Can't Help Falling in Love

День, который позже назовут «Чёрной субботой» — встретил Шарля запахом соли, бензина и сырых мешков с песком. Военно-морская база, расположенная на самой южной точке Соединённых Штатов, в девяноста милях от кубинского берега, была похожа на разворошённый муравейник: повсюду сновали офицеры с планшетами, механики проверяли истребители на взлётной полосе, а где-то у пирса, перекрикивая шум прибоя, грузили на корабли последние ящики со снаряжением. Шарль стоял у входа на базу, сжимая в руке удостоверение представителя Международного Красного Креста — документ, который ему состряпали в Небесной канцелярии три дня назад. Удостоверение было подлинным, но сам Красный Крест о нём, разумеется, ничего не знал. Обычная ангельская бюрократия. Обычное чудо средней руки. Он поправил воротник лёгкой бежевой рубашки. Одет он был светлые брюки, парусиновые туфли, солнцезащитные очки в роговой оправе, тёмные волосы слегка взъерошены. В толпе военных он смотрелся чужеродно, как фламинго среди чаек. Пропуск ему выписали после долгой череды телефонных звонков и недоразумений, но выдали с пометкой «гражданский наблюдатель, доступ ограничен». Причина, по которой он находился здесь, была проста и чудовищна одновременно. Мир стоял на пороге ядерной войны. Советские ракеты на Кубе, американская блокада, два лидера, которые не хотели уступать, и армии, готовые выступить по первому приказу. Небесная канцелярия, оценив ситуацию, пришла к выводу, что глобальная термоядерная война с возможным уничтожением человечества не входит в Божественный план. До Армагеддона должно было оставаться ещё какое-то время — по крайней мере, так значилось в графике. Поэтому на Землю спустили директиву: «Способствовать деэскалации. Избежать обмена ударами. Не допустить конца света раньше срока». Ту же директиву, как подозревал Шарль, получили и в Аду — только сформулирована она была иначе. Примерно как «Не позволить людишкам украсть нашу премьеру». Проблема заключалась в том, что Шарль понятия не имел, как выполнить эту директиву. Он был ангелом, да — он мог благословить, исцелить, утешить. Но как остановить ядерную войну? Он попытался действовать через дипломатические каналы: внушал спокойствие мелким чиновникам в Вашингтоне, нашёптывал осторожность советникам в Белом доме, даже наведался в советское посольство, где попытался воздействовать на одного из помощников посла Добрынина. Но ангельское внушение — вещь тонкая. Оно работает через людей, через их души, через их готовность услышать. А бюрократическая машина — что в Вашингтоне, что в Москве — была устроена так, что сигнал, посланный на средний уровень, тонул в ворохе меморандумов, докладных записок и резолюций, не доходя до верхушки. Он поднял голову. Над базой, разрезая густой тропический воздух, пронёсся истребитель — низко, почти касаясь крыльями пальмовых крон. Шарль вздрогнул. Он ненавидел войну, но ещё больше ненавидел собственную беспомощность. Кто-то окликнул его Нет, не по тому имени, что значилось в удостоверении. — Ангел! Он обернулся. В нескольких шагах от него стоял офицер армии США. Высокий, мускулистый, с длинными конечностями и тонкой, подтянутой талией — даже стандартная полевая форма сидела на нём как-то иначе, элегантнее. Песчаного оттенка рубашка с коротким рукавом, брюки цвета хаки, заправленные в высокие ботинки. На воротнике — знаки различия: подполковник. На поясе — планшет, на запястье — часы с матовым циферблатом. Светлые, почти белокурые волосы были по-военному коротко подстрижены, что странным образом подчёркивало жёсткую линию скул и делало лицо более острым, более хищным, чем обычно. Глаза — те же голубые, с длинными светлыми ресницами, — смотрели из-под козырька форменной кепки с выражением абсолютно нечеловеческого спокойствия. Шарль замер. Он не узнавал это лицо — не сразу. Без привычной небрежности, без вечной насмешливой полуулыбки, без свободного костюма и расстёгнутого ворота этот человек казался кем-то другим. Но присутствие — демоническое, тёплое, почти осязаемое, которое Шарль научился распознавать за тысячи лет, — не оставляло сомнений. — Макс? — произнёс он недоверчиво. — Собственной персоной, — отозвался тот без тени улыбки. — Только здесь я подполковник Ферстаппен. Шестой артиллерийский дивизион противовоздушной обороны. Прикомандирован к базе Ки-Уэст две недели назад. — Ты... — Шарль осёкся, переводя взгляд с погон на планшет, с планшета на короткую стрижку. — Ты военный? — Временно, — ответил Макс, подходя ближе. — Не смотри на меня так, ангел. Ты выглядишь так, будто увидел призрака. — Ты никогда не служил в армии. Ни в одной. Ни в одной войне. Я помню, ты говорил, что военная дисциплина, цитирую, «это скука, помноженная на бессмысленную жестокость»! — Я и сейчас так считаю. Но, — Макс обвёл рукой базу, — ситуация патовая. У меня не было выбора. Точнее, был, но все альтернативы были ещё хуже. Шарль смотрел на него, всё ещё не в силах совместить образ, который хранил в памяти, с тем, что видел сейчас. Демон в военной форме. Демон, который подчиняется приказам, ходит строем и отдаёт честь. Это было настолько нелепо и настолько пугающе, что он не знал, смеяться ему или креститься. — Как ты вообще... — начал он. — Внедрился? — Макс чуть приподнял уголок рта — Стандартная процедура. Подделал документы, заморочил голову кадровику в Пентагоне, сотворил послужной список. Две недели — и я уже командую расчётом зенитных установок Хок. Знаешь, эти штуки могут сбить ракету в полёте. Теоретически. — Теоретически? — Практически — никто не проверял. И я надеюсь, что мы не станем первыми. Они двинулись вдоль бетонного ограждения, отделявшего командный пункт от жилых бараков. Солнце, всё ещё жаркое, несмотря на конец октября, заливало базу ровным тропическим светом. В воздухе пахло морем, выхлопными газами и тревогой — той особой, предвоенной тревогой, которую Шарль помнил по десяткам других конфликтов. — Значит, ты здесь затем же, зачем и я, — сказал он. — Предотвратить. — Предотвратить, — подтвердил Макс. — Только мне Адская канцелярия сформулировала это иначе. Сказали: «Конец света — это наше эксклюзивное мероприятие. Мы не можем допустить, чтобы кучка генералов и политиков провела его без нашего участия. Сделай так, чтобы они не нажали на кнопки». Ну, я и сделал. — Внедрился в систему ПВО. — Логично, правда? — Макс остановился и повернулся к нему. — Я не могу внушать мысли президенту — слишком много барьеров, слишком много людей. Даже демоническое искушение не пробивает десять слоёв бюрократии. Но я могу быть там, где отдаются приказы. Я могу слышать, что говорят в штабе. И если кто-то решит запустить ракету без санкции сверху — а такие люди есть по обе стороны, поверь мне, — я могу... вмешаться. — Вмешаться, но как? — спросил Шарль, хотя уже догадывался об ответе. — По-разному. Испортить систему наведения. Внушить оператору сомнение. Замкнуть проводку. Вариантов масса. Главное — чтобы никто не понял, что это было вмешательство. Поэтому я здесь. Шарль покачал головой. — Ты понимаешь, что это опасно? Не для людей — для тебя. Если ты попадёшься, если твоё начальство узнает, что ты напрямую вмешался в человеческую войну... — Знаю, — оборвал Макс. — Я уже сто лет не внедрялся так глубоко. Даже во Вторую мировую я только искушал. Это рискованно — не потому, что люди могут меня раскрыть, а потому, что если Ад узнает, что я предотвратил войну... — он осёкся. — Ад не хочет предотвращать? — насторожился Шарль. — Ад хочет, чтобы война не случилась сейчас, — медленно произнёс Макс. — Но Ад также хочет, чтобы в этой истории победило отчаяние. Чтобы люди увидели, как близко они подошли к краю, и потеряли веру в себя. Чтобы страх остался — даже после того, как кризис минует. А если я сделаю всё слишком гладко, если люди решат, что они справились сами, что разум победил безумие, — это будет похоже на... надежду. А надежда, — он криво усмехнулся, — это по твоей части. Шарль молчал, переваривая услышанное. — Ты рискуешь, — сказал он наконец. — Я знаю. Но я посмотрел на карту, ангел, — Макс вытащил из планшета сложенный лист и развернул его. На карте была Куба, Флорида, и красные круги, обозначающие радиус поражения советских ракет. — Если они нажмут кнопку, вот здесь, — он ткнул пальцем в кружок над Майами, — погибнут два миллиона человек за первые пятнадцать минут. Потом ответный удар. Потом ещё удар. И через сутки на планете не останется ни одного города. Ни одной библиотеки. Ни одной консерватории. Ни одной машины. — Ты думаешь о машинах, — произнёс Шарль, и это прозвучало не как обвинение, а как что-то почти нежное. — Я думаю обо всём, — отрезал Макс. —И, — он помолчал, — о тебе. Если мир кончится сейчас, ты вернёшься в Рай, я — в Ад. И мы никогда больше не встретимся. Знаешь, какая ирония? Армагеддон, к которому мы готовимся шесть тысяч лет, — он хотя бы предполагает финальную битву. Мы будем по разные стороны, но мы будем в одном пространстве. А эта война — она просто всё сожжёт. Просто огонь, и тишина, и конец. Они стояли у края взлётной полосы. Вертолёт, заходя на посадку, поднял тучу пыли. Где-то в здании штаба зазвонил телефон — резко, тревожно. — Ты придумал хорошую стратегию, — сказал Шарль после паузы. — Умнее, чем моя. — А что твоя? — Я пытался внушать. Послам, помощникам, советникам. Но мои мысли теряются в бюрократии, я не могу донести их до тех, кто принимает решения. А ты, — он кивнул на погоны, — ты просто вошёл в систему. Ты можешь говорить с командирами напрямую. Ты можешь влиять на приказы. Это... — Опасно, — закончил Макс. — Я уже сказал. Ты не можешь себе такого позволить, ангел. Ты слишком боишься нарушить протоколы. Я — нет. Я уже падший. Мне нечего терять, кроме... Он осёкся. — Кроме — чего? — спросил Шарль тихо. Макс посмотрел ему прямо в глаза. И впервые за весь разговор на его лице появилась та самая, прежняя ухмылка — но теперь в ней сквозило что-то тёплое, почти беззащитное. — Кроме тебя, — сказал он. — Я внедрился сюда, потому что если кто-то нажмёт кнопку, ты исчезнешь. И я больше никогда не услышу, как ты споришь со мной о музыке. И не увижу, как ты закатываешь глаза, когда я завожу речь о моторах. И некому будет сказать мне, что я невозможен. А я, знаешь ли, привык к этому, за много тысяч лет. Шарль не нашёл слов. Он стоял и смотрел на демона в военной форме, на его короткую стрижку, на планшет с картой, на погоны подполковника, и думал о том, что за шесть тысяч лет это, возможно, был первый раз, когда Макс признал вслух то, что они оба знали столетиями. — В штабе сейчас обсуждают ответ на сбитый самолёт-разведчик, — сказал Макс, возвращаясь к деловому тону. — Генералы хотят бомбить Кубу. Если я не вмешаюсь сейчас, через два часа приказ уйдёт в войска. — Я могу помочь? — спросил Шарль. — Можешь. Стой здесь и молись. Шарль кивнул. Макс развернулся и быстрым шагом направился к штабному зданию, поправляя на ходу планшет. На полпути он обернулся. — И сними эти очки, ангел. Они тебе не идут. — Тебе не идёт короткая стрижка, — отозвался Шарль почти без паузы. — Знаю, — усмехнулся Макс. — Но ради спасения мира можно и потерпеть. Он скрылся за дверью штаба. Шарль остался у ограждения, глядя, как солнце медленно клонится к Мексиканскому заливу. Штаб встретил Макса запахом кофе, типографской краски и пота. В комнате оперативного управления было душно — кондиционер, установленный ещё в пятидесятых, не справлялся с тропической жарой. Карта Карибского бассейна занимала всю стену. Вокруг стола, заваленного донесениями, стояли четверо: командующий базой контр-адмирал Тайлер, два его заместителя и представитель Пентагона — сухой, бледный человек в штатском, фамилию которого Макс так и не запомнил. — Подполковник Ферстаппен, — кивнул Тайлер. — Вы вовремя. Докладывайте: зенитные расчёты готовы? — Так точно, сэр. — Макс вытянулся, как положено по уставу. — Все установки Хок на боевом дежурстве. Личный состав ждёт приказов. — Хорошо, — Тайлер повернулся к карте. — Потому что у нас проблема. Спутниковая разведка только что подтвердила: советские установки С-75 развёрнуты и готовы к бою. А три часа назад над Кубой был сбит наш U-2. Пилот — майор Андерсон погиб. В комнате повисла тишина. Макс, стоя у стола, ощутил, как внутри у него что-то сжалось. Он знал об этом. Знал ещё час назад, когда один из его людей, сержант с радарной станции — доложил о пропаже самолёта с экранов. Но услышать подтверждение от адмирала было другим. Это означало, что кризис перешёл в новую фазу. — Генералы в Вашингтоне требуют ответных действий, — продолжал Тайлер. — Предлагают нанести авиаудар по позициям С-75, а затем бомбить пусковые площадки ракет. Кеннеди пока колеблется. Но если что-то пойдёт не так, мы получим приказ. Макс молча кивнул и вышел из штаба. Снаружи его ждал Шарль. Он стоял у ограждения, ссутулившись, и его лицо было бледным, несмотря на тропический загар. — Я слышал, — сказал он тихо. — Сбили самолёт. Пилот мёртв. — Я знаю. Я его души не видел. Он был католиком. Наверное, в Рай отправился, туда ему и дорога. Шарль закрыл глаза. — Генералы хотят бомбить Кубу, — продолжал Макс. — Кеннеди колеблется. Если я ничего не сделаю, через два часа приказ уйдёт в войска. Я иду к генералам. Буду пытаться внушить им осторожность. А ты... — А я буду молиться, — закончил Шарль. — Нет, — Макс остановился. Он молча смотрел на ангела — Молись, конечно. Но этого мало. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. — Что? — Есть одна подводная лодка. Советская, Б-59. Она сейчас где-то у берегов Кубы, в Карибском море. Американские эсминцы загнали её на глубину и обстреляли учебными глубинными бомбами, чтобы заставить всплыть. На борту — ядерная торпеда. Экипаж не знает, началась война или нет. Связи с Москвой нет уже несколько суток. Трое офицеров должны дать согласие на запуск. Капитан Савицкий и замполит Масленников уже проголосовали «за». Третий — Василий Архипов — пока держится. Шарль побледнел ещё сильнее. — Ядерная торпеда? Ты хочешь, чтобы я... — Ты ангел. Ты можешь дотянуться до человека даже на глубине ста метров. Я не могу — у меня нет такой компетенции. Моя специализация — искушение, а эти люди уже и так на грани. Им не нужен демон. Им нужна надежда. — Но я никогда... — Шарль осёкся. — Я никогда не влиял на людей так далеко. Через толщу воды, через металл... Я не знаю, получится ли. — Должно получиться. Шарль смотрел на демона и понимал: спорить поздно. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. И ангел закрыл глаза. То, что произошло потом, не было похоже на обычную молитву. Шарль не складывал рук и не произносил священных формул, заученных ещё до сотворения мира. Вместо этого он просто сосредоточился — на точке в Карибском море, где во тьме, на глубине, металлическая субмарина покачивалась в такт океанским течениям. Он почувствовал их. Троих офицеров в тесной рубке, пропитанной запахом дизельного топлива и страха. Капитан Савицкий, измученный, взвинченный до предела. Замполит Масленников, убеждённый, что война уже началась. И третий — Архипов, держащийся из последних сил. Шарль не мог приказать ему. Не мог внушить решение. Но он мог сделать то, что всегда делал лучше всего: просто быть рядом. Послать туда, в стальной корпус, тихое, неощутимое тепло. Чувство, которое человек не может объяснить словами: что он не один, что его колебания не слабость, а сила, что мир ещё не рухнул. Тишина, которая звучит громче любой команды. И когда Архипов в последний раз покачал головой и произнёс: «Нет», — Шарль выдохнул, чувствуя, как по щекам текут слёзы, хотя он не помнил, когда плакал в последний раз. Торпеда осталась в аппарате. Подлодка всплыла на следующее утро. Мир уцелел. В штабе тем временем Макс стоял у дверей кабинета, где совещались четверо офицеров, и слушал. Он вошёл в комнату с докладом о состоянии зенитных батарей, а когда генералы начали обсуждать планы бомбардировки, остался стоять у стола, делая вид, что изучает карту. На самом деле он работал. Тонко, почти неощутимо — так, как умеют только демоны с шеститысячелетним стажем. Одному из заместителей Тайлера он послал лёгкую волну сомнения — не приказ, не искушение, а лишь вопрос: «Уверены ли вы, что это сработает?» Другому внушил образ: горящий Майами, крики детей, радиация. Третий сам колебался, и Макс просто усилил его неуверенность. Когда генерал, сидевший у телефона, потянулся к трубке, чтобы отдать приказ о бомбардировке, его рука дрогнула и опустилась. Он откашлялся и произнёс: — Давайте подождём. Кеннеди просил не предпринимать ничего до его прямого распоряжения. Подчинимся главнокомандующему. Макс мысленно выдохнул. Получилось. Ночью они снова встретились — у того же ограждения, под теми же пальмами, в свете прожекторов, освещавших взлётную полосу. Шарль сидел на ящике из-под снарядов, и лицо его осунулось от усталости. Макс опустился рядом, снял фуражку, провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Я дотянулся до Архипова, — сказал Шарль. — Торпеда не взорвалась. — Знаю, — ответил Макс. — Я почувствовал. И в штабе тоже обошлось. Атаку отложили до утра, а утром Хрущёв прислал телеграмму — согласился на переговоры. — Ты смог повлиять на генералов? — Чуть-чуть. Самую малость. Никто не заметил. Просто напомнил генералам, что если запустить ракеты сейчас, это будет означать конец всему. Включая их летние домики, коллекции виски и собственных внуков, — он усмехнулся. — Ты удивишься, насколько хорошо действует на военных аргумент о внуках. Шарль кивнул. Он понимал, что «чуть-чуть» в устах демона могло означать что угодно — от лёгкого колебания до полноценного вмешательства. Но сейчас ему было всё равно. Он слишком устал, чтобы задавать вопросы. Они помолчали. Где-то вдалеке на востоке, над Багамами, занимался рассвет. Суббота кончилась. Мир, сам того не зная, перевалил через самую опасную точку и медленно, неуклюже, начал выруливать обратно к жизни. —Как хорошо, что сейчас мы живы. И мир жив. И это хороший повод...—сказал Шарль после долгого молчания — Для чего? — Для того, чтобы надеяться. Он протянул Максу руку. Демон, помедлив, пожал её. 28 октября 1962 года Никита Хрущёв согласился вывести советские ракеты с Кубы. Кеннеди пообещал не вторгаться на остров и убрать американские ракеты из Турции. Мир выдохнул. Газеты вышли с заголовками «Переговоры спасли человечество». Историки написали сотни книг о дипломатии, разведке и военной стратегии. Ни в одной из них не упоминались ни ангел в бежевой рубашке, ни демон в форме подполковника.