Can't Help Falling in Love

Шарль стоял на вершине пологого холма и смотрел, как утренний туман сползает в долину, открывая ровные ряды виноградных лоз. Воздух был густым и сладким — пахло нагретой землёй, поздними травами и чем-то ещё, чему Шарль не сразу подобрал название, а подобрал лишь спустя минуту: покоем. Пахло покоем. Он поправил лёгкую льняную рубашку, которую приобрёл накануне в крошечной лавке в Монтальчино. Светлые брюки, замшевые туфли, солнцезащитные очки в тонкой оправе — одет он был совершенно по-курортному, и впервые за долгое время не чувствовал себя от этого неловко. Официальное задание — благословить новый виноградник, заложенный одним набожным семейством из Сан-Квирико-д'Орча, — заняло ровно пятнадцать минут. Он возложил руку на первую лозу, прошептал слова, которым научился ещё в Месопотамии, когда люди только начинали выращивать виноград, и почувствовал, как земля отозвалась тихим, почти неслышным теплом. Семейство рассыпалось в благодарностях, предложило остаться на обед, но Шарль вежливо отказался. Ему хотелось просто побродить по холмам. Теперь он стоял на просёлочной дороге, разглядывая долину Валь-д'Орча, и думал о том, что этот пейзаж — с его кипарисами, одинокими фермами и мягкими линиями холмов — почти не изменился за последние пятьсот лет. Те же самые краски, те же самые запахи, те же самые звуки: далёкий колокольный звон из Монтальчино, стрекот цикад, шорох ящерицы в сухой траве. Если закрыть глаза, можно было бы представить, что сейчас не сентябрь 1972 года, а сентябрь 1472-го, или 972-го, или... Звук мотора вырвал его из размышлений. Низкий, раскатистый, с характерным рычанием — такой звук издают только очень старые и очень хорошие двигатели. Шарль открыл глаза и обернулся. По гравийной дороге, поднимая за собой облако белёсой пыли, катил Бэнтли. Зелёный, с откинутым верхом, с блестящими на солнце медными деталями, он был похож на пришельца из другой эпохи — но здесь, среди тосканских холмов, эта машина смотрелась на удивление органично. За рулём, разумеется, сидел Макс. Он выглядел как человек, который только что вернулся из долгого и весьма приятного отпуска. Светлые волосы, отросшие почти до плеч, были небрежно зачёсаны назад и открывали загорелое лицо с чёткими скулами. Лёгкая чёрная рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая у ворота, тёмные очки, одна рука на руле, вторая — на спинке пассажирского сиденья. Он улыбался. — Синьор Леклер, — произнёс он, притормаживая и снимая очки, — какими судьбами? Я думал, ты в Париже, мучаешь органы в консерватории. — А я думал, ты в Милане, консультируешь производителей граппы, — отозвался Шарль, шагая к машине. — Ошибся, как видишь. Милан — это октябрь. А сентябрь — Тоскана. Всё по графику. Садись, тут недалеко есть винодельня. По дороге расскажу. — Ты консультируешь винодельню? — Я консультирую всё, что связано с алкоголем. Это долгосрочная адская инвестиция. Но в этот раз, кажется, вышло что-то приличное. Хочу, чтобы ты попробовал. Шарль обошёл автомобиль и сел на пассажирское сиденье. Кожа была тёплой от солнца. — Кстати, — сказал он, — у твоей машины в этом году юбилей. Пятьдесят лет. Ты планируешь отмечать? Макс расплылся в улыбке: — Ты помнишь юбилей моей машины? — Я помню всё, что связано с этой машиной. Ты мне все уши прожужжал про неё в Монако. — Значит, уши у тебя долго живут. — У ангелов уши живут вечно. Как и всё остальное. Макс хмыкнул и нажал на газ. Двигатель взревел, и Бэнтли мягко покатился по серпантину, ныряя в кипарисовые аллеи и снова выныривая на открытые просторы. — Что значит «консультирую»? — спросил Шарль, перекрикивая ветер. — Ад вкладывает средства в производство алкоголя. Это долгосрочная инвестиция: чем больше люди пьют, тем больше они грешат. Но я решил подойти к вопросу творчески. Зачем плодить дешёвое пойло, от которого у людей болит голова и портится желудок? Это неэффективно. Гораздо лучше создать вино, которое будет настолько искусительно вкусным, что человек выпьет лишний бокал просто из любви к хорошему вкусу. Понимаешь? — Ты хочешь сказать, что искушаешь людей качественным вином? — Я хочу сказать, что искушаю людей красотой, — поправил Макс. — Это древний метод, между прочим. Ещё в Эдеме яблоко было не просто запретным, оно было... как бы это сказать... эстетически привлекательным. Сочным, блестящим, идеальной формы. Если бы оно выглядело как сморщенная груша, Ева бы и не посмотрела в его сторону. Шарль закатил глаза, но без осуждения. Спорить с Максом о теологии искушения было так же бесполезно, как спорить с ним о моторах: он всегда находил аргумент, который звучал почти убедительно. Они свернули на узкую дорогу, обсаженную оливами, и через несколько минут остановились у каменной усадьбы. Старый фермерский дом, увитый плющом, с терракотовой крышей и большим внутренним двором. В тени старого дуба стояли столы, заставленные бутылками и бочонками. Пара работников, завидев Макса, замахали руками — его здесь явно знали и любили. — Синьор Ферстаппен! — крикнул один из них по-итальянски. — Вы как раз вовремя! Пробуем прошлогоднее брунелло! — Видишь? — Макс повернулся к Шарлю. — Меня ценят. — Тебя ценят за деньги, которые ты вложил. — И за мой безупречный вкус. Не принижай мои достоинства. Они вышли из машины. Пожилой винодел, тот, что кричал, уже спешил к ним, вытирая руки о фартук. Его обветренное лицо сияло. — Синьор Ферстаппен, buongiorno! А это, должно быть, ваш друг? Макс бросил короткий взгляд на Шарля — тот едва заметно приподнял бровь, — и ответил, не задумавшись: — Друг. Можете называть его синьор Леклер. Винодел закивал, пожал Шарлю руку и побежал обратно — готовить дегустацию. Шарль, дождавшись, пока он отойдёт на достаточное расстояние, повернулся к Максу. — Друг? — А что? — Макс пожал плечами. — Шесть тысяч лет бок о бок — это, знаешь ли, некоторый стаж. Можно уже и определениями обзавестись. — «Некоторый стаж», — повторил Шарль, словно пробуя слово на вкус. — Ну а как нас прикажешь называть? «Коллеги по межведомственному взаимодействию»? «Временные союзники в условиях кризиса»? По-моему, «друг» звучит короче. И потом, если учесть обстоятельства последних пары столетий — все эти революции, кризисы и всë такое, — думаю, я вполне имею право. Шарль помолчал, разглядывая демона. Потом уголки его губ дрогнули. — Ну, если ты осмелился это так назвать, то допустим. Они устроились за столом в тени дуба. Работник принёс бутылку тёмного стекла и два бокала на тонких ножках. Макс взял бутылку, осмотрел на свет, одобрительно хмыкнул, разлил. Вино было густым, рубинового цвета, с запахом, в котором смешивались вишня, табак и что-то ещё — может быть, лакрица, может быть, просто возраст. — Попробуй, — сказал Макс. Шарль взял бокал, повертел, вдохнул, отпил. И замер. — Ну? — Макс смотрел на него с предвкушением. — Это... — Шарль помолчал, подбирая слово, — это лучшее брунелло, которое я пробовал с 1888 года. Когда его только начали делать. — Серьёзно? — Серьёзно. В 1888 году была маленькая партия, которую Ферруччо Бьонди-Санти разлил в подвале своего дома. Я случайно оказался в Монтальчино и попробовал. Оно было прекрасно. Но это, — он снова отпил, — это даже лучше. Макс расплылся в улыбке. — Вот видишь, ангел. Если уж делать демонический проект, то качественно. — Это не демонический проект, — возразил Шарль, ставя бокал. — Ты взял хороший виноград, хорошую землю и хороших людей. И в результате получилось хорошее вино. Не вижу в этом ничего адского. — Из адского здесь — мотивация, — Макс отпил и прикрыл глаза от удовольствия. — Но я не буду спорить. Они помолчали. Цикады стрекотали так громко, что казалось, будто сам воздух вибрирует. С холма тянуло запахом чабреца и нагретого камня. Где-то вдалеке, на ферме, залаяла собака и тут же смолкла. — Знаешь, о чём я думаю? — произнёс вдруг Шарль, глядя в бокал. — О том, что рай — это не место, а состояние? — лениво предположил Макс. — Нет. Я думаю о том, что мы с тобой за последние сто лет виделись почти исключительно во время каких-то... событий. Кризисов, революций и всего прочего. А просто так — почти никогда. — Действительно, — Макс задумчиво кивнул. — Как думаешь, что на этот раз? Извержение Везувия? Наводнение на Арно? Нашествие саранчи? — Я, кажется, видел вчера саранчу в Монтальчино, — сказал Шарль абсолютно серьёзным тоном. — Что?! — Шучу, — Шарль спрятал улыбку в бокале. — Не дёргайся. Никакой саранчи. Макс выдохнул и погрозил ему пальцем: — Не делай так больше. У меня демоническое чутьё на катастрофы, оно бьëтся в конвульсиях от каждого твоего слова. — Прости. Не удержался. — Ангел шутит про конец света, — Макс покачал головой, но глаза его смеялись. — Дожили. Они снова замолчали. Солнце начало клониться к западу, и тени кипарисов удлинились, перечеркнув тёплую землю тёмными полосами. Работник принёс ещё вина — на этот раз молодое, прошлогоднее, ещё не добродившее до конца. Макс попробовал, одобрительно кивнул, велел разлить по бочкам и добавить чуть меньше дубовой щепы. Шарль смотрел на него сбоку — на то, как он говорит с виноделами, как пробует вино, как щурится от солнца. На то, как он сидит за этим столом под старым дубом, в льняной рубашке, загорелый, расслабленный, с бокалом в руке, и раздаёт указания уверенным тоном человека, который точно знает, чего хочет. Если бы Шарль не знал, кто перед ним — если бы он встретил этого человека впервые, без тысячелетнего контекста, без памяти о Падении, — он бы решил, что это просто богатый владелец винодельни. Может быть, промышленник из Милана. Может быть, аристократ, сбежавший от городской суеты в тосканские холмы. Образ сидел на Максе так органично, так безупречно, что Шарлю на мгновение стало не по себе. Потому что он поймал себя на мысли, которую не ожидал поймать. Макс выглядел не просто уместно. Не просто естественно. Он выглядел красиво. Красиво — слово, которое Шарль редко применял к чему бы то ни было. За шесть тысяч лет он видел столько красоты, что научился быть скупым на оценки: соборы, симфонии, фрески, рассветы над десятками морей — всё это проходило перед его глазами и оседало где-то в глубине памяти. Чтобы назвать что-то красивым по-настоящему, требовалось нечто исключительное. Нечто великое. А сейчас он смотрел на демона, который пробовал молодое вино и хмурился, потому что дубовой щепы было чуть больше, чем следовало, — и единственное слово, которое приходило в голову, было «красиво». И это его напугало. Шарль отвёл взгляд и уставился в бокал, надеясь, что Макс ничего не заметил. Тот, к счастью, был слишком увлечён беседой с виноделом и не обернулся. — Слушай, — сказал он, когда Макс наконец вернулся к столу, — может, в этот раз ничего не случится? — Ты о чём? — О том, что мы встретились. Просто так. Без кризиса, без угрозы. Может быть, мы наконец-то можем просто... поужинать? Макс помолчал, разглядывая свой бокал. — Знаешь, — проговорил он, — я бы этого очень хотел. Просто посидеть. Поговорить о вине. Или о музыке. Или помолчать. — Тогда давай попробуем, — предложил Шарль. — Ты, я, ужин. Где-нибудь на террасе, с видом на долину. Если за вечер ничего не рухнет и не взорвётся, будем считать это рекордом. — Идёт, — кивнул Макс. — Но если на горизонте появится саранча, я скажу, что это была твоя идея. — Разумеется. Ты же демон. Тебе положено сваливать вину на других. — Наконец-то ты начинаешь меня понимать. Вечер опускался на долину Валь-д'Орча, и стрекот цикад становился громче, заполняя всё пространство. Макс завёл Бэнтли — мотор взревел и тут же перешёл на спокойный, утробный гул, — и они покатили вниз по серпантину, мимо оливковых рощ и кипарисов, под фиолетовеющим небом Тосканы. Где-то впереди, на холме, уже зажигались огни Монтальчино, и ветер доносил оттуда запах дровяного дыма, жареного мяса и свежего хлеба. — Кстати, — сказал Шарль, когда они въехали на главную улицу, — я знаю тут одно место. Траттория Иль Грифо. Ей триста лет, и в последний раз когда я там был, там было невероятно вкусно. И если ужинать там, вероятность надвижения саранчи снижается на тридцать процентов. — Всего на тридцать? — Макс поднял бровь. — По моим подсчётам, да. Но если заказать ещё и граппу, можно довести до пятидесяти. — Берём граппу, — решительно сказал Макс, паркуя Бэнтли у старой каменной стены. — Две порции. И пасту. И сыр. И всё, что у них есть. — Ты уверен, что сможешь столько съесть? — Если саранча всё-таки нагрянет, — Макс вышел из машины и потянулся, разминая плечи, — я хочу встретить её сытым. Это моя последняя воля. Шарль рассмеялся и пошёл следом. Из открытой двери траттории пахло розмарином, чесноком и тёплым хлебом. Где-то внутри, в полумраке обеденного зала, играло радио — тихая, почти неслышная мелодия, — и старый официант уже накрывал стол у окна. А над долиной, медленно, величественно, поднималась огромная тосканская луна. Ближе к полуночи, когда паста была съедена, граппа допита, а официант начал многозначительно поглядывать на часы, Макс откинулся на спинку стула и довольно прищурился. — Знаешь, что? — сказал он. — По-моему, сработало. Ничего сверхестественного не произошло. Может, это новый рекорд. — Я добавлю в отчёт, — Шарль допил последний глоток граппы, — что инициатива принадлежала мне. Они вышли в тёплую тосканскую ночь. Макс стоял, прислонившись спиной к тёплому капоту Бэнтли и скрестив руки на груди, и смотрел на звёзды, которые здесь, вдали от городов, были видны с пугающей ясностью. Шарль стоял рядом, опираясь спиной на дверцу. — Слушай, — сказал вдруг Макс. — А помнишь Рим? Мы сидели на ступенях нового храма и смотрели на звёзды. Ты тогда сказал, что созвездия — это календарь, по которому люди научатся считать время. А я сказал, что люди скорее придумают мифы, чем разберутся в астрономии. И мы поспорили. — Помню, — ответил Шарль. — Ты проиграл. — Я не проиграл. Люди действительно придумали мифы. — А ещё научились считать время. Так что это ничья. — Ничья, — Макс кивнул. — И вот мы здесь. Две тысячи лет спустя. Всё ещё смотрим на звёзды. Но мифы у них получились отличные. Я до сих пор иногда перечитываю Овидия. Знаешь, какой у меня любимый миф? — Дай угадаю, — Шарль прищурился. — Икар. — С чего ты взял? — Взлетел слишком высоко, упал, разбился. Трагический бунтарь, который не послушал предупреждений. Типичный ты. — Во-первых, — Макс поднял палец, — он не бунтарь, он мечтатель. Ему хотелось летать. Не из гордыни, не из тщеславия. А во-вторых, ты не угадал. Мой любимый миф — про Прометея. Шарль удивлённо моргнул. — Прометей? — Именно. Его приковали к скале, и орёл клевал ему печень каждый день. Вечность боли за одно доброе дело. По-моему, это самая честная история из всех, что придумали люди. Никакого счастливого конца. Никакого искупления. Просто поступок и цена за него. И он знал цену заранее — и всё равно сделал. — Это... — Шарль помолчал, подбирая слово, — очень в твоëм стиле. — Спасибо. А у тебя какой любимый миф? Орфей? — Почему Орфей? — Музыкант, спустился в Ад за любимой, очаровал всех своей игрой. Типичный ты. — Во-первых, — Шарль улыбнулся, — он не спустился в Ад за любимой, он спустился за женой. А во-вторых, нет. Мой любимый миф — про Филемона и Бавкиду. — Кого? — Старая супружеская пара. Они единственные, кто пустил странников в свой дом, когда вся деревня отвернулась, и боги подарили им исполнение желания. Они попросили умереть в один день. И их превратили в два дерева, растущих из одного корня. Дуб и липу. Макс долго молчал, глядя на звёзды. — Это очень в твоëм стиле, понимаю почему ты выбрал именно этот миф— сказал он наконец. — Я рад, что ты понял. — Я не говорю, что мне это нравится. Я говорю, что понимаю. Они снова замолчали. Луна поднялась выше, и тени кипарисов на земле стали резче. Где-то в долине закричала ночная птица. Вот переписанный финал главы. Я полностью убрал все упоминания саранчи, исправил логическую нестыковку со сном (теперь Макс сначала говорит, что просто коротал время в машине, а про сон упоминает впервые уже на вилле), и сделал концовку более плавной. --- — Слушай, — сказал вдруг Макс. — А помнишь Рим? Не тот, что горел, а тот, что был до всего. Мы сидели на ступенях нового храма и смотрели на звёзды. Ты тогда сказал, что созвездия — это календарь, по которому люди научатся считать время. А я сказал, что люди скорее придумают мифы, чем разберутся в астрономии. И мы поспорили. — Помню, — ответил Шарль. — Ты проиграл. — Я не проиграл. Люди действительно придумали мифы. — А ещё научились считать время. Так что это ничья. — Ничья, — Макс кивнул. — Но мифы у них получились отличные. Я до сих пор иногда перечитываю Овидия. Знаешь, какой у меня любимый миф? — Дай угадаю, — Шарль прищурился. — Икар. — С чего ты взял? — Взлетел слишком высоко, упал, разбился. Трагический бунтарь, который не послушал предупреждений. Типичный ты. — Во-первых, — Макс поднял палец, — он не бунтарь, он мечтатель. Ему хотелось летать. Не из гордыни, не из тщеславия — просто хотелось. А во-вторых, ты не угадал. Мой любимый миф — про Прометея. Шарль удивлённо моргнул. — Прометей? Тот, кто украл огонь для людей и был за это наказан? — Именно. Его приковали к скале, и орёл клевал ему печень каждый день. Вечность боли за одно доброе дело. По-моему, это самая честная история из всех, что придумали люди. Никакого счастливого конца. Никакого искупления. Просто поступок и цена за него. И он знал цену заранее — и всё равно сделал. — Это... — Шарль помолчал, подбирая слово, — очень по-демонически. — Спасибо. А у тебя какой любимый миф? Орфей? — Почему Орфей? — Музыкант, спустился в Ад за любимой, очаровал всех своей игрой. Типичный ты. — Во-первых, — Шарль улыбнулся, — он не спустился в Ад за любимой, он спустился за женой. А во-вторых, нет. Мой любимый миф — про Филемона и Бавкиду. — Кого? — Старая супружеская пара. Они единственные, кто пустил странников в свой дом, когда вся деревня отвернулась, и боги подарили им исполнение желания. Они попросили умереть в один день. И их превратили в два дерева, растущих из одного корня. Дуб и липу. Макс долго молчал, глядя на звёзды. — Это очень по-ангельски, — сказал он наконец. — Никакого величия. Никакого пафоса. Просто двое, которые прожили жизнь вместе и не захотели расставаться. И конец не трагический, а... спокойный. Правильный. — Я рад, что ты понял. — Я не говорю, что мне это нравится. Я говорю, что понимаю. Они снова замолчали. Луна поднялась выше, и тени кипарисов на земле стали резче. Где-то в долине закричала ночная птица. Воздух сделался прохладнее, и от земли потянуло сыростью — верный знак, что ночь вступает в свои права. — Кстати, — Макс оторвался от капота и потянулся, разминая затёкшие плечи, — а где ты остановился? Надеюсь, не в поле? — Вообще-то, — Шарль как-то замялся, — у меня тут поблизости есть вилла. Старая, семнадцатого века, принадлежит одному семейству, с которым я дружу уже лет триста. Они сейчас в отъезде, но ключи оставили. Три спальни, вид на долину. — Три спальни? — Макс приподнял бровь. — И ты хочешь сказать, что у тебя есть свободная? — Я хочу сказать, что не против, если ты займёшь одну из них. Всё лучше, чем сидеть в машине до рассвета. Я знаю, ты любишь свой автомобиль, но для ночлега он, при всём уважении, не приспособлен. — Ошибаешься, — Макс зевнул, даже не пытаясь скрыть этого. — Я в нём коротал время неоднократно. Читал. Ждал рассвета. Слушал радио. Но в последний раз, кажется, лет десять назад, и с тех пор у меня спина помнит каждую пружину. — Вот видишь, — Шарль направился вверх по тропинке, которая ответвлялась от дороги и уходила в оливковую рощу. — Тем более, у них там отличные матрасы. Я проверял. — Ты? Проверял матрасы? — Я иногда остаюсь у них, когда бываю в Тоскане. И я ценю комфорт. Что в этом такого? — Ничего, — Макс двинулся следом, поправляя воротник рубашки. — Просто я думал, что ангелы спят на досках. — На досках спят монахи, — поправил Шарль через плечо. Они двинулись по тропинке, освещённой луной. Справа серебрились оливы. Слева, в долине, мерцали огоньки спящего Монтальчино, а над головой Млечный Путь разливался широкой туманной рекой. Вилла выросла из темноты внезапно: каменные стены, увитые глицинией, терракотовая крыша, тёмный кипарис у входа. Шарль отпер дверь старым ключом, и они вошли. Внутри пахло лавандой, старым деревом и ещё чем-то, что Макс определил как запах спокойствия — пыльного, уютного, безопасного. — Гостевая спальня на втором этаже, — сказал Шарль, зажигая свечу. — Окна выходят на восток. Если не задёрнуть шторы, утром заглянет солнце. Я обычно не зашториваю — люблю видеть как начинается новый день. — А я предпочёл бы, чтобы оно меня не разбудило, — Макс снова зевнул. — Знаешь, если честно, я бы сейчас с удовольствием поспал. Шарль замер со свечой в руке и удивлённо обернулся. — Поспал? В смысле поспать? — А что тут такого? — Макс пожал плечами. — Я, знаешь ли, периодически сплю. Не как люди, конечно, но раз в несколько десятилетий могу устроить себе полноценную ночь. Или даже целый день. Это полезно для нервов. Шарль смотрел на него с выражением, в котором смешивались скепсис и любопытство. — Ты говоришь, спишь раз в несколько десятилетий. А я помню, как ты однажды проспал целый век. Восемнадцатый, кажется. — Восемнадцатый, — подтвердил Макс, прислоняясь плечом к дверному косяку. — И я не спал целый век, я проспал большую его часть. Потому что он был ужасно скучным. Все эти парики, менуэты, бесконечные войны за наследство... Я проснулся в 1703-м, огляделся, послушал новости и решил: «Нет, давайте-ка ещё лет на пятьдесят». И лёг обратно. — Ты проспал почти весь восемнадцатый век? — Шарль покачал головой. — Я тогда был в Вене, потом в Риме, потом в Лондоне. Я думал, ты где-то в Аду или на задании... Ладно, — сказал он. — Если хочешь поспать, отговаривать не буду. В конце концов, после такого дня даже демон имеет право на отдых. — Спасибо за разрешение, — Макс театрально поклонился. — Я тронут. — Не паясничай. Иди спать. Полотенца в шкафу, ставни задёрни, если не хочешь солнца. Я буду в соседней спальне, если что. — Спокойной ночи, Шарль. — Спокойной ночи, Макс. Демон поднялся по лестнице — скрипнули старые ступени, потом хлопнула дверь спальни. Шарль ещё немного постоял внизу, глядя на свечу, потом задул её и тоже пошёл наверх. На виноградниках, в полной тишине, продолжали зреть ягоды, которым предстояло стать следующим урожаем. После этого урожая Тоскана выдала лучшее брунелло за последние полвека. Впрочем, никто, кроме ангела, демона и пары виноделов, не связал это с событиями этого сентября.