Can't Help Falling in Love

Сильверстоун встретил его запахом разогретого масла, бензина Шелл и свежескошенного сена. Сено лежало повсюду — вдоль стартовой прямой, в поворотах, на обочине, — огромные плотные тюки, призванные символизировать, что организаторы якобы подумали о безопасности. Макс, разглядывая один из них на входе в паддок, скептически хмыкнул. За последние полвека он повидал достаточно гоночных трасс, чтобы знать: солома при столкновении на сотне миль в час защищает примерно так же, как молитва перед ужином. Впрочем, он прибыл сюда не за тем, чтобы критиковать организацию. Сегодня, на бывшем военном аэродроме, ещё хранившем на бетонных плитах маркировку взлётных полос, должен был стартовать самый первый гран-при Формулы 1. И Макс, разумеется, не мог пропустить такое событие. Официально — потому, что Адская канцелярия поручила ему «общее содействие духу безрассудства и тщеславия» среди участников и зрителей. Неофициально — потому что Альфа Ромео 158-й модели, известная среди посвящённых как Альфетта, была, пожалуй, самой прекрасной гоночной машиной из всех, что он видел за последние лет тридцать. И Фанхио, мрачноватый аргентинец с руками пианиста, сидел в кокпите именно такой, каким он себе его представлял. И он собирался посмотреть на него вблизи. Макс был одет по моде — точнее, почти по моде. Тёмно-серый однобортный пиджак из лёгкой шерсти, рубашка графитового цвета с расстёгнутым воротом, брюки со стрелками, которые уже начали терять форму. Светлые волосы, густые и пушистые, были зачёсаны назад, открывая лицо с выдающимися скулами и вечное, чуть насмешливое выражение голубых глаз. Он сошёл бы за брокера с Лондонской биржи, решившего развеяться на выходные, если бы не исходившее от него беспокойное, почти осязаемое ощущение — словно воздух вокруг него был чуть теплее, чуть плотнее. Трибуны гудели. Сто двадцать тысяч зрителей — цифра, которую Макс выудил из программки — битком заполнили деревянные скамьи, расстелили пледы на траве, облепили ограждения. Он пробрался сквозь толпу к краю стартовой решётки, где механики в комбинезонах копошились вокруг машин, и встал так, чтобы видеть и трассу, и королевскую ложу. В ложе, разумеется, уже сидели: Король Георг Шестой — чуть сутуловатый, с усталым лицом, рядом королева Елизавета в платье лавандового оттенка, с неизменной брошью, и принцесса Маргарет, совсем ещё юная, в солнечных очках и с выражением лёгкого недоумения на лице, будто её привезли сюда против воли, но она решила извлечь из этого события максимум удовольствия. Макс смотрелся в их лица и пошёл дальше вдоль ограждения. Ему нужно было найти одно конкретное лицо. Он нашёл его у машины под номером четыре — Мазерати 4CLT, тёмно-красной, с открытыми колёсами и длинным носом, похожим на клюв хищной птицы. Рядом с машиной стоял молодой человек в белой рубашке, закатанной до локтей, и что-то втолковывал механику по-французски — слишком быстро, слишком горячо для обычного зрителя. Тёмные, слегка взъерошенные волосы, высокие скулы, прямой нос, ресницы, которые даже на расстоянии двадцати шагов казались ужасно длинными. Шарль. Макс подошёл бесшумно и остановился прямо за его спиной. — Я думал, ангелам положено носить нимб, а не болтаться по паддоку. Шарль обернулся. Ни тени удивления на лице — только лёгкая, едва заметная улыбка. — А я думал, демонам положено находиться в Бирмингеме и развращать тамошних фабрикантов, — парировал ангел. — Или куда вас туда послали в последней депеше? — Меня послали сюда, — отозвался Макс почти весело. — Сказали: спорт, скорость, тщеславие — идеальная питательная среда. Я должен, цитирую, «внушать участникам чувство ложной неуязвимости и поощрять опасные обгоны». А вы? Шарль чуть сдвинул брови, что у него всегда означало попытку соблюсти дипломатический нейтралитет. — Мне поручено... — он замялся. — Противоположное. Следить, чтобы всё прошло без излишнего... кровопролития. — Кровопролития? — Макс оглядел трассу и тюки сена. — Тут безопасность обеспечивается соломой. У вас там серьёзно думают, что один ангел сможет предотвратить катастрофу? — Я думаю, что могу хотя бы попытаться, — отозвался Шарль с достоинством. — В канцелярии считают, что моё присутствие создаст «благоприятную атмосферу». — А я считаю, что благоприятная атмосфера — это когда мотор не взрывается на втором круге, — хмыкнул Макс. — Вон, кстати, посмотрите на того парня. — Он кивнул в сторону пилота в тёмно-синем комбинезоне, который нервно прохаживался вдоль стартовой решётки. — Барон Туло де Граффенрид. Швейцарский аристократ, у него даже родовой замок есть в наличии. И при этом мотор его Мазерати дымит так, что я чую запах горелого масла за полмили. Спрашивается: зачем ему это? — Вы хотите сказать, это вы его искусили? — насторожился Шарль. — Нет, я хочу сказать, что он сам себя искусил. Это, знаете ли, самое эффективное искушение — когда человек даже не подозревает, что его кто-то искушает. Он просто хочет славы. Или острых ощущений. Или чтобы его имя запомнили. А мне остаётся только стоять рядом и вежливо не мешать делать дело. Шарль хотел возразить, но его отвлекли. Мимо прошли два гонщика Альфа-Ромео, и один из них — коренастый, с тяжёлым взглядом и руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы сжимать руль, — кивнул ангелу и улыбнулся уголком рта. Шарль ответил сдержанным кивком, и пилот проследовал дальше. — Минуточку, — Макс развернулся к нему, прищурившись. — Вы знакомы с Фанхио? — Шапочно. Мы встречались в Буэнос-Айресе два года назад. Я там был по делам канцелярии: один молодой человек, — Шарль едва заметно выделил слово «человек», — подавал большие надежды в литературе, но увлёкся оккультизмом, и меня попросили вмешаться. — Литература? — Макс поднял бровь. — Не Хорхе Луис Борхес, случайно? — Он самый, — на лице Шарля отразилась лёгкая неловкость — та самая, знакомая, возникавшая всякий раз, когда ангел случайно признавался, что его работа иногда пересекалась с деятельностью великих. — Я пытался отвлечь его от спиритических сеансов. Посоветовал вместо этого изучать нечто иное. Кажется, получилось. — Получилось? — переспросил Макс с деланым изумлением. — Вы в курсе, что он после этого написал целый сборник рассказов, от которых у добропорядочных католиков начинается нервный тик? «Вавилонская библиотека», «Сад расходящихся тропок»... Я, кстати, был в этой библиотеке. Не в том смысле, что читал, а в том, что... — он осёкся. — Неважно. Суть в том, что вы, ангел, вдохновили человека на литературу, которую Церковь до сих пор не знает, куда определить. — Я не вдохновлял, — запротестовал Шарль. — Я просто предложил альтернативу. А то, что он сделал из неё такие выводы, — это его собственная заслуга. — Ага. «Заслуга». А я, между прочим, тогда же нашептал одному издателю в Милане, чтобы он рискнул выпустить сборник сюрреалистической поэзии. И знаете, что из этого вышло? — Макс сделал паузу. — Ничего. Издатель прогорел, поэта забыли. А ваш Борхес — живёт и процветает. Вот и думайте, у кого из нас талант к долгосрочным проектам. Шарль спрятал улыбку в уголках губ. — Вы просто завидуете, что ваши искушения иногда оборачиваются добром. — Иногда? Да каждый второй мой проект в итоге превращается в благотворительность! Я вам рассказывал про Данте? — Про Данте? — Шарль удивлённо моргнул. — Вы утверждаете, что имели отношение к «Божественной комедии»? — Я утверждаю, — веско произнёс Макс, — что в девяносто девятом году, когда Алигьери изгнали из Флоренции и он сидел в Равенне без гроша, я подсунул ему идею описать путешествие по Аду. Я думал, он напишет что-нибудь страшное, с котлами и грешниками, и добрые католики начнут бояться Преисподней ещё сильнее. А он что сделал? Он написал поэму, которую через двести лет начали цитировать священники на проповедях. И теперь каждый семинарист в Риме знает, как устроен Ад. Это провал, ангел. Это такой провал, что мне до сих пор стыдно. — Мне казалось, Данте просто сам всё придумал, — заметил Шарль, стараясь сохранять серьёзность. — Конечно, придумал, но идею-то ему кто подкинул? — Макс драматически закатил глаза. — А Боккаччо? Я потратил два года, чтобы создать самому талантливому новеллисту Флоренции репутацию распутника, а он взял и написал «Декамерон» — книгу, которая пережила чуму, Ренессанс и десяток папских запретов. А теперь её изучают в университетах. — Ну, «Декамерон» действительно довольно... — Шарль подбирал слово, — фриволен для своего времени. — Фриволен! — фыркнул Макс. — Он не просто фриволен, он откровенно насмехается над духовенством, и это я, демон, должен был бы радоваться. Но проблема в том, что, когда я запускаю искушение, я рассчитываю на предсказуемый результат: грех, стыд, покаяние, опять грех. А когда человек, которого я искушал, пишет гениальную книгу, он становится классиком, и его читают через шестьсот лет — это уже не искушение, это продюсирование. — Может, вам сменить специализацию? — невинно предложил Шарль. Макс посмотрел на него прищуренными глазами. — Я вам сейчас устрою «смену специализации». Идите лучше к своему Борхесу. Но ангел уже смеялся, и Макс не оставалось ничего, кроме как кривовато улыбнуться в ответ. Где-то над автодромом прозвучал длинный гудок. До старта оставалось пятнадцать минут. Толпа заволновалась, зашумела громче. Кто-то затянул «Боже, храни Короля», но быстро смолк, сбившись в середине куплета. Механики суетились, проверяли шины и свечи. Солнце висело высоко, заливая трассу и трибуны ровным, почти неестественно ярким светом. Макс и Шарль отошли от стартовой решётки и встали у деревянного ограждения, отделявшего паддок от зрительской зоны. Отсюда было видно и главную прямую, и королевскую ложу, и расплывчатое пятно горизонта, где взлётная полоса бывшего аэродрома упиралась в зелёные холмы Нортгемптоншира. Гул моторов усиливался. Двигатели прогревались, выплёвывая в воздух облачка сизого дыма. Запах бензина стал гуще, и в нём теперь отчётливо проступала нота касторового масла — гоночные моторы этих лет работали на безумных смесях, которые могли бы разъесть асфальт. Макс втянул носом воздух и почти блаженно прикрыл глаза. — Черт возьми, — сказал он, — пахнет потрясающе! Шарль не ответил — он следил за стартовой решёткой. Машины выстроились в боевом порядке, четыре Альфа-Ромео заняли первые ряды, за ними Мазерати, Тальбо, Альта и одинокие частники на старых ЭРА. Солнце вспыхивало на медных деталях радиаторов и отражалось в стёклах приборных панелей. Один из механиков перекрестился — ангел машинально отследил жест. — Сейчас начнётся, — произнёс он тихо. — Они все боятся, и никто в этом не признается. — Это люди, — отозвался Макс — Они всегда боятся. И всегда делают вид, что нет. Поэтому они и садятся в эти жестянки. Взревели моторы. Двадцать одна машина ожила одновременно, и звук этот был похож на удар — низкий, утробный, пронизывающий до костей. Толпа на трибунах закричала. Кто-то махал флагом, кто-то вскочил на скамейку. Король Георг в ложе поднял ладонь, приветствуя пилотов. Принцесса Маргарет, наконец перестала скучать и уставилась на трассу с искренним любопытством. Гонщики один за другим вдавили педали газа — и стартовая решётка превратилась в размытое цветное пятно, исчезающее в направлении первого поворота, носившего имя Вудкот. Макс и Шарль остались у ограждения. Демон облокотился на деревянный барьер, ангел стоял рядом, выпрямившись и сложив руки за спиной. Ветер от пронёсшихся машин трепал его тёмные волосы. Где-то вдали, за поворотом Вудкот, взревел мотор, и толпа на трибунах затаила дыхание, а потом выдохнула — одновременно, тысячами глоток разом. Кажется, кто-то из гонщиков совершил опасный обгон, но машины были уже слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Только пыль, поднятая колёсами, висела в воздухе, подсвеченная солнцем, золотистая и медленная. Первый круг подходил к концу, и лидирующая Альфа-Ромео — Фарина или Фанхио, отсюда было не разобрать — уже вылетала на стартовую прямую. Двигатель выл на пределе оборотов, и звук этот, отражаясь от трибун, приобретал почти физическую плотность. Толпа взревела. Королева в ложе вежливо приложила ладонь к груди, принцесса Маргарет вытянула шею. Макс проводил машину взглядом и вдруг повернулся к Шарлю: — Кстати, о литературе. Вы когда-нибудь задумывались, кого из писателей пускают в Рай? Шарль оторвался от созерцания трассы: — Что, простите? — Ну, мы только что обсуждали Данте и Боккаччо. Данте, положим, попал. Я проверял. Хотя, между нами, его Ад доставил нам массу хлопот: после выхода книги к нам повалили такие толпы любопытствующих, что пришлось ставить дополнительный кордон на входе. Но Боккаччо — вот скажите мне, Боккаччо попал? — Я не уполномочен обсуждать... — Да бросьте, — Макс отмахнулся. — Я же не спрашиваю у вас точные списки. Просто интересно. Вы наверняка знаете критерии. Есть же какие-то... как это у вас называется... руководящие принципы? Шарль вздохнул. Спорить с Максом, когда тот входил в раж, было делом заведомо проигрышным. — Критерии, — сказал он сдержанно, — довольно сложны. Учитывается не только содержание произведений, но и намерение автора, и влияние на души читателей, и... — То есть Данте прошёл по категории «намерение было благим, хотя описание Ада местами получилось слишком увлекательным», — перебил Макс. — Я правильно понимаю? — Примерно. — А Байрон? Лицо Шарля приобрело выражение, которое Макс про себя называл «ангельская дипломатия в действии». — Лорд Байрон, — произнёс ангел осторожно, — случай спорный. — Спорный! — Макс всплеснул руками. — Человек, который написал «Манфреда», «Каина» и ещё дюжину поэм, где главный герой — бунтарь, спорящий с Небесами, — и у вас он «спорный». Да я лично считаю, что он работал на нас, сам того не зная. Ему бы у нас в Аду отдельный кабинет выделили. — Именно поэтому его случай и спорный, — терпеливо пояснил Шарль. — Потому что он не знал. Если бы он сознательно служил... ну, вашим, — он сделал неопределённый жест, — тогда вопроса бы не было. А так — он просто писал то, что чувствовал. — А Шекспир? — не унимался Макс. Шарль позволил себе лёгкую улыбку — ту самую, которая появлялась у него всякий раз, когда он собирался сказать что-то, что заведомо обезоружит собеседника. — Шекспир, — произнёс он, — прошёл без вопросов. — Без вопросов? — Макс недоверчиво прищурился. — Человек, который написал «Макбета» с ведьмами, «Гамлета» с призраком и «Тита Андроника» с каннибализмом, — и у вас к нему ни одного вопроса? — Ну, знаете, — Шарль чуть наклонил голову к плечу, — мы с вами прекрасно помним, как оно было на самом деле. Или вы забыли тот вечер в «Глобусе»? Макс замер. Потом медленно расплылся в улыбке. — Вы про премьеру «Гамлета»? — Про неё самую. Был январь, в театре стоял жуткий холод, вы кутались в плащ, который был вам велик размера на два. И когда призрак вышел на сцену, вы посмотрели на меня поверх толпы и одними губами сказали: «Неправдоподобно». — Я сказал «неправдоподобно»?! — возмутился Макс. — Я сказал «технически слабо». Призраки так не ходят. У них поступь легче. Я, в конце концов, видел на земле достаточно всякого-разного, чтобы судить. — Да-да, — Шарль улыбнулся, — а после спектакля вы караулили Шекспира у служебного выхода и битых полчаса втолковывали ему, как правильно писать монологи для «Макбета», который он тогда ещё только обдумывал. — И не зря! — Макс поднял указательный палец. — Потому что после моего инструктажа он написал сцену с тремя ведьмами именно так, как нужно. И не благодарите. Между прочим, вы, ангел, тоже руку приложили. Кто, по-вашему, вдохновил его на монолог Порции о милосердии? Я видел, как вы с ним беседовали в Саутуорке за неделю до премьеры «Венецианского купца». Стояли под дождём, размахивали руками и цитировали Писание. — Я просто напомнил, что правосудие без милости — это не правосудие! А он уже сделал из этого свои выводы. — «Свои выводы», — передразнил Макс. — А Марло? Кристофер Марло? — сказал Макс, возвращаясь в прежний тон. Ангел помолчал. — Марло, — сказал он наконец, — это отдельная история. — Я так и знал! — Макс торжествующе хлопнул ладонью по ограждению. — Я знал, что Марло у нас. Он был наш с самого начала. Эти его монологи, эта одержимость запретным знанием... Я, кстати, однажды сидел с ним в таверне в Дептфорде. За пару недель до его смерти. Шарль посмотрел на него с укоризной. — Вы были там? А в день, когда его убили? — Я был там накануне, — поправил Макс. — И я не имею отношения к его смерти, если вы на это намекаете. Я вообще считал, что он ещё лет двадцать мог бы писать и писать. Но, — он развёл руками, — дуэль, нож в глаз, все дела. — И вы не вмешались? — А вы? — парировал Макс. Шарль отвёл взгляд. — Я был в Лондоне в тот день, — признался он нехотя. — Но меня вызвали в Саутуорк — там одна актриса молилась о том, чтобы её взяли в труппу, а женщинам тогда запрещали играть на сцене, и я пытался... — Пытались устроить равенство в елизаветинском театре, пока вашему коллеге по литературному цеху вонзали нож в глаз, — подытожил Макс. — Это очень по-ангельски. Распыляться на второстепенное и упускать главное. — Это не второстепенное! — возмутился Шарль. — Та актриса потом стала первой женщиной, которая играла Джульетту в закрытом показе. Между прочим, это был важный прецедент. — Важный прецедент, — хмыкнул Макс. — А Марло тем временем истёк кровью на полу таверны. Но ничего, он у нас хорошо устроился. Пишет теперь пьесы для местного театра. У нас, знаете ли, тоже есть культурная программа. Шарль промолчал, но в его молчании читалось лёгкое осуждение, смешанное с любопытством, — то самое выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда Макс рассказывал об устройстве Ада. Машины тем временем ушли на новый круг. Рёв моторов то нарастал, то стихал, когда пилоты скрывались за поворотами. Солнце начало клониться к западу, и длинные тени от трибун поползли по трассе. В королевской ложе подали чай. Принцесса Маргарет, судя по её жестикуляции, оживлённо обсуждала с прислугой кого-то из гонщиков. Макс проследил за её взглядом и усмехнулся: — Кстати, о гонщиках. Вы кого считаете перспективным? — В каком смысле? — уточнил Шарль. — В прямом. Мы с вами тут не просто так стоим, верно? У каждого из нас свой интерес. Вам, — он ткнул пальцем в ангела, — нужно, чтобы всё прошло без смертей. Мне, — он ткнул пальцем в себя, — нужно, чтобы гонщики ехали чуть быстрее, чем следует, и обгоняли чуть опаснее, чем разрешено. Но мы оба знаем, что на трассе есть те, кто нам интересен. Я, например, слежу за Фариной. — Джузеппе Фарина? — Шарль заинтересованно обернулся к трассе. — Почему именно он? — Потому что он имеет холодный разум, — ответил Макс. — Ни одного лишнего движения. Никакой паники. Он не просто быстрый — он расчётливый. Такие люди либо становятся чемпионами, либо... — он не договорил. — Либо? — переспросил Шарль. — Либо я ими особенно интересуюсь. Потому что расчётливость — это первый шаг к гордыне. А гордыня, — Макс усмехнулся, — сами понимаете. — Понимаю, — сухо ответил Шарль. — Но я бы не списал Фанхио со счетов. — Фанхио, — Макс прищурился и посмотрел туда, где над стартовой решёткой ещё висело облако пыли. — Фанхио — другое дело. Фанхио — интуитивный. Он чувствует машину. Я видел, как он проходит повороты: он не думает, он доверяет. А это... — Макс замялся, подбирая слово. — Это уже не гордыня. Это уже искусство. — Вы говорите о нём почти с восхищением, — заметил Шарль. — Я говорю о нём с профессиональным интересом, — отрезал Макс. — И вообще, не сбивайте меня. Я хотел сказать, что Фанхио из тех, кого трудно искушать. Ему не нужна слава в том смысле, в каком она нужна Фарине. Ему не нужно, чтобы его имя запомнили. Ему просто нравится ехать быстро. И это, чёрт возьми, не грех, хотя моё начальство очень хотело бы, чтобы это было грехом! — А я бы хотел, чтобы выжил Фанхио, — вдруг сказал Шарль, и это прозвучало так неожиданно, что Макс обернулся. — Почему именно он? Ангел помолчал, глядя на трассу. — Мы встречались два года назад. Я вам уже говорил. Но я не всё рассказал. — Он помедлил. — Понимаете, в то время я был в Буэнос-Айресе не только из-за Борхеса. Канцелярия поручила мне присмотреть за несколькими людьми, которые... — он замялся. — В общем, это был список перспективных душ. Тех, кто может оказать большое влияние на окружающих. Фанхио был в этом списке. — Фанхио? — Макс поднял бровь. —В списке перспективных душ? — Он же не просто гонщик, — возразил Шарль. — Он из очень бедной семьи. Начинал механиком в мастерской. Работал с детства. И при этом никогда не жаловался, никому не завидовал, просто делал свою работу и постепенно поднимался. Понимаете? Он не рвался к славе. Слава сама его нашла. И когда я с ним встретился — мы говорили о чём-то совершенно незначительном, кажется, и я почувствовал... — Шарль запнулся. — И что? — спросил Макс тише, чем обычно. — Что ему не нужно моё вмешательство. Вообще никакого. Он идёт по своему пути и не нуждается ни в ангельской помощи, ни в демонических искушениях. Он просто... цельный. Макс переварил услышанное. Где-то вдалеке взревел мотор — гонщики уходили на следующий круг. Пыль висела в воздухе, подсвеченная солнцем. — Цельный, — повторил он задумчиво. — Это редкое качество. Я таких за всю свою практику встречал, может, всего с несколько сотен раз... — Поэтому я хочу, чтобы он выжил, — закончил Шарль. — Потому что такие люди... они делают мир лучше просто тем, что существуют. И если я могу хотя бы чуть-чуть этому поспособствовать — почему бы нет? — А я хочу, чтобы выжил Фарина, — сказал Макс после паузы. — Но по другой причине. — По какой же? — Потому что он сложный. Он амбициозный, гордый, временами жестокий. Но он не злой. И с такими интереснее всего работать. Шарль посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Меня беспокоит, во что они одеты, — произнёс он, и в его голосе прорезалась та особая, чуть нервная интонация, которая появлялась всякий раз, когда ангел сталкивался с человеческим пренебрежением к собственной безопасности. — Кожаный шлем, очки и рубашка. Ни каркаса безопасности, ни ремней нормальных. Они же сидят в обычной одежде. В хлопке, Макс! Хлопок вспыхивает за секунду. Макс пожал плечами. — Пока никто массово не горит. Пара аварий — и люди поумнеют. Так всегда бывает. — То есть вы предлагаете ждать, пока кто-нибудь погибнет, чтобы начать думать о безопасности? — Я предлагаю не вмешиваться в естественный ход вещей, — отозвался Макс, опираясь локтями на ограждение. — Люди так устроены. Они не изобретают ремни, пока кто-нибудь не вылетит из кокпита. Они не придумывают какие-то конструкции для безопасности, пока кому-нибудь не снесёт голову. Это эволюция. Кровавая, медленная, зато настоящая. А если я или вы начнём нашёптывать им идеи раньше времени — это, знаете ли, нарушит естественный отбор. — Естественный отбор, — повторил Шарль с лёгким отвращением. — Вы хоть понимаете, как это звучит? — Понимаю, — Макс усмехнулся. — Именно поэтому моё начальство в восторге от моих отчётов, а ваше, подозреваю, периодически хватается за голову при виде ваших инициатив. Кстати, об инициативах, — он развернулся к Шарлю и прищурился. — Я вот смотрю на вас и думаю: с чего вдруг такие переживания? Ну, гонщики. Ну, двадцать человек. Ну, богатые авантюристы, которым не сидится на месте. Вы, ангел, тысячи лет видели войны, эпидемии, крестовые походы, костры инквизиции — и никогда не пытались внедрить человечеству какие-то техники для безопасности. А тут вдруг такая изобретательность и переживания. Что-то изменилось? Шарль молчал, глядя на трассу. Там, вдалеке, две машины — красная Альфетта и тёмно-зелёный Тальбо бок о бок входили в поворот, разделённые расстоянием в несколько дюймов. Солнце блестело на спицах колёс. — Дело не в двадцати гонщиках, — сказал он наконец. — Дело в том, что будет после них. — В каком смысле? — Посмотрите вокруг, — Шарль обвёл рукой трибуны. — Сто двадцать тысяч зрителей. Королевская семья. Газеты, которые завтра напишут об этом на первых полосах. Этот вид спорта не умрёт сегодня. Он будет расти. Через десять лет здесь будут другие гонщики, через двадцать — их дети, через пятьдесят — их внуки. И все они будут смотреть на тех, кто ехал первым, — на Фанхио, на Фарину, на Аскари — и думать: «Если они могли так, значит, и я смогу». А если никто сейчас не заложит в саму идею гонок мысль о том, что жизнь гонщика — это ценность, которую нужно защищать, тогда... — Тогда через пятьдесят лет они будут гонять на таких же жестянках, только быстрее, — закончил Макс. — И разбиваться будут быстрее. И вы хотите это предотвратить! — Я хочу, чтобы у них был шанс, — тихо ответил Шарль. — Не просто доехать до финиша, а выжить. Чтобы гонки стали не смертельной лотерей, а... — он замялся. — Чем-то вроде музыки. Чтобы это вдохновляло, но в самом лучшем смысле этого слова! Макс смотрел на него, чуть склонив голову набок. — Вы же понимаете, — сказал он негромко, — что если вы начнёте благословлять гонщиков на безопасность, а не на победу, ваше начальство решит, что вы перепутали компетенции? — Я не собираюсь их благословлять, — возразил Шарль. — Я просто хочу, чтобы они думали. Чтобы кто-то из инженеров проснулся завтра утром и подумал: «А что, если сделать кокпит закрытым?» Чтобы кто-то из механиков прищурился на мотор и сказал: «Надо бы поставить защиту на случай пожара». Я не могу им приказать, я не могу вмешаться напрямую. Но я могу создать... атмосферу. — Атмосферу, — повторил Макс с лёгкой усмешкой. — Это теперь так называется точечная ангельская интервенция в отдельно взятой области автоспорта? — Называйте это как хотите! — Я назову это «Ангел опять пытается спасти мир, продолжив двадцатью сумасшедшими, которые гоняют по бывшему аэродрому». Шарль чуть улыбнулся. — Вы невыносимы. — Спасибо, — Макс поклонился, насколько позволяло ограждение. — Я работал над этим тысячелетиями! Гул моторов стал громче — машины возвращались на стартовую прямую после очередного круга. Королева Елизавета в ложе поднесла бинокль к глазам. Георг что-то тихо сказал ей, и она кивнула. Принцесса Маргарет вытянулась вперёд, опершись локтями о перила, и вид у неё был такой, будто она внезапно забыла обо всех правилах этикета, вместе взятых. — Королевская семья, — произнёс Макс, проследив за взглядом Шарля. — Вы когда-нибудь имели с ними дело? — С Виндзорами? — Шарль покачал головой. — Не напрямую. Канцелярия обычно посылает к ним более опытных... специалистов. Но с Ганноверской династией я однажды столкнулся. Георг Третий, кажется. Или Четвёртый. У них там была путаница с наследованием, и меня попросили... — Постойте, — Макс поднял ладонь. — Вы имели отношение к Георгу Третьему? Тому самому, который разговаривал с деревьями? — Я не имел отношения к его болезни! — поспешно сказал Шарль. — Я просто присматривал за одним из его секретарей. Очень способный был человек, но склонный к меланхолии. И да, я видел короля в саду. Несколько раз. Он... он действительно разговаривал с дубом. Принцесса Маргарет в ложе вдруг звонко рассмеялась чему-то, и оба — и ангел, и демон — непроизвольно обернулись на звук. — А вот с ней, — сказал Макс, прищурившись, — с юной принцессой, будет много хлопот. Я чую это. — Вы ей уже что-нибудь нашептали? — насторожился Шарль. — Пока нет. Но, — он помолчал, разглядывая королевскую ложу, — она из тех, кто сам найдёт себе приключения. Без всякой демонической помощи. Это редкое качество, между прочим. Им не каждый аристократ обладает! — Это не смешно. — А я и не смеюсь... Где-то вдалеке взревел мотор — кто-то из гонщиков слишком резко вошёл в поворот, и по трассе пронеслась волна напряжения. Толпа охнула. Но обошлось — машина выровнялась и пошла дальше. Солнце клонилось к закату. Тени от трибун теперь покрывали почти всю стартовую прямую. Гонка близилась к завершению — это чувствовалось по тому, как нарастало напряжение в воздухе, как участились переглядывания между механиками, как засуетились люди у судейской вышки. — Мне пора, — сказал вдруг Шарль, отрываясь от ограждения. Макс не ответил. Он смотрел на трассу, где лидирующая Альфетта — теперь уже отчётливо видная, с номером Фарины или Фанхио, всё ещё было не разобрать — уходила на последние круги. — Вы останетесь до финиша? — спросил Шарль, поправляя воротник. — Да. Хочу увидеть, кто выиграет. — Вы же сказали, что вам всё равно. — Я солгал, — Макс пожал плечами. — Мне не всё равно. Просто я не хочу, чтобы вы знали, что мне не всё равно. Шарль улыбнулся. — Тогда... — он помедлил, словно подбирая слова, но не стал заканчивать фразу. — Тогда — что? — Тогда ничего. — Ангел развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь от ограждения, сквозь толпу, вдоль стартовой решётки. Макс проводил его взглядом. Потом снова отвернулся к трассе, где машины одна за другой вылетали на стартовую прямую, и прищурился от солнца, бьющего в глаза сквозь пыль и дым, и ничего не сказал. Шарль тем временем уже миновал паддок. Он прошёл мимо механиков, которые, не замечая его, спорили о чём-то на смеси итальянского с английским. Прошёл мимо будки хронометристов, где щёлкали секундомеры. Прошёл мимо ряда машин, ожидающих своей очереди на следующий заезд, — и на мгновение задержал взгляд на одной из них, словно мысленно желая ей удачи. Или безопасности. Или того, и другого вместе. У выхода с автодрома он на секунду обернулся. Но Макса уже не было видно — только толпа, только флаги, только облако пыли над стартовой прямой.