Макс удовлетворённо кивнул и спрятал бумагу в карман. В то же мгновение на соседний стул опустилась фигура в светлом летнем костюме. — Я так и знал, — произнёс знакомый голос с лёгкой укоризной. Макс не обернулся. Он узнал бы эту манеру приземляться — осторожно, но твёрдо. — Знали что? — спросил он, не отрывая взгляда от бухты. — Что вы здесь, — Шарль снял панаму светлую, с кремовой лентой — он питал слабость к головным уборам, подходящим по тону к костюму и положил её на стол. — Я прибыл в Монако с инспекцией — в канцелярии обеспокоены моральным обликом игорных домов Монте-Карло. И почти сразу наткнулся на след демонической активности. — Демонической активности? — переспросил Макс с ленцой. — Кто-то внушил портье в отеле, что мой багаж следует доставить в номер на другом конце города. Потребовалось сорок минут, чтобы его вернуть. — Удивительная история, — отозвался Макс, по-прежнему не глядя на ангела. — Макс Эмилиан. — Ангел? — Это были вы? Демон наконец соизволил повернуться. На его лице читалось выражение оскорблённой невинности. — С какой стати мне вмешиваться в ваш багаж? У меня своих дел полно! — Потому что вы демон, — терпеливо пояснил Шарль. — И потому что вы испытываете извращённое удовольствие, создавая мне мелкие неудобства. — Мелкие неудобства — это основа демонической работы, — согласился Макс. — Но я здесь не по работе. У меня, представьте себе, частное дело. — Частное? — Шарль чуть склонил голову к плечу. — Вы имеете в виду... то самое частное дело, которое издаёт запах бензина и моторного масла? Макс моргнул: — Вы следили за мной? — Нет. Но я видел запись в регистрационной книге порта: некий господин Ферстаппен забронировал место для транспортировки автомобиля из Ниццы. А я вспомнил, как вы в Париже девяносто четвёртого года битый час рассказывали мне о Панар-Левассоре с двигателем Даймлера и о том, что будущее за карбюраторными моторами, а не за паровыми котлами. Честно говоря, я тогда мало что понял, но ваш энтузиазм... запомнился. В итоге я сложил два и два. — Ангелы не должны быть такими проницательными, это нарушает естественный баланс сил, — буркнул Макс. — Значит, я действительно прав? Макс вздохнул и сдался: — Хорошо. Да. Я покупаю машину. Бэнтли, двадцать четвёртого года. Он участвовал в Ле-Мане и выиграл. Я следил за ним почти три года, и если завтра сделка пройдёт как надо, он станет моим. Он не смог скрыть нотку собственнической гордости в голосе. Шарль заметил это и едва заметно улыбнулся: — И вы приехали в Монако только ради этого. Не ради искушений, не ради адских козней. Ради машины... — Не просто машины. У неë четырёхцилиндровый двигатель, нагнетатель, 240 лошадиных сил — больше, чем у моделей, которые стоят вдвое дороже. На Бруклендсе он разогнался до двухсот двадцати двух километров в час. Двести двадцать два — в двадцать четвёртом году, ангел. Это быстрее, чем летают некоторые ваши коллеги! Шарль поднял брови: — Вы говорите о Бэнтли так, словно машина живая. — Ну она и живая. У каждой машины есть характер. У каждого двигателя свой ритм, у каждой коробки передач свой норов. Люди этого не понимают. Они видят просто средство передвижения и не чувствуют, как шестерёнки хотят, чтобы их крутили, как мотор хочет, чтобы его слушали. Он осёкся, заметив, что ангел слушает его с неожиданным вниманием. — Вы... действительно это чувствуете? — спросил Шарль. — Разумеется. — Макс пожал плечами. — Я ж демон. Я вообще много чего чувствую нутром. Но машины — это отдельная история. Они появились на моих глазах. Я видел, как люди собрали первый двигатель внутреннего сгорания, первую коробку передач, первый карбюратор. Я был там, когда Бенц запустил свой трёхколёсный агрегат. Я уже тогда понимал, что это только начало. Ангел помолчал, переваривая услышанное. Затем проговорил задумчиво: — Я никогда не думал о машинах в таком ключе. Для меня они всегда были просто... ну, шумными железными коробками. — Вот именно! — Макс даже подался вперёд, и в его голубых глазах зажёгся азартный огонёк. — Вы, ангелы, всегда недооцениваете человеческие изобретения. А зря. В машинах есть... душа, или что-то вроде неё. Люди вкладывают в них столько же страсти, сколько в музыку или архитектуру. Просто страсть эта пахнет бензином, а не розами, вот вы её и не замечаете! — Возможно, — признал Шарль. — Но вы не ответили. Почему именно эта машина? Почему вы гоняетесь за ней по всей Европе? Макс откинулся на спинку стула и бросил взгляд на море. — Вы когда-нибудь теряли вещь, которую... почти любили? — спросил он негромко. — Не из-за того, что она вам была нужна, а потому, что она была... правильной. Созданной именно такой, какой должна быть. И вы знали, что в целом мире нет второй такой же? Шарль ответил не сразу. Его взгляд затуманился, стал рассеянным, словно он глядел сквозь море, сквозь небо, сквозь время. — Да, — сказал он наконец. — Однажды. Это было очень, очень давно. В Смирне. Вы, наверное, помните Смирну. Был там такой свиток — даже не свиток, а кодекс, переписанный одним греком в третьем веке. Он цитировал утраченные строфы Сапфо, которые больше никто никогда не записывал. Я держал его при себе, а потом случилась война, пожар, и кодекс сгорел... Макс неожиданно помрачнел и кивнул каким-то своим мыслям. — Я помню Смирну, — сказал он тихо. — Помню, как она горела... Отвратительный был запах. Они замолчали. Чайка на соседнем столике деловито клевала забытое кем-то печенье. — Тогда вы понимаете, — сказал Макс, возвращая разговор в прежнее русло. — Этот автомобиль — он правильный, то, что надо. Я видел, как он шёл по Бруклендсу в двадцать пятом. Стоял у ограждения, прямо у поворота, и когда он пронёсся мимо, у меня... — он замялся, подбирая слово. — У меня перехватило дыхание. Нам с вами вообще-то не обязательно дышать. Но я стоял и не мог вдохнуть, потому что это было... прекрасно. И я хочу, чтобы он стоял у меня в гараже. Не подумайте, что я хочу стать коллекционером, или что-то в этом роде. А потому, что я хочу иногда просто смотреть на него и вспоминать, что люди способны создавать такое. Повисла пауза. Солнце медленно клонилось к горам, заливая террасу золотистым светом. Где-то в порту загудел пароход. — Я хочу на него посмотреть, — вдруг сказал Шарль. Макс удивлённо уставился на ангела. — На машину. Когда еë доставят. Можно? — Зачем? — насторожился демон. — Чтобы доложить наверх, что я занимаюсь мирскими удовольствиями? — Нет. Просто... — Шарль с лёгким смущением отвёл взгляд. — Вы так о нём говорили. Я хочу увидеть то, что заставило вас так восхититься в Бруклендсе. Макс разглядывал ангела долгим, оценивающим взглядом. Потом уголки его губ дрогнули: — Завтра в девять утра. Портовая площадь. И наденьте что-нибудь, что не жалко испачкать. Я собираюсь проверить двигатель. Утро началось с крика чаек и стука лошадиных копыт по брусчатке. Макс стоял на причале, уперев руки в бока, и смотрел, как портовые рабочие выкатывают из грузового пакгауза длинный деревянный короб на колёсах. В коробе, укутанный в парусину и переложенный соломой, покоился Бэнтли — зелёный, с кожаным капотом и медными деталями, блестевшими в утреннем свете. Шарль появился ровно в девять, в этот раз в более скромном костюме, без шляпы. Он молча встал рядом с Максом и наблюдал за разгрузкой. — Это он? — спросил ангел после долгой паузы. — Это он... Когда парусину сняли, Бэнтли предстал перед ними во всей красе: длинный, приземистый, с гордо выпирающей решёткой радиатора и двумя рядами кожаных сидений. Краска на капоте чуть облупилась, но в целом автомобиль выглядел так, словно только что сошёл с заводского конвейера. — Он... — начал Шарль и осёкся. — Я знаю, — тихо отозвался Макс. — Я же говорил. Рабочие, получив плату, удалились. Макс подошёл к машине, провёл ладонью по капоту — почти нежно — и открыл его, заглядывая внутрь. Блеснули медные трубки нагнетателя, чёрный металл двигательного блока, аккуратные ряды свечей зажигания. Он на мгновение замер, пробегая взглядом по всем узлам, и его пальцы едва заметно дрогнули — не от волнения, а от предвкушения. От желания погрузиться в этот металл, в эту логику, в этот порядок. — Идите сюда, — позвал он, не оборачиваясь. — Смотрите. Шарль приблизился и заглянул в моторный отсек. Оттуда пахло маслом, металлом и чем-то ещë, что ангел не смог распознать. — Вот здесь — карбюратор. Двойной. А здесь — нагнетатель. Компрессор рутс, самая передовая конструкция на тот момент. Смотрите, как идут трубки — видите? Ни одного лишнего изгиба. Инженер, который это проектировал, был гением. А вот здесь... И Макс пустился в объяснения, а Шарль заметил, что спутник снял пиджак, закатал рукава рубашки до локтей и извлёк из принесённого с собой саквояжа набор инструментов, завёрнутых в промасленную ткань. — Вы могли бы просто... ну, — Шарль неопределённо повёл пальцем, — починить всё одним движением. Макс даже не поднял головы, уже успев погрузиться в моторный отсек по локоть. — Мог бы, — рассеянно согласился он. — Но не хочу. — Почему? — Потому что это неинтересно. Щёлкнуть пальцами может любой демон. Даже вы, наверное, можете. А понять, почему износился толкатель клапана, почувствовать, как ключ проворачивается в гайке, услышать, как меняется звук компрессии, когда я настраиваю зазоры. Он наконец-то вынырнул из недр двигателя и посмотрел на Шарля. Кажется, только сейчас осознав, что посреди этого монолога успел испачкаться — поперёк скулы тянулась масляная полоса, а на тыльной стороне ладони виднелся свежий порез, из которого сочилась тонкая алая дорожка. Он этого даже не заметил, с головой уйдя в процесс. — Понимаете, — продолжил он тише, — когда я кручу гайки, когда я щупаю всё это руками, когда я слышу, как металл отзывается на прикосновение — я... успокаиваюсь, что ли. Остаюст только я и машина. И мне не нужно чудо, чтобы она начала работать. Мне нужны руки. Вот эти. Он вытер о тряпку окровавленную руку, но жест вышел машинальным — боль его явно не беспокоила. Шарль проследил за этим движением взглядом, и что-то в его лице дрогнуло — почти незаметная, с трудом сдерживаемая тревога. Он сунул руку в карман, извлёк платок — белый, безупречно выглаженный, явно ещё ни разу не использованный. Секунду колебался, словно прикидывая, позволительно ли ангелу касаться демона без предупреждения, а затем решительно шагнул вперёд и, не спрашивая разрешения, взял Макса за запястье. — Вы опять, — сказал он с интонацией, в которой укоризна смешивалась с чем-то почти родительским. — У вас кровь течёт, а вы даже не замечаете. Да перестаньте вытирать руку о тряпку, она же грязная. Макс опешил. Он замер с приоткрытым ртом, глядя, как ангел сосредоточенно прижимает платок к порезу — осторожно, но твёрдо. — Вы... — начал Макс. — Я помню, как вы разбирали механизм льва в Константинополе из интереса, — перебил Шарль, не поднимая глаз. — Вы тогда порезались. И так же не замечали. И у вас так же не было с собой ничего похожего на бинт, а я постеснялся предложить свою помощь. Так что в этот раз я, с вашего позволения, настою. Макс медленно поднял взгляд, но ничего не сказал — просто стоял и дал ангелу закончить. Платок, белый ещё минуту назад, расцвёл алыми пятнами. Шарль, удовлетворившись результатом, отпустил его запястье и отступил на шаг, пряча испачканную ткань обратно в карман. Макс замер. Медленно поднял взгляд. — Вы настольно детально помните что было в Константинополе? — Я много чего помню, Макс. Я помню, и как мы сидели в подвале храма в Александрии, и вы спорили с Ипатией о конических сечениях, а я пытался перевести с греческого на латынь какую-то ерунду из Отцов Церкви. Вы тогда ещё сказали, что Эратосфен был недооценён. — Он действительно был недооценён, — машинально пробормотал Макс, всё ещё глядя на ангела. — А вы тогда пролили чернила на мой хитон. Египетские чернила, между прочим. Их делали из сажи и клея, они потом не отстирывались. — Но вы же демон. Вы могли их просто убрать. — Мог. Но вы так забавно суетились, пытаясь оттереть пятно рукавом, что я решил — пусть остаётся. На память. Теперь уже ангел уставился на него с недоумением. — Вы никогда мне этого не говорили. — Ну, — Макс пожал плечами и снова уткнулся в мотор, чтобы скрыть непонятное смущение, — я же демон. Я вообще много чего не говорю и постоянно вру. Остаток утра они провели в порту. Макс заглядывал в двигатель, подкручивал болты и проверял свечи — вручную, долго, с очевидным наслаждением. Шарль сидел на перевёрнутом ящике из-под фруктов и наблюдал, иногда подавая инструменты, когда Макс просил. — Гаечный ключ. Нет, не этот. Вон тот, с синей рукояткой. Шарль подал. — Теперь отвёртку. Плоскую. Нет, черт побери, вон ту. Да. Спасибо. В какой-то момент ангел, глядя, как спутник с головой ушёл в мотор, тихо спросил: — Почему вы мне всё это показываете? Макс отвлёкся от свечи зажигания и посмотрел поверх капота, прищурившись: — Потому что вы спросили. Потому что вы захотели посмотреть. И потому что... — он замялся. — Потому что больше некому. Шарль не нашёл, что ответить, — просто кивнул и снова уставился на ряды медных трубок, которые вдруг показались ему похожими на оргáн. Ближе к полудню, когда солнце добралось до зенита и портовая брусчатка начала плавиться от жары, Макс наконец захлопнул капот и вытер руки ветошью. — Готово. Можно заводить. — Вы собираетесь... ехать? — спросил Шарль, и в его голосе мелькнуло нечто среднее между тревогой и любопытством. — Я собираюсь провести проверку, — ответил Макс, усаживаясь за руль. — Садитесь. Ангел на мгновение заколебался. Потом аккуратно обошёл машину и забрался на пассажирское сиденье. — Я должен предупредить, — сказал он, поправляя воротник, — что я никогда не ездил на автомобиле. — Никогда? — Макс поднял бровь. — Совсем? — Ангелы предпочитают более... традиционные способы передвижения. — Отлично, — демон расплылся в улыбке. — Значит, это будет ваш первый раз. Двигатель ожил с низкого, утробного рокота. Сначала медленно, словно раздумывая, — потом набрал обороты, и звук сделался глубже, мощнее, заполняя всё пространство портовой площади. Шарль вздрогнул и инстинктивно схватился за край сиденья. Макс покосился на него и ухмыльнулся: — Ничего. Держитесь. Бэнтли рванул с места так, что у ангела перехватило дыхание. Они вылетели с портовой площади, пронеслись мимо причалов, свернули на набережную. В лицо ударил морской ветер, смешанный с запахом бензина и разогретой резины. Макс вёл с сосредоточенной, почти хищной точностью. Шарль сначала сидел, вцепившись в сиденье и слегка побледнев. Но постепенно — по мере того как они проносились по извилистым улочкам Монако, мимо белых вилл, пальм и сияющей синей бухты, — его лицо разгладилось. Он поймал себя на том, что смотрит не на дорогу, а на Макса. На его руки, лежащие на руле, — уверенные, точные, почти нежные. На его профиль, освещённый солнцем, — жёсткий, с выдающимися скулами, но сейчас смягчённый какой-то почти юношеской радостью. И подумал: «Как же он счастлив, я прямо таки чувствую вокруг любовь!». Эта мысль была странной и неуместной. Демоны не должны быть счастливы — им полагается страдать, плести козни и творить мелкие пакости. Но вот перед ним сидел тот самый демон, с которым они играли в шахматы в Александрии, спорили о конических сечениях, пережидали Смирнский пожар, и улыбался. — А вы знаете, — крикнул Шарль, перекрывая рёв мотора, — это действительно... впечатляет! — Я же говорил! — крикнул в ответ Макс, не поворачивая головы. — Я всегда прав! — Это неправда! — Но звучу то я убедительно, раз вы ко мне сели! Они вырвались из города и понеслись по дороге, огибавшей скалистый берег. Слева блестело море, справа громоздились горы, покрытые выцветшей зеленью средиземноморских сосен. Дорога была пуста — в этот час никто не выезжал из Монако в сторону Франции. Бэнтли летел, как и было ему предназначено, — быстро, ровно, будто не касаясь земли. Где-то через четверть часа Макс сбросил скорость и свернул на грунтовую дорогу, ведущую к морю. Под колёсами захрустел гравий. Он остановил машину на вершине небольшого холма, с которого открывался вид на всю бухту. Они вышли. Макс захлопнул дверцу и обойдя машину прислонился к ней. Шарль пристроился рядом, прислонившись спиной к тёплому металлу дверцы. Заглушённый двигатель потрескивал, остывая. Ветер с моря приносил запах соли и водорослей. Чайки — вечные чайки, неизменные на протяжении тысячелетий — кричали в небе над их головами. Они оба смотрели вперёд — на бухту, на белые яхты, уснувшие у причалов, на далёкую линию горизонта, где море встречалось с небом, и нельзя было сказать, где заканчивается одно и начинается другое. — Мне иногда кажется, что мы просидели так уже тысячу раз, — негромко произнёс Шарль, обращаясь не столько к Максу, сколько к горизонту. — На какой-нибудь стене, или на ступенях, или на ящике из-под фруктов в порту. И каждый раз — море. Или небо. Или что-то, на что можно смотреть, не разговаривая. Макс не ответил, но и не отшутился, что само по себе было ответом. Он смотрел куда-то вбок, на каменистый пляж внизу, на полосу прибоя, белую и тонкую, словно прочерченную мелом. — Я помню Вену, — сказал Шарль после долгой паузы. — Декабрь девяносто первого года. Вы стояли у собора Святого Стефана, когда выносили гроб. Шёл мокрый снег пополам с дождём — помните, какая была зима? Сырая, промозглая. Я видел вас из-под арки напротив. Вы стояли без шляпы, снег таял у вас на волосах, и смотрели на процессию. Сальери там был, и ван Свитен, и маленький Зюсмайр. А ещё, кажется, пара кларнетистов и шарманщик. Народу почти не собралось. Макс медленно повернул голову. — Я не знал, что вы там были, — сказал он. — Я и не говорил. Тогда это не казалось важным. К тому же вы были не один: рядом с вами стоял какой-то мальчишка, курносый, в дырявых башмаках. Вы сунули ему в руку талер и что-то тихо сказали. Он побежал. — Купил свечу, — ответил Макс бесцветным голосом. — Вообще-то я собирался купить венок, но на венок не хватило. — У демон не хватило денег на венок? — У демона как раз хватило. А у скрипача, за чей счёт я тогда ужинал в трактире — нет. Пришлось соблюдать приличия. Шарль помолчал, глядя на море. Потом заговорил снова. — А теперь кажется важным. Потому что теперь я понимаю, что мы всё это время молчали об одном и том же. О том, что никто больше не помнит — ни Моцарта, каким он был при жизни, ни Смирну, ни ту булочную в Париже перед революцией. Помним только мы. И рано или поздно это приходится произносить вслух, иначе сойдёшь с ума. Макс выдохнул — длинно, сквозь зубы. — Я не сойду, — сказал он. — Мне вообще-то не свойственно. Демоны не сходят с ума, это привилегия людей и, кажется, некоторых ангелов, вроде вас. Но... — он осёкся и вдруг бросил, почти нехотя: — Но наверное, вы правы. Иногда я ловлю себя на том, что хочу кому-нибудь рассказать, как пахло в римских пекарнях на рассвете — мукой, дрожжами и чуть-чуть оливковым маслом, которое добавляли в хлеб бедняки. И понимаю, что рассказать некому. Потому что пекарни той нет уже полторы тысячи лет, а люди, которые в ней ели, уже давно померли. Они снова замолчали. Снизу, из города, доносился приглушённый расстоянием гул сотканный из множества звуков: далёкий звон колоколов с колокольни Святого Николая, низкий гудок парохода, покидающего порт, дробный перестук лошадиных копыт по брусчатке набережной, приглушённые голоса грузчиков, перекликающихся по-итальянски и по-французски, и поверх всего этого — металлический лязг трамвая, сворачивающего на рю де Франс. Где-то рядом, на склоне холма, цикада начала свою сухую, монотонную песню и тут же оборвала, будто передумав. Море вздыхало размеренно, с лёгким шипением набегая на гальку. От машины пахло горячим маслом, кожей сидений и апельсинами, который ветер приносил из садов, — тонкий, сладковатый аромат, совсем непохожий на запах римских пекарен, но почему-то вызывающий ту же самую, древнюю, невыговоренную тоску. — Спасибо, что показали это, — Шарль кивнул на Бэнтли. — Машину. Дорогу. Я, наверное, никогда бы сам не... — Вы уже говорили. — Ага... И в следующий раз, если вам понадобится компания для чего-нибудь ещё, — ангел помолчал, словно взвешивая слова, — я бы с удовольствием к вам присоединился Макс искоса глянул на него. Уголок его губ дёрнулся. — Следующий раз может быть связан с чем-нибудь куда менее благопристойным, чем автомобильная прогулка. — Я знаю. Но напомните, сколько раз за последние две тысячи лет я соглашался на ваши авантюры? — Если считать Помпеи, Рим, Константинополь, Париж и тот случай с пекарней в Лионе, то... — Вот именно. Так что прекратите притворяться, что вас это удивляет. Макс открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. А затем улыбнулся. — Хорошо, ангел.