Can't Help Falling in Love

Шарль стоял у входа в Большой зал Московской консерватории и смотрел на афишу: «Первый Международный конкурс имени П. И. Чайковского». Его имя значилось в списке участников — не как ангела, разумеется, а как молодого пианиста из Люксембурга, чьи документы канцелярия оформила с своей обычной дотошностью. Он поправил шарф, хотя в этом жесте не было необходимости. Апрель в Москве выдался промозглым, ветер с набережной пробирал до костей даже бессмертных, но Шарля это скорее забавляло. Ему нравилось чувствовать холод по-настоящему. Его увлечение музыкой началось давно — строго говоря, с того самого дня, когда некто Иувал, потомок Каина, впервые натянул струну на кусок дерева, и Шарль, проходивший мимо, замер на месте. С тех пор он не пропускал ни одной значительной премьеры. Монтеверди в Мантуе, Бах в Лейпциге, Моцарт в Вене — Шарль был там, сидел в задних рядах, слушал. А теперь, в 1958 году, он стоял в Москве и собирался играть. Официально — потому что на конкурс съехались музыканты из девятнадцати стран, и канцелярия сочла, что присутствие ангела «поспособствует духу международного взаимопонимания». Неофициально — потому что Шарль обожал Рахманинова, а Третий концерт, который он выбрал для второго тура ему особенно нравился. К тому же среди членов жюри был Дмитрий Шостакович, и Шарль, который помнил композитора ещё молодым человеком, нервно курящим на премьере своей Первой симфонии в 1926 году, испытывал почти человеческое желание посмотреть, что из него выросло. Москва встретила его гулом. Город шумел иначе, чем Лондон или Париж: здесь было меньше автомобилей, но больше трамваев, меньше неоновых вывесок, но больше красных транспарантов. «Слава советскому народу — строителю коммунизма!» — гласил один из них, растянутый над Садовым кольцом. «Догоним и перегоним Америку!» — сообщал другой. Шарль проходил мимо них с лёгкой, едва заметной улыбкой — той самой, с которой ангелы наблюдают за человеческими попытками достичь невозможного. Конкурс начался. В огромном зале консерватории, украшенном лепниной и бархатом, день за днём звучали рояли. Пианисты сменяли скрипачей. Жюри, в котором, помимо Шостаковича, заседали Рихтер, Гилельс и Оборин. А где-то в задних рядах, среди зрителей, сидел Шарль и слушал, прикрыв глаза. Когда молодой американец Ван Клиберн заиграл Первый концерт Чайковского, зал замер, а потом взорвался овацией. Шарль улыбнулся и мысленно поставил галочку: этому человеку не требовалось ангельское благословение. Он и так всё делал правильно. Вечером третьего дня, когда конкурсная программа закончилась и участники разошлись по гостиницам, Шарль отправился гулять. Он шёл по набережной Москвы-реки, мимо Кремля, подсвеченного прожекторами, мимо только что отстроенной гостиницы Украина — одной из «семи сестёр», сталинских высоток, которые, казалось, пронзали небо. Шпиль гостиницы, увенчанный звездой, сиял в темноте, и Шарль, задрав голову, на мгновение залюбовался. — Впечатляет, правда? — раздался знакомый голос из тени. Шарль не вздрогнул. Он слишком давно знал этот голос. — Макс. Я думал, вы в Лондоне. — Был в Лондоне, — Макс вышел из тени подворотни, засунув руки в карманы тёмного пальто. Одет он был не по советской моде — слишком хорошо скроенное пальто, слишком качественная ткань. Впрочем, на иностранца он вполне тянул. — Но Адская канцелярия решила, что Первый международный конкурс — это идеальное место для посева тщеславия среди музыкантов. И потом, — он кивнул на высотку, — мне всегда было интересно, что здесь строят. — Вы говорите о Москве или конкретно об этом здании? — О Москве вообще. Я здесь не в первый раз. Шарль прищурился: — Когда же вы были здесь в последний раз? Макс помолчал, разглядывая шпиль гостиницы. Потом ответил, не оборачиваясь: — В тридцать пятом. Когда взрывали Храм Христа Спасителя. Шарль перестал улыбаться. — Вы там были? — Стоял на набережной, — Макс пожал плечами. — Смотрел. Красивое было здание, между прочим. Пять куполов. Мрамор. Золото. Я не очень жалую церкви — по понятным причинам, — но это была хорошая архитектура. А потом его взорвали. Из-за Дворца Советов. — Из-за проекта Дворца Советов, — повторил Шарль. — Но его так и не построили. — Ну да. Но идея была грандиозная. Четыреста метров в высоту, статуя Ленина на вершине — знаете, я, кажется, имел к этому некоторое отношение. Шарль уставился на него: — Что, простите? — Не то чтобы я лично проектировал, — Макс лениво повёл рукой. — Но когда в двадцать втором году Киров предложил эту идею, я был в зале. Я нашептал ему пару слов. Сказал: «Представь башню, которая коснётся неба. Самую высокую в мире. Символ нового мира». Он, конечно, додумал остальное сам. Но зерно было моё. — Вы нашептали Кирову идею Дворца Советов? — медленно переспросил Шарль. — Ну да. А что? Это же классика: башня до небес. Вавилонская башня, только в советском исполнении. Люди вечно хотят построить что-то, что достигает Бога. Мне, как демону, это чрезвычайно выгодно. — Но Дворец так и не построили. — Вот именно! — Макс драматично вздохнул. — Опять провал. Фундамент залили, каркас начали монтировать, сталь привезли из Магнитогорска — потом война, и всё пошло прахом. А после войны идея как-то заглохла. Хрущёв закрыл проект окончательно. Говорят, сталь с фундамента пошла на мосты и танки. Обидно. Столько труда. Шарль покачал головой: — Вы действительно думаете, что это смешно? — Я думаю, что это поучительно, — отозвался Макс. — Люди вечно пытаются построить рай на земле. Вавилонская башня, Храм Соломона, Дворец Советов. И каждый раз что-то идёт не так. В случае с Вавилоном — смешение языков. В случае с Дворцом — нехватка бюджета и война. Но суть одна: нельзя построить рай без Него, а Он, как мы оба знаем, не очень-то одобряет самодеятельность. — Вы говорите как богослов. — Я говорю как демон, который уже шесть тысяч лет наблюдает за тем, как люди пытаются обойтись без Него, и каждый раз наступают на одни и те же грабли. Это утомляет, если честно. Хотя и забавляет. Они двинулись вдоль набережной. Впереди, на мосту, горели фонари. По реке медленно шёл прогулочный катер. Из прибрежного ресторана доносилась музыка — кто-то играл на аккордеоне «Подмосковные вечера». Шарль молчал, обдумывая услышанное. Потом заговорил — тихо, словно размышляя вслух: — А знаете, мне здесь нравится. Не архитектура, не политика. Музыка. И Шостакович здесь, в жюри. Я помню его молодым — нервным, застенчивым. А теперь он сидит и судит других. И музыка продолжается. — Это вы сейчас о чём? — Макс покосился на него. — О том, что башни рушатся, а музыка остаётся. И это, наверное, единственное, что имеет значение. Макс хотел было ответить что-то язвительное, но осёкся. Потому что в этот момент из-за поворота, от здания консерватории, донёсся шум — крики, топот, резкий свисток милиционера. Оба обернулись. — Что там? — спросил Шарль, нахмурившись. — Не знаю. Но, кажется, вам лучше туда не ходить. Однако Шарль уже шагнул вперёд. Он всегда так делал — шёл туда, где кричали, не думая о последствиях. Макс, чертыхнувшись, пошёл следом. У служебного входа в консерваторию собралась толпа. Несколько милиционеров удерживали группу людей. В центре, прижатый к стене, стоял человек в тёмном пальто — иностранец, судя по одежде. Он кричал что-то по-английски, но его не слушали. — Это участник конкурса, — прошептал Шарль. — Кажется, пианист из Британии. Я видел его вчера на прослушивании. Что происходит? — А вы не догадываетесь? — тихо ответил Макс. — Шпиономания. В Советском Союзе сейчас каждый иностранец — потенциальный шпион. Если у него найдут что-нибудь... ну, скажем, записку с адресом, или книгу на английском, или просто... — Его арестуют? — Его уже арестовывают. Шарль смотрел на происходящее, и его лицо менялось. Ангел, который тысячи лет наблюдал за человеческими несправедливостями, так и не привык к ним. Он сжал кулаки. — Стойте, — сказал Макс, кладя руку ему на плечо. — Вы же понимаете, что если вы вмешаетесь сейчас, вы засветитесь. Вы под чужим именем, с поддельными документами. Если вас схватят и начнут проверять — а они начнут — выяснится, что гражданин Люксембурга с таким именем никогда не рождался. И тогда вопросы начнутся у вашей канцелярии. — Я не могу просто стоять и смотреть, как невиновного... — Шарль! — голос Макса прозвучал резко, почти грубо. — Не вмешивайтесь. Но ангел уже не слушал. Он шагнул вперёд, поднял руку — и на мгновение воздух вокруг него словно загустел. Милиционеры замерли на долю секунды, пианист вырвался из захвата и бросился бежать. Шарль выдохнул. Чудо свершилось. И тогда всё пошло наперекосяк. Один из милиционеров — молодой, с цепким взглядом — заметил движение Шарля. Не само чудо, нет; люди не видят чудес, они видят только их последствия. Но он заметил, как незнакомец в дорогом пальто поднял руку, и ровно в этот момент пианист выскользнул из захвата. Этого хватило. — Стоять! — крикнул милиционер, и ещё двое обернулись. — Документы! Шарль замер. Он мог бы снова сотворить чудо — заставить их забыть, отвлечь, раствориться в воздухе. Но первое чудо уже истощило его, а второе подряд привлекло бы внимание не только людей, но и тех, кто следит за учётом ангельских вмешательств. Канцелярия не любила перерасход. — Ваши документы, гражданин, — повторил милиционер, подходя ближе. Двое других уже отсекли путь к отступлению. Четвёртый, тот самый человек в штатском, которого Шарль заметил слишком поздно, стоял поодаль и пристально смотрел на него. Шарль полез во внутренний карман пальто. Бумаги, которые ему состряпали в канцелярии, были хороши — настоящие бланки, настоящие печати, — но он вдруг с ужасом вспомнил, что гражданин Люксембурга по имени Шарль Леклер, пианист-любитель, прибывший в Москву по культурному обмену, никогда не рождался. Если они начнут проверять всерьёз, если свяжутся с посольством, если доберутся до... — Прошу прощения, — раздался рядом спокойный, почти ленивый голос. — В чём дело? Макс. Он стоял в двух шагах от милиционера, засунув руки в карманы пальто, и вид у него был такой, словно он только что вышел, как минимум, из кабинета какого-нибудь министра. — Ваши документы тоже, — буркнул милиционер. — Вы вместе? — Вместе? — Макс поднял бровь и посмотрел на Шарля так, будто видел его впервые. — Нет, но я не могу не поинтересоваться, почему вы задерживаете гражданина Люксембурга в двух шагах от Международного конкурса имени Чайковского. Вы отдаёте себе отчёт, что завтра об этом напишут во всех газетах — и в Правде, и в Таймс? Милиционер замешкался. Человек в штатском сделал шаг вперёд. — А вы, собственно, кто такой? — спросил он, прищурившись. Макс даже не моргнул. — Я из протокольного отдела Министерства культуры, — произнёс он всё с той же ленивой уверенностью. — Прикреплён к конкурсу для связи с иностранными делегациями. Моя фамилия — Ферстаппен. Можете проверить. И он сунул руку во внутренний карман. Шарль внутренне похолодел. Если Макс сейчас достанет демонические корочки, сотворённые из воздуха и пахнущие серой, им обоим конец. Макс вытащил удостоверение — красную книжечку с гербом, на вид совершенно подлинную. Шарль успел за доли секунды почувствовать лёгкий запах чуда и удостоверение оказалось в руках у человека в штатском. Тот долго изучал документ. Перевёл взгляд на Макса, потом на Шарля. — А этот иностранец — он тоже прикреплён к конкурсу? — спросил он, кивая на Шарля. — Разумеется, — Макс не дал Шарлю и рта раскрыть. — Он — участник. Известный иностранный пианист. У него завтра второй тур. Третий концерт Рахманинова, между прочим. Вы представляете, какой будет скандал, если он не выйдет на сцену из-за того, что вы задержали его на набережной? Человек в штатском помедлил. Потом захлопнул удостоверение и вернул его Максу. — Ладно, — сказал он. — Но если выяснится, что... — Если выяснится, — перебил Макс, — я лично принесу вам письменные извинения на бланке Министерства. А пока — доброй ночи. Он взял Шарля под локоть и почти силком увлёк его в сторону Садового кольца. Они шли быстро, не оглядываясь. Шарль чувствовал, как напряжение постепенно отпускает плечи, но на смену ему приходила тревога — того особого рода, с которой ангелы думают о предстоящем отчёте. — Я вам должен, — сказал он, когда они свернули в переулок и Москва-река осталась позади. — Не должны, — буркнул Макс, отпуская его локоть. — Вы мне уже должны примерно за четырнадцать столетий, и я устал вести учёт. Сейчас главное — убраться отсюда. Чудо, которое вы сотворили, было, прямо скажем, не из мелких. Вы заставили трёх милиционеров замереть на месте и позволили подследственному сбежать. Вы хоть понимаете, что сейчас об этом будут говорить не только в тамошнем отделении, но и, — он ткнул пальцем вверх, — там? Шарль побледнел. — Вы думаете, Канцелярия... — Я думаю, что Канцелярия уже зафиксировала всплеск в несколько десятков Лазаря, — перебил Макс. — Ангельское вмешательство такой силы — это, знаете ли, как если бы вы включили прожектор в тёмной комнате. Наверху это видят. И внизу, кстати, тоже. Мне ещё повезёт, если мой отчёт не попадёт под перекрёстную проверку. «Почему вы, демон Макс, находились в непосредственной близости от ангельского чуда и ничего не предприняли?» — передразнил он высокий, скрипучий голос. — А я им скажу: «Потому что я был занят». Чем? А ничем. Просто стоял и смотрел. Это, кстати, неубедительно звучит. Шарль вздохнул. — Я не мог поступить иначе. Он был невиновен. — Знаю, — отрезал Макс. — Поэтому и не спорю. Но сейчас нам обоим нужно на время исчезнуть. У меня есть... скажем так, одно место. — Место? — Да. Здесь, в Москве. Старая квартира на Чистых прудах. Я её занимал в тридцатых, когда работал тут по... по одному проекту. С тех пор она стоит пустая. Никто не знает, что она существует. Даже моё начальство. Особенно моë начальство. Шарль посмотрел на него. — Вы предлагаете мне спрятаться? — Я предлагаю нам обоим спрятаться, — поправил Макс. — Потому что если выяснится, что я помогал ангелу скрыться, меня не просто разжалуют. Меня переведут в отдел обработки входящих молитв. А это, поверьте, хуже любого котла. Они миновали ещё один переулок. Где-то впереди блестел пруд, окружённый старыми липами. Макс остановился у ничем не примечательного подъезда и толкнул скрипучую дверь. — Добро пожаловать, — сказал он проходя в подъезд. — Квартира скромная. Горячей воды нет. Зато есть патефон и пластинка с классической музыкой. Вам, как я понимаю, этого достаточно. Шарль шагнул через порог. Пахло пылью и старыми книгами. На подоконнике стоял засохший фикус. На стене висела карта Москвы 1935 года, исчерканная карандашом. Шарль подошёл к патефону и осторожно поставил пластинку. Через мгновение комнату заполнила музыка — Второй концерт Рахманинова. Макс снял пальто и бросил его на спинку стула. Затем уселся на подоконник и стал смотреть в окно, за которым медленно гасла Москва. — Ты спас меня, — повторил Шарль вполголоса, когда первая часть концерта подошла к концу. — Ты притворился сотрудником министерства. Ты предъявил фальшивое удостоверение. Ты солгал милиции. Ради меня. — Я демон, — ответил Макс, не оборачиваясь. — Ложь и притворство — моя профессия. — Но ты рисковал. Если бы они проверили твою легенду... — Они не проверят. Я хорошо делаю свою работу. Шарль улыбнулся. И ничего не сказал. Он подошёл и встал рядом с ним у окна. За стеклом покачивались голые ветви лип, и в пруду отражался свет далёких фонарей.