Can't Help Falling in Love

Шарль стоял на Обербаумбрюкке — старом кирпичном мосту через Шпрее — и смотрел, как на той стороне реки рабочие укладывают бетонные блоки. Было раннее утро, но город уже не спал. С востока доносился рокот грузовиков, с запада — гул вертолётов. Где-то в районе Бернауэр-штрассе люди выбрасывали из окон чемоданы и прыгали следом. Те, кто успевал, исчезали в западных кварталах. Те, кто не успевал, оставались на восточной стороне — надолго, возможно навсегда. Шарль помнил этот город другим. Он помнил Берлин двадцатых — шумный, блестящий, с джазом в подвалах и экспрессионистами в галереях. Он помнил Берлин сорок пятого — разрушенный, притихший, пахнущий гарью и мокрой штукатуркой. А теперь, летом шестьдесят первого, Берлин снова менялся. Посередине города вырастала стена, из бетона и колючей проволоки. И Шарль ничего не мог с этим сделать. Официально он находился здесь по заданию канцелярии — «оказывать моральную поддержку нуждающимся и способствовать духу надежды». На практике это означало, что он стоял на мосту, смотрел, как люди теряют друг друга, и чувствовал, как в груди закипает что-то тяжёлое, что ангелам испытывать не полагалось. Гнев? Нет, скорее горькое недоумение. Он поправил воротник лёгкого летнего пальто. Одет он был скромно — по ту сторону границы не стоило привлекать внимание ни слишком дорогим костюмом, ни иностранным акцентом. Тёмные волосы, слегка взъерошенные ветром со Шпрее, падали на лоб. Зелёно-голубые глаза смотрели на восточный берег с выражением, которое посторонний мог бы принять за созерцательность. То происходило в Берлине, было частью Плана. Небесного Плана. Неисповедимого, великого, утверждённого там, где не задают вопросов. И Шарль не имел права сомневаться в нём. Не имел права думать, что стена через живой город — это неправильно. Не имел права чувствовать, как сжимается что-то внутри при виде женщины, которая кричит через заграждение, пытаясь докричаться до старухи-матери, оставшейся на восточной стороне. Он не имел права. Но чувствовал. Сзади послышались шаги. Лёгкие, почти неслышные — но Шарль знал эту походку. Он знал её уже несколько тысяч лет. — И снова здравствуйте, — произнёс Макс, останавливаясь рядом и опираясь на перила моста. — Я так и знал, что найду вас здесь. Шарль не обернулся. — Вы следили за мной? — Нет. Но когда я получил депешу, что в Берлине ожидается всплеск праведности, я сразу понял, кого пришлют на подмогу. У вас, ангелов, короткая скамейка запасных. — У нас не скамейка, — машинально поправил Шарль, — а реестр действующих полевых агентов. — Звучит ужасно скучно. Макс был одет в тёмно-синюю рубашку с коротким рукавом и лёгкие брюки. Светлые волосы, как всегда, были зачёсаны назад, а на лице играла та самая насмешливая полуулыбка, которую Шарль помнил ещё по их предыдущим встречам. Но сегодня в этой улыбке проскальзывало что-то похожее на напряжение. — Значит, вас послали сюда, — сказал Шарль. — Послали, — подтвердил Макс. — Сказали: «Стена — это прекрасный повод для отчаяния, ненависти и раскола. Сделай так, чтобы люди на обеих сторонах чувствовали себя как можно хуже». Ну, я и приехал. Правда, пока ничего особенного не делал. Стоял, смотрел. — И как вам увиденное? — Мне? — Макс помолчал. — Мне не нравится. Но это не имеет значения. Я демон. Моё дело — использовать то, что есть. Шарль наконец повернулся к нему. — Использовать, — повторил Шарль глухо. — Вы будете использовать стену. Дети не увидят родителей. Женщина не попадёт на похороны мужа. Люди потеряют работу, дом и далее, далее. А вы будете это использовать! — Послушайте, — начал Макс, и его голос прозвучал чуть тише, чуть осторожнее, — я не... — Конечно, будете, — перебил Шарль, но в его голосе не было обвинения, только усталость. — Потому что так записано. Потому что есть План. Потому что Небеса решили, что это правильно, а Ад решил, что это можно использовать. И никто — никто, Макс, — не спросил этих людей, хотят ли они жить по разные стороны стены. Повисла пауза. Вертолёт на западной стороне сделал круг над Шпрее и ушёл к Тегелю. Женщина на восточном берегу перестала кричать и просто стояла, прижав ладони к бетонному блоку. — Вы сомневаетесь, — произнёс Макс негромко. — Вы, мой дорогой ангел, сомневаетесь в Плане. Шарль не ответил. Его пальцы, лежавшие на перилах, чуть побелели. — Я не... — начал он. — Сомневаетесь, — повторил Макс. — Я вижу. Я знаю вас достаточно долго, чтобы видеть. Вы стоите здесь, смотрите на эту стену и думаете: «Как это может быть частью великого замысла? Как разделение людей может быть угодно Ему?» И вы не находите ответа. И вас это мучает. — Прекратите. — Нет, не прекращу. Потому что вы молчите об этом уже шесть тысяч лет. Шесть тысяч лет, Шарль! С того самого дня, как мы стояли на стене Эдема и смотрели, как первые люди уходят в пустыню. Вы уже тогда сомневались. Я видел. Вы стояли, смотрели им вслед и думали: «Почему? Почему они должны уйти? Почему нельзя было дать им ещё один шанс?» Но вы ничего не сказали. — Я сказал, — голос Шарля дрогнул. — Я сказал им: «Будьте осторожны». — «Будьте осторожны»! — Макс всплеснул руками. — Им только что объявили, что они изгнаны из Рая, что их дети будут рождаться в муках, что земля будет проклята за их грех, а вы им говорите: «Будьте осторожны»! Как будто это могло что-то изменить! — А что я должен был сказать? — Шарль резко повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то отчаянное. — Что я не согласен? Что мне кажется несправедливым наказывать всех потомков за проступок двоих? Что я не понимаю, зачем вообще нужно было это дерево, этот плод, этот змий, в которого вы перевоплотились? Я не мог этого сказать. Я ангел. Я служу Плану. — Ты служишь Плану, — медленно повторил Макс. — Ты служишь Плану, который только что воздвиг стену посреди города. Ты служишь Плану, который когда-то устроил Потоп. Который уничтожил Смирну, сжёг Александрийскую библиотеку, позволил инквизиции сжечь ту женщину в Тулузе. Ты помнишь её? Я помню. Ты стоял и молился, а она горела, и План сказал: «Так надо! ». И ты поверил! Шарль молчал. Ветер со Шпрее трепал его волосы, и они падали на глаза, но он не замечал. — Это другое, — сказал он наконец. — Что другое? — То, что происходит здесь, — он кивнул на стену, на колючую проволоку, на пограничников с автоматами. — Это не стихийное бедствие. Не война. Это... — он запнулся, подбирая слово, и выдохнул почти беззвучно: — Это просто люди. Просто люди решили, что другие люди не имеют права ходить по той же улице. И Небеса не остановили их. И мы здесь — ты, чтобы использовать это, и я, чтобы поддерживать некий дух. А духа здесь нет, Макс. Его нет с тех пор, как первый бетонный блок лёг на асфальт. Макс смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом произнёс — тихо, но очень отчётливо: — Ты сейчас в опасности. — Я знаю, — ответил Шарль. — Я знаю, что если кто-нибудь услышит этот разговор, меня отзовут. А может, и хуже. Я знаю, что ангелы не должны задавать вопросы. Я знаю, что Падение начинается с одного вопроса. Я всё это знаю. Но я больше не могу... Он осёкся. — Не можешь — что? — спросил Макс. — Не могу делать вид, что я не вижу, — закончил Шарль, и его голос прозвучал так, словно он признавался в чём-то постыдном. — Я вижу стену. Я вижу людей, которые плачут. Я вижу колючую проволоку и автоматы. И я не понимаю, Макс. Я не понимаю, почему это часть Плана. Почему это угодно Ему. Почему мы здесь, по разные стороны этой стены, и ты должен сеять отчаяние, а я — надежду, хотя надежды нет ни у кого, включая меня. Повисла тишина. Даже вертолёты, казалось, стихли на мгновение. — Знаешь, что меня бесит? — произнёс Макс, и его голос прозвучал хрипловато. — Меня бесит не то, что ты сомневаешься. Не то, что ты задаёшь вопросы. Это как раз нормально. Это даже по-человечески. Меня бесит, что ты продолжаешь служить им, даже когда понимаешь, что они творят. Ты видишь стену — и остаёшься ангелом. Ты помнишь Потоп — и остаёшься ангелом. Ты помнишь инквизицию, костры, изгнание из Рая — и остаёшься ангелом. Почему? Потому что боишься пасть? Потому что боишься оказаться там, где я? — Я не... — Я пал, — перебил Макс. — Я задавал вопросы. Мне не понравились ответы. И я оказался внизу. А теперь я смотрю на тебя и вижу, что ты задаёшь те же вопросы и получаешь те же ответы, что и я когда-то. Но ты всё ещё там, наверху. И это единственное, что меня по-настоящему злит. Не то, что мы враги по должности. Не то, что ты ангел. А то, что ты, с твоими сомнениями, с твоей болью, с твоей любовью к людям, — ты всё ещё цепляешься за Небеса, которые воздвигают эти ебучие стены. — А что мне остаётся? — спросил Шарль, и его голос сорвался. — Что мне остаётся, Макс? Пасть, как ты? Оказаться в Аду? И что бы это изменило? Я бы просто стал демоном. Я бы всё равно ничего не исправил. Ни стену, ни Потоп, ни инквизицию. Я бы просто перестал быть собой. И у меня бы не осталось даже... Он замолчал. — Даже — чего? — тихо спросил Макс. — Даже тебя. Теперь молчание стало оглушительным. — При чём здесь я? — спросил Макс — При том, — ответил Шарль, — что если я паду, я не смогу больше с тобой встречаться. Ни на мостах, ни на стенах, ни в Хрустальном дворце, ни в Москве. Я стану другим. Ты сам знаешь: падение меняет. Ты изменился. Я помню тебя до Падения. Ты был... — Не надо, — резко сказал Макс. — Не надо, Шарль. — Ты был лучшим из нас, — закончил ангел. — Ты задавал вопросы, потому что тебе было не всё равно. А теперь ты демон и должен делать вид, что тебе всё равно. И это трагедия, Макс. Не моя — твоя. Я смотрел на тебя шесть тысяч лет и видел, как ты пытаешься убедить себя в том, что ты не способен на добро. А ты способен. Ты спас меня в Москве. Спасал людей Константинополе во время осады. Ты подарил талер тому мальчишке на похоронах Моцарта. Ты — самое доброе существо из всех, кого я знаю. И ты пал. А я — нет. И это единственное, что нас разделяет. Не стена. Не Ад и Рай. А то, что ты уже прошёл через свой страх, а я всё ещё стою перед ним. Макс открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Он стоял на мосту, и ветер трепал его светлые волосы, и глаза его — голубые, как небо над Шпрее, — смотрели на Шарля с выражением, которого ангел никогда прежде не видел. А потом Макс сказал то, чего Шарль не ожидал: — Я никогда не хотел, чтобы ты пал. — Что? — Никогда, — повторил Макс. — Даже когда злился на тебя. Даже когда кричал, что ты должен перестать цепляться за Небеса. Я никогда не хотел, чтобы ты оказался в Аду. Потому что ты прав. Падение меняет. И если ты падёшь, ты перестанешь быть собой. А я... — он осёкся. — Я не хочу жить в мире, где нет того ангела, каким ты являешься сейчас. Шарль смотрел на него и молчал. И впервые за много столетий он почувствовал, как что-то внутри него — застарелое, окостеневшее, запертое страхом и дисциплиной — начало медленно отпускать. — Но я не знаю, как мне жить с тем, что я вижу, — сказал он. — Я не знаю, как служить Плану, который мне непонятен. Я не знаю, как молчать, когда кричать хочется. Я не знаю, Макс. — И я не знаю, — ответил Макс. — Я не знаю ответов. Я демон. Нам вообще-то не положено их давать. Но я знаю одно: ты — лучший ангел, которого я встречал. Не потому, что ты слепо следуешь Плану. А потому, что ты всё ещё способен чувствовать боль, глядя на весь этот беспредел. И если ты потеряешь это, Шарль, — если ты перестанешь сомневаться, перестанешь спрашивать, перестанешь мучиться этим, — вот тогда ты действительно падёшь. Не в Ад. А во что-то гораздо худшее. В послушание без любви. Шарль долго молчал. Потом очень тихо спросил: — Ты когда-нибудь жалел о том, что пал? Макс вздохнул. Посмотрел на Шпрее, на тёмную воду. Потом повернулся и посмотрел прямо в глаза ангелу. — Нет, — сказал он. — Потому что если бы я не пал, я бы никогда не встретил тебя. Не по-настоящему. Не на равных. Мы бы стояли в одном хоре и пели одно и то же. А теперь... теперь мы стоим на мосту, и стена растёт, и мы спорим. Но мы спорим вместе. Понимаешь? Шарль кивнул. Стена между Востоком и Западом росла. К вечеру воскресенья, тринадцатого августа, по ней уже невозможно было перелезть. К понедельнику вдоль неё выстроились пограничники с автоматами. К следующему воскресенью никто уже не помнил Берлин без стены. А на старом кирпичном мосту через Шпрее ещё долго стояли двое — один в тёмном, другой в светлом, — и смотрели, как город делится надвое. И никто из них не знал, что будет дальше.