Can't Help Falling in Love

Шарль стоял на углу рю Сен-Жак и бульвара Сен-Жермен и смотрел на дым. Дым висел над Латинским кварталом — густой, едкий, с примесью слезоточивого газа и жжёной резины. Где-то впереди, за баррикадой из перевёрнутых автомобилей и булыжников, только что отгремела очередная стычка, и теперь улица медленно приходила в себя. Санитары-добровольцы — студенты с повязками Красного Креста на рукавах — выносили раненых. Полицейские грузовики отъезжали в сторону набережной, уступая место рассредоточенному гулу: свисткам, выкрикам, звону разбитого стекла, доносившемуся откуда-то с бульвара Сен-Мишель. Шарль вздохнул, поправил воротник светлой рубашки. Он был одет как обычно одевались молодые интеллектуалы тех лет, — зауженные брюки, замшевые туфли, пиджак, перекинутый через руку. В кармане лежало удостоверение внештатного корреспондента люксембургской газеты — фальшивое, разумеется, но достаточно убедительное, чтобы миновать пару полицейских кордонов. Официально он находился в Париже по заданию Небесной канцелярии. Задание было сформулировано расплывчато, в духе бюрократической поэзии: «Способствовать духовному равновесию в зонах социальной нестабильности». На практике это означало, что Шарль пытался удержать хотя бы нескольких человек от того, чтобы бросить булыжник в полицейского или поджечь автомобиль. Получалось плохо. Энергия протеста была слишком сильной, слишком молодой, слишком... человеческой. Он не мог направлять её, не нарушая протокол. Мог только стоять рядом и тихо, незаметно нашёптывать что-то успокаивающее — но в общем шуме его шёпот тонул. — Ну и денёк, — произнёс кто-то рядом. Шарль обернулся. Макс сидел на низком каменном парапете у входа в закрытое кафе Ле Депар — старую брассерию с облупившейся вывеской и окнами, прикрытыми ставнями. В отличии от прочих кафе на этой улице, которые позакрывались в первые дни протестов, это выглядело ещё более-менее уцелевшим — может, потому, что хозяин, мрачный овернец лет шестидесяти, продолжал подавать кофе, несмотря ни на что. — Макс, — Шарль покачал головой. — Разумеется. Как я мог подумать, что ты пропустишь такое. Макс был одет небрежно, по-студенчески: черный вельветовый пиджак поверх тёмной водолазки, светлые волосы, отросшие до ворота, чуть взъерошены. На коленях он держал маленькую чашку эспрессо. — Ты выглядишь как персона, которая получает удовольствие от хаоса, — заметил Шарль. — Я выгляжу как «персона», которая пьёт кофу, — парировал Макс. — Хочешь? Тут хозяин — единственный на всём Левом берегу, кто не боится ни студентов, ни полиции. Я подозреваю, что он заключил сделку с дьяволом. — В переносном смысле? — Ну, не со мной точно. Может быть кем-то из младших. Шарль присел на парапет рядом с ним и заказал кофе. Хозяин, буркнув что-то неразборчивое, скрылся внутри. С улицы доносились выкрики: «Ce n'est qu'un début!» — «Это только начало!», и «Libérez nos camarades!» — «Освободите наших товарищей!». Где-то дальше, за баррикадой, запели «Интернационал», но быстро сбились. — Знаешь, — задумчиво произнёс Шарль, принимая из рук хозяина дымящуюся чашку, — я не понимаю этого. Я видел восстания, революции, баррикады. Но это... Они не голодные. Не угнетённые. Вон тот юноша, — он кивнул на парня в свитере, который, стоя на перевёрнутом Ситроене, выкрикивал лозунги, он из хорошей буржуазной семьи. Учится в Сорбонне. Его отец — адвокат. Чего ему не хватает? — Свободы, — ответил Макс, отпивая кофе. — Им всем не хватает свободы. Не той, о которой пишут в конституциях, — конституционной свободы у них как раз навалом. Им не хватает... воздуха. Понимаешь? Они выросли в мире, где всё решено за них: университет, карьера, женитьба, дети, пенсия, смерть. А им хочется дышать. — И для этого нужно переворачивать машины? — Ну, — Макс пожал плечами, — я не говорил, что это рационально. Люди вообще редко бывают рациональны. Особенно когда им двадцать лет и они впервые поняли, что могут что-то изменить. Он кивнул на стену дома напротив, где кто-то вывел огромными белыми буквами: «Запрещается запрещать!». — Красиво, — заметил Шарль. — И глупо. Запрещать запрещать — это всё равно что приказывать не подчиняться приказам. Логическая петля какая-то... — А это не про логику, ангел, — Макс допил кофе и поставил чашку на парапет. — Это про чувства. Про то, что люди устали от правил. От всех правил сразу. Шарль хотел возразить, но осёкся. Мимо них, прихрамывая, прошёл студент с разбитой бровью. На его футболке было написано от руки: «Будьте реалистами — требуйте невозможного». Слоган был настолько противоречивым, что Шарль невольно улыбнулся. В этой фразе чувствовалось что-то юное, безрассудное... — Ты знаешь, что этот лозунг придумал не студент? — неожиданно спросил Макс. Шарль удивлённо обернулся к нему. — Что? — «Будьте реалистами — требуйте невозможного». Это Че Гевара. Ну, или ему приписывают, — Макс поморщился. — На самом деле это, кажется, придумал кто-то из французских ситуационистов. То ли Ги Дебор, то ли кто-то ещё. Но неважно. Важно то, что они его читали. Все эти студенты — они читали Маркса, Мао, Че Гевару. Они думают о революции. И самое забавное... Он помолчал. — Самое забавное — что? — спросил Шарль. — Самое забавное — что я здесь вообще ни при чём. Я не внушал им эти мысли. Они сами. Сами прочитали, сами решили, сами вышли на улицу. Моя работа — искушать, напоминать. А здесь, — он обвёл рукой улицу, — мне просто нечего делать. Они прекрасно справляются без меня. Шарль на мгновение задумался, глядя на проходящих мимо студентов. — Ты думаешь, у них получится? — спросил он. — Нет, — ответил Макс. — Конечно, нет. Через месяц полиция очистит Сорбонну. Через несколько лет эти же студенты наденут галстуки, пойдут работать в банки и министерства, а ещё через десять лет будут рассказывать своим детям, как они строили баррикады на бульваре Сен-Мишель в шестьдесят восьмом. Это всегда так заканчивается. Революция — это просто способ для молодых людей выпустить пар перед тем, как стать взрослыми. Шарль покачал головой. — Ты циничен. — Я до ужаса реалистичен. Я видел это сто раз. Востание не всегда меняют мир. Они меняют людей, которые потом возвращаются к прежней жизни. — Но, возможно, — тихо произнёс Шарль, — люди, которые вернулись к прежней жизни, всё-таки немножко изменились? Может быть, они стали чуть-чуть свободнее? Чуть-чуть смелее? Может быть, их дети уже не будут бояться того, чего боялись они? Макс промолчал, глядя на дым над Латинским кварталом. А затем, когда тишина затянулась, задал неожиданный вопрос: — А как ты думаешь, кто из них попадёт в Рай? Шарль моргнул от неожиданности. — Что? — Ну, вот эти все, — Макс неопределённо повёл рукой в сторону баррикад. — Через пятьдесят лет, когда они умрут — кто-то своей смертью, кто-то нет, — кто из них окажется у вас, а кто у нас? Тот юноша с флагом — он явно нарушил заповедь «не укради», когда тащил булыжники из мостовой. И заповедь «не убий», когда бросал их в полицейских. Но он же делал это из благородных побуждений? Или нет? — Я не уполномочен обсуждать... — Да брось, — Макс отмахнулся. — Мы с тобой уже несколько тысяч лет спорим о таких вещах. Думаешь, я поверю, что ты ни разу не задумывался? Давай по-честному: революционеры попадают в Рай? Шарль вздохнул и отставил чашку. — Это сложный вопрос. Если человек нарушал заповеди, но искренне верил, что делает это ради высшего блага... — Значит, да? — Значит, рассматриваются смягчающие обстоятельства, — сухо ответил Шарль. — На Небесах не бюрократия, но определённые процедуры существуют. Учитывается намерение, учитываются последствия, учитывается... — То есть бюрократия, — перебил Макс. — Просто вы называете это глупым словом «процедура». Шарль не удержался от улыбки, а демон между тем продолжал: — А у нас в Аду, знаешь, как? У нас проще. Если человек совершил грех — он наш. Неважно, из каких побуждений. Украл булыжник — украл. Ударил полицейского — ударил. Всё. Добро пожаловать. Но! — он поднял палец. — Если этот же человек потом искренне раскаялся, то мы теряем права на его душу. Таковы правила игры. — И часто такое бывает? — заинтересованно спросил Шарль. — Чаще, чем хотелось бы, — признался Макс с лёгкой досадой. — Поэтому я и не очень люблю работать с идеалистами. Они грешат, но потом раскаиваются. А циники грешат и не раскаиваются. Циники — моя целевая аудитория! Шарль хотел что-то ответить, но в этот момент из-за поворота вырвалась группа демонстрантов — человек двадцать, с красными флагами и плакатами. Они пробежали мимо кафе, выкрикивая лозунг «Освободите наших товарищей!», и скрылись в направлении площади Сорбонны. Один из них задержался, остановился прямо перед Шарлем и Максом, запыхавшийся, с горящими глазами, и сунул Шарлю в руки листовку. Ангел едва успел прочесть заголовок: «Свободу — каждому! Права — всем!» — а студент уже бежал дальше. Макс проводил его взглядом. — Знаешь, что самое забавное в этих лозунгах? — спросил он. — Что же? — Что половину из них я смутно помню ещё по Парижской коммуне. Серьёзно. В марте семьдесят первого года, на Монмартре, какая-то женщина кричала почти то же самое. «Свобода! Равенство! Братство!» — Он помолчал, и на мгновение его лицо утратило обычную насмешливость. — Я тогда стоял на углу и думал: «Ну вот, опять». И знаешь, что? — Что? — Я ошибся. Коммуна продержалась всего два месяца. Потом версальцы вошли в город. Расстрелы, казни, всё такое. Но слова остались. Они пережили саму Коммуну. И теперь, — он кивнул в сторону убежавших демонстрантов, — эти слова снова здесь. И это, пожалуй, единственное, что меня по-настоящему восхищает в людях. Они могут проиграть всё — битву, войну, революцию, — но слова у них не отнять. Шарль долго молчал, переваривая услышанное. Потом тихо сказал: — Это очень... поэтичная мысль. — Я вообще много читаю, не думай, что неотëсанный, раз я демон— отозвался Макс. Вечер медленно опускался на Латинский квартал. Дым рассеивался. Студенты расходились по домам и общежитиям, оставляя после себя перевёрнутые машины, разбитые витрины и свежие граффити на стенах. Полицейские кордоны отступали. Где-то вдалеке, на колокольне Сен-Жермен-де-Пре, пробило десять. Макс поднялся с парапета и потянулся, разминая затёкшие плечи. — Ну что, ангел, — сказал он. — Прогуляемся? Они пошли по рю Сен-Жак в сторону Сены. Улицы были пустынны и странно тихи после дневного шума. Кое-где ещё тлели остатки баррикад, и запах гари смешивался с ароматом цветущих каштанов. Париж, подумал Шарль, всегда ухитрялся пахнуть одновременно войной и весной. На углу рю дез-Эколь дорогу им преградила гора булыжников — остатки баррикады, разобранной накануне полицией. Шарль замедлил шаг. — Подожди, — сказал он и поднял один из камней. Повертел в руках. — Знаешь, что это? — Булыжник, — ответил Макс. — Я видел их много. — Это не просто булыжник, — Шарль протянул камень ему. — Видишь вот этот скол? Этому камню лет триста. Им мостили улицу ещё при Людовике Четырнадцатом. По нему ходили Вольтер, Руссо, Дидро. А теперь он лежит на баррикаде. Макс взял камень, повертел в пальцах, потом отбросил в сторону. — Sous les pavés, la plage, — сказал он. — «Под брусчаткой — пляж». Шарль удивлённо посмотрел на него. — Ты знаешь этот лозунг? — Тут на стене написано, — Макс кивнул на соседний дом, где белой краской были выведены те самые слова. Они двинулись дальше и вышли к набережной. Сена блестела в свете фонарей — спокойная, равнодушная, как и всегда. На острове Сите, подсвеченный прожекторами, возвышался Нотр-Дам — такой же невозмутимый, такой же вечный. Мосты, по которым ещё вчера маршировали демонстранты, теперь были пусты и безмолвны; где-то на западном берегу играл аккордеон, и музыка плыла над водой. Шарль облокотился о парапет и стал смотреть на реку. Макс встал рядом. Шарль думал о том, как странно устроен мир: студенты выходят на улицы, требуя свободы, и в это же самое время где-то в Праге другие люди требуют того же. В Варшаве, в Белграде, в Мехико, в Беркли. Весь мир словно проснулся одновременно, сам по себе. И это было прекрасно, и тревожно, и непонятно. — А я всё-таки кое-что нашёптывал, — сказал Макс негромко, словно отвечая на незаданный вопрос. Шарль покосился на него. — Что именно? — Только не говори никому. Пару граффити, — демон чуть заметно улыбнулся. — Ну, «Запрещается запрещать». Это красиво звучит, согласись. И ещё вот это: «Под брусчаткой — пляж». Мне нравится. Шарль закатил глаза, но без осуждения. Некоторое время они стояли молча. Они стояли у парапета, и Сена текла под ними — спокойная, тёмная, в маслянистых разводах фонарей. Аккордеон на западном берегу смолк, и теперь были слышны только шаги одиноких прохожих где-то за спиной, на рю де Риволи, да далёкий, едва различимый перезвон колоколов Сен-Жермен-де-Пре. Шарль поднял голову и посмотрел на Нотр-Дам. Собор, подсвеченный огнями, казался невесомым — каменное кружево, парящее над островом, как корабль, вставший на вечный якорь посреди города. — Знаешь, о чём я иногда думаю? — произнёс он задумчиво. — О чём? — отозвался Макс, не поворачивая головы. — О том, как его строили. Первый камень заложили в одна тысяча сто шестьдесят третьем. Я стоял на том берегу, — он кивнул в сторону левого берега, — и смотрел, как рабочие выгружают блоки известняка из барж. Тогда ещё никакой набережной не было. Просто грязный берег и деревянные мостки. Макс хмыкнул. — А я помню, как они никак не могли договориться о высоте свода. Архитектор хотел выше, епископ боялся, что стены не выдержат. Спорили два месяца. Я, кажется, немножко подлил масла в этот спор — чисто из профессионального интереса. — И чем кончилось? — Компромиссом, — Макс пожал плечами. — Как всегда. Сделали чуть ниже, чем хотел архитектор, но выше, чем боялся епископ. Я потом, когда собор достроили, пришёл сюда через сто лет и подумал: «А ведь неплохо вышло». — «Неплохо»? — Шарль приподнял бровь. — Это один из величайших соборов в истории. — Мне не положено восхищаться соборами. «Неплохо» — это максимум, что я могу себе позволить в отчёте. Шарль улыбнулся и снова посмотрел на собор. — А ты знаешь, что химеры, которые сейчас на галерее, — их установили только в девятнадцатом веке? При Виолле-ле-Дюке. — Знаю. Я был там, когда их ставили. Одного из этих гадов, который сидит с краю и смотрит на город с таким видом, будто его тошнит от всего человечества, — это, говорят, с меня лепили. — Что? — Шарль уставился на него. — Ты серьёзно? — Нет, — Макс расплылся в улыбке. — Но ты на секунду поверил. Шарль покачал головой и отвернулся к реке. — Ты невозможен. — Ты повторяешь это уже несколько тысяч лет. — И буду повторять ещё столько же. Они помолчали. Вода под мостом блеснула серебром — лунный свет пробился сквозь облака. Где-то на Сите, в лабиринте узких улочек, залаяла собака, и тут же смолкла. — Слушай, — вдруг сказал Макс, — я вот всё хотел спросить. Ты когда-нибудь пробовал по-настоящему выспаться? Просто потому, что хочется? Шарль удивлённо обернулся. — Ты имеешь в виду — сон? — Ну да. Сон. Такое состояние, когда ты закрываешь глаза, и тебе ничего не снится, и ты просыпаешься через восемь часов с ощущением, что мир создан заново. Пробовал? — Я ангел, — осторожно ответил Шарль. — Мы не нуждаемся во сне. — Я не спрашиваю, нуждаешься ли ты. Я спрашиваю: пробовал ли? Шарль помолчал. — Однажды. В Толедо. В одна тысяча пятьсот восемьдесят седьмом. Я был без задания, просто сидел в гостинице и смотрел на потолок. И вдруг подумал: «А что будет, если я закрою глаза и попробую?» Я закрыл. И проспал до полудня. — И как? — Было... странно. Я проснулся и не сразу понял, где я и какой сейчас век. Но при этом чувствовал себя отдохнувшим. Таким... обновлённым. Я потом корил себя неделю. Мне казалось, что ангелы не должны предаваться такой роскоши. Макс фыркнул. — Это самая глупая вещь, которую я когда-либо от тебя слышал. А я слышал много. — Почему глупая? — Потому что вам, ангелам, вечно кажется, что любой отдых — это грех. Сон — грех. Еда — грех. Музыка — грех. А на самом деле это просто... пауза. Способ перезагрузиться. Я вот, знаешь ли, сплю регулярно. Примерно раз в пару десятилетий устраиваю себе ночь полноценного сна. — Ты? Демон? Спишь? — А что тут такого? — Макс пожал плечами. — Сон — это не добро и не зло. Это просто сон. И после хорошего сна я меньше хандрю и меньше срываюсь на людях. Так что с точки зрения Ада это, может, и вредно, но с точки зрения личной гигиены — очень полезно. Шарль тихо рассмеялся. — А как же алкоголь? — спросил он. — Ты же всегда к нему тяготел. — Алкоголь — это другое, — Макс поднял указательный палец. — Алкоголь — это не отдых. Это способ сделать мир чуть менее... реальным. Я демон. Мне иногда нужно, чтобы реальность отступила. Особенно когда люди творят очередную глупость, а я обязан на это смотреть. — Я помню, как ты впервые попробовал вино, — сказал Шарль задумчиво. — О нет, — Макс поморщился. — Только не начинай. — В Александрии. Тысяча двести двадцать девятый год до рождения Иисуса. Ты стащил кувшин с торгового корабля и выпил половину, не зная, что его не разбавили водой. Ты потом лежал на причале и говорил, что мир вращается. — Мир действительно вращается, — буркнул Макс. — Я тогда был молодой, мне было простительно. — Ты был пьян три дня. — Три дня — это нормально для первого раза. — А мне ты тогда читал лекцию о том, что ангелы слишком зажаты и не умеют расслабляться. — Я был прав. Ты до сих пор не умеешь. Вон, проспал один раз и до сих пор мучаешься угрызениями совести. И вообще, знаешь, — Макс повернулся к нему, — у каждого свои слабости. Я люблю поспать. И выпить. Ты любишь поесть. Мы оба любим музыку. Если сложить всё это вместе, мы вполне сошли бы за двух гедонистов на пенсии. Шарль улыбнулся. — Знаешь, это, наверное, лучший разговор о пороках, который у нас был за последние лет триста. — Разговор о пороках? — Макс притворно возмутился. — Это разговор об отдыхе. О праве живого существа — неважно, ангела или демона — иногда закрывать глаза и ни о чём не думать. — Ты сейчас защищаешь право на сон? — Я защищаю право на передышку, — Макс посерьёзнел. — Мы с тобой здесь шесть тысяч лет. И если мы не научимся иногда выключаться, мы сойдём с ума. Это банальнле выживание. Шарль посмотрел на него долгим взглядом. — Ты прав, — сказал он наконец. — Наверное, ты прав. — Я всегда прав. — Нет. Но иногда ты говоришь вещи, которые звучат почти как истина. — Для демона «почти как истина» — это высшая похвала. — Пойдём, — сказал Шарль, отрываясь от парапета. — Тут за углом есть брассерия, которая работает до двух ночи. У них отличный выбор коньяка. Я слышал, ты ценишь такие вещи. — Ты? Предлагаешь мне выпить? — Считай это платой за ситуацию в Москве. Макс выдержал паузу, потом кивнул с серьёзным видом. — Коньяк — это серьёзный аргумент. Идём. И они двинулись прочь от Сены, мимо запертых книжных лавок и уснувших булочных, мимо стен, ещё хранивших тепло вчерашних лозунгов. Впереди, за поворотом, горел тусклый свет брассерии, и ветер доносил оттуда запах спиртного, табака и горячего хлеба. Где-то на колокольне Сен-Жермен-де-Пре часы пробили полночь. Суббота, двадцать пятое мая 1968 года, закончилась.