Три стадии безумия

      «Если хочешь есть — съешь яблоко. Если не хочешь яблоко, то ты не хочешь есть.»       Так сказали ему в модельном агентстве, когда он, будучи девятилетним мальчишкой с округлыми щёчками, потянулся за конфеткой для посетителей на ресепшене. Отец посадил его на чётко сбалансированную диету, каждое блюдо подавалось строго по «правилу тарелки»: одна половины — углеводы, вторая — белки и жиры поровну. Однако, его опекун вскоре решил, что последний элемент совсем не нужен — у него название такое уродливое: «жир». Моделям не нужен жир. И вскоре Лука перестал стричь ногти, они попросту обламывались, если отрастали на несколько миллиметров больше.       Отец хотел изящную, хрупкую, драгоценную куколку, мужскую версию Дюймовочки, поэтому Лука занимался профессиональной художественной гимнастикой с шести. Был единственным мальчиком в группе. Девочки с ним не играли в куклы и не хвастались перед ним заколочками. Они его в принципе не очень-то любили. Как хореограф мог ставить в пример мальчика? Ему наверняка легче делать шпагат из-за каких-нибудь там физиологических особенностей! Может быть, если бы вы, тупоголовые, после занятий не жрали булочки с маком, которые мама принесла, а выпили бы немного фруктового смузи, то поняли, почему ему легче садиться на шпагат.       Противиться желаниям папочки никогда не было смысла. Тот всегда четко знает, чего хочет, знает, как этого добиться и успешно распоряжается своими ресурсами. Главный ресурс Хеперу — его же сын без чувства собственного достоинства, но с обостренным инстинктом выживания. Белый холст, который он сможет загнать в нужные рамки, выдрессировать держать спинку прямо и снисходительно улыбаться окружающим. Отец любит послушных и полезных, любит власть и терпеть не может самодостаточных женщин. Но спросите у кого угодно: Хеперу до безумия любит своего одного-единственного сына, своего наследника. Он только и делает, что о нём болтает. Он на него тратит бесчисленные суммы денег. Он при любом удобном случае всем скажет, что его Лука уже умеет играть на скрипке и читать на французском, а потом заверит, что в будущем мальчик обязательно покорит мировые подиумы и миловидное его лицо будет светится из каждого утюга.       Лука тоже считает, что отец его любит. Просто если Лука будет самым худеньким среди сверстников, его будут любить чуть больше. Его даже сводят в планетарий, если мальчик ещё немножко сбросит и купят новую книжку на французском. Приятно, когда тебя любят, поэтому Лука обязательно похудеет.       В двенадцать лет Лука бросил занятия, потому что упал в обморок во время репетиции, а педагоги начали говорить нянечке, которая приводила его, что даже для гимнаста вес мальчика низок и ему бы лучше кушать побольше и играть с ребятами. Отец лишь недовольно цокнул языком от этих известий. Он не мог перестать радоваться: появились свободные несколько часов в недельном расписании. У него уже есть музыкальная школа, актерское мастерство, пилатес, изредка обычная школа, чуть чаще званные ужины отца (где Луке обязательно нужно присутствовать, иначе кто же восхитится этой фарфоровой статуэткой) и, наконец, моделинг.       На пятнадцатый день рождения Луке дарят его первый смартфон, задача которого не только в том, чтобы звонить гувернантке, шоферу, и, в самых крайних случаях, отцу. Он может слушать музыку, читать электронные книги и в целом заходить в интернет, даже если шестое чувство — или здравая часть разума — подсказывает, что система отслеживания и родительский контроль по умолчанию встроены в гаджет. Парень не особо нуждается в этой штуке, она чаще всего лежит без дела на прикроватной тумбочке или валяется на дне спортивной сумки, пока он на съёмках. Входящие звонки ему поступают ещё реже, чем совершаются исходящие: обычно от его шофера. Мужчины, старше отца, который постоянно ворчит что-то себе под нос засохшими обветренными губами. Лука никогда не видел старика вне салона автомобиля и в одежде, которая не была бы похожа на похоронную. Он, вообще-то, об этом не задумывается, он всегда смотрит в окно на мелькающие улицы города, наслаждаясь десятью минутами тишины.       И всё-таки, интернет может быть полезен. Там он узнает, что в любом сорте чая и кофе есть калории, что молочка и глютен препятствуют похудению, а некоторые слабительные продают без рецепта в любой ближайшей аптеке. Его коллеги-девочки перед взвешиванием всегда болтают о том, сколькими блистерами бисакодила они закинулись вчера вечером и как всю ночь провели в обнимку с унитазом.       У Луки искусственно вывели нозофобию крайней стадии, он боится побочек от таблеточек для его слабого сердца, поэтому предпочитает просто голодать дня два перед показами, а после похлебать немного куриного бульона. Калории пугают его и в слабительных препаратах и в ежедневных таблетках, поддерживающих биение одной ебучей мышцы, но черта с два он подаст вид. Страх болезней не распространяется на заболевания, которые у него уже имеются. На расстройство пищевого поведения, видимо, тоже.       В конце концов, Лука узнает, что такое жб, кп, шоко, любимая и прочее-прочее. Знакомится с мамой-аной, радостно принимающей его в свои объятия. Он смеётся про себя с девочек, пытающихся похудеть на семидесяти граммах горького шоколада, не принимает благословение богини выпирающих рёбер и выпадающих волос. Он не восхищается фотографиями из паблика типичной анорексички и ему как-то плевать на то, кого именно в постах называют жирной свиньёй: не его то уж точно. Лука добился острых ключиц и видимых тазовых костей самостоятельно, без помощи спасительницы свыше, без протянутой костлявой руки. Он сделал эту руку своей собственной, потому что должен был, потому что иначе разочаровал бы папочку, а тот остановил бы его несчастное сердечко, непригодное для нормальной человеческой жизни.       Иногда мигрени настолько сильные, что мальчишка согласен на что угодно, лишь бы это прекратилось, но через время он засыпает, а сердечко его все ещё бьётся. Тук-тук, я здесь!       Мама-ана — противная девочка-подросток с бушующими гормонами, обозлившаяся на мальчика с ангельской внешностью. Она натравила на него своих приспешниц. Обновив рекомендации, первый пост сияет вычурным текстом и бесконечно тянущейся лентой комментариев, коих насчитано уже несколько сотен. С обложки поста на него смотрят пустые золотистые глаза и некоторые оголённые участки собственного тела в увеличенном масштабе. Не слишком много для откровенной пошлости, но достаточно для общей картины ходячего скелета.              «Кто там говорил, что модели не блюют? По нему видно, что у него булимия. Все модели хотя бы раз очищались»       «Будь у него девушка, она должна весить на десять кг меньше. Это, типа, чуть больше десяти»       «Я думаю, он по парням, лол. Какой нормальной девке понравится, если её будет трахать скелет»       «Вы все в комментах тупо завидуете. Он ахуенный. Но, думаю, вырастет и разжиреет как и все медийки»       «Икона мужского рхп»       «Мужикам все так легко даётся, даже худоба. Уверена, он жрет все, что хочет и даже не голодал не разу. Типично»       Луке противно и он чувствует, как будто все эти люди шарились рукой у него в штанах, ощупали его вдоль и поперёк, залезли ему глубоко в глотку, проверяя, не съел ли он чего-нибудь. А вдруг на корне языка остались царапины от ногтей? Или в горле застряли комки отвратительной пищи, просящиеся наружу? Но всё это нормально, когда люди ему завидуют. Отцу не сильно важно, в каком контексте его сыночку будут обсуждать, когда люди его обсуждают, а денюжки капают на счет. Лука в любом случае любит свои кости больше всего на свете.

      

***

      Лука нечасто ходит в школу. Его обучают лучшие репетиторы каждый день, в то немногое время, что он свободен между несколькими своими работами, так что он в ней не нуждается от слова совсем. Но у отца начинается зуд и состояние, близкое к истерии, когда сынок прохлаждается дома рядом с холодильником, (в единственном холодильнике, находящемся в открытом доступе, нет ничего, кроме десятка яиц и листьев салата) поэтому, когда его утренние занятия пилатесом отменяются по какой-то причине на целую неделю, мистер Хеперу недолго думает о том, куда отправить своего отпрыска.       Школа Луке не сильно нравится, как и он ей. У них не партнёрские отношения, скорее они просто вынужденно сосуществуют вместе. Конфликтов, вроде, не возникает, но при долгом нахождении вместе появляется головная боль и далеко не сексуальное напряжение. Сама система образования для его сверстников чувствует, что белокурый мальчик — что-то чужеродное и неестественное, желая выплюнуть его из класса со словами: "Здесь учат детей, а не вундеркиндов." Но терпит, ведь папенька не считает своего сына слишком умным, он ведь ещё не получил Нобелевскую премию по биохимии и не поступил в Гарвард, окончив школу экстерном.       Впрочем, одноклассники Луки о нём редко вспоминают. Ну а зачем? Все знают про парня, который появляется, дай бог, раз в месяц, а затем сдает все экзамены на высший балл. Его, конечно, задирали в средней школе, но с тех пор, как блондин практически полностью перешёл на домашнее обучение, это утратило всякий смысл. Луке все равно, у него в любом случае есть репетиторы и доступ к интернету для самообразования.       — Привет! Ты здесь новенький? —взгляд падает на загорелую руку, случайно упавшую на его тетрадь. От движения ручка парня соскальзывает и на листе с аккуратным почерком появляется длинный прочерк поперёк всех вычислений. Лука не помнит, чтобы в их классе был кто-то с таким бронзовым цветом кожи, но, по правде говоря, он вообще мало кого помнит из школы, за исключением имен нескольких человек, а также пары ребят годом помладше, работающих с ним в одном модельном агентстве, так что не ему судить. Ногти у этой девочки красивые и ухоженные, даже если яркий лак на них местами облупился. Девочкам в модельном не разрешают красить и отращивать ногти, хотя никто из них даже не пытался: провальная затея, — Я тоже новенькая! Ну как, я здесь уже два месяца учусь. Тебя как звать? Меня — Хёна.       Ах, вот оно что, новенькая. Поэтому не в курсе о негласном правиле этой школы: не лезть к богатеньким и странным, или просто к богатеньким. К просто странным лезть можно и это даже поощряется, публичное унижение слабых — признак здорового общества. В конце концов, выживает сильнейший. Тот, у кого есть и зубы, и деньги всегда в выигрыше, а "удачи" или "таланта" не существует. Всему этому отец учил с детства, когда ещё не до конца понимал, что красивая мордашка тоже своего рода сила, а у Луки выпал молочный клык. У этой девочки нет ни стыда, ни совести, ни ума, по всей видимости, она даже не замечает, что чистые записи, без единой помарки или следа корректора, теперь перечеркнуты жирной линией по её вине. Не замечает и отстранённый взгляд с толикой надменности, окидывающий её руки, как будто парню настолько на неё все равно, что она не стоит его мимолётного взгляда в лицо.       — Я не новенький, — сухо отвечает он и выдергивает свою тетрадь из-под чужой руки.       Она наклоняется над партой, дабы быть на уровне его лица. Луке стоило не приходить сегодня в школу. Ни сегодня, ни завтра, вообще никогда. Он мог бы прогуляться по городу и прикоснуться кончиком языка к сладкому леденцу свободы, наслаждаясь невиданным ранее вкусом. Он мог бы сделать что угодно вместо отменённого занятия пилатесом, но он пошёл в школу и теперь пожинает плоды своей оплошности. Фрукты блондину, между прочим, тоже нельзя в больших количествах из-за объёма углеводов и фруктозы, поэтому он молится всевышнему, чтобы урожай был скудным.       Девочка напротив, однако, считает его недоумком. Безмозглым, с опилками в голове и ватой в ушах, полоумным идиотом с сердечной недостаточностью. Пара лисьих глаз с радужками красивого серо-голубого цвета уставилась на него, как на инопланетное существо. Лука ещё никогда не был так неуверен в собственной внешности, как сейчас. Может, у него волосы растрёпаны или очки набок сдвинулись? А может, рубашка у него помялась из-за свитера на ней? И почему, чёрт возьми, на него пялится его новая одноклассница с наружностью Адрианы Лимы в пик её карьеры?       — Ну уж нет, ты ведь не Лука, да? Супермодель, снимающаяся в рекламе сыворотки для лица? — она смеётся над собственными словами, пока он поджимает губы. Это была ужасная реклама. Он вылил себе на лицо тонны этой сыворотки, которая, на самом деле, является пустышкой. Его кожа высохла и начала шелушится, а увлажняющий крем, как по волшебству, закончился в тот же день перед съёмками.       Необъяснимый и невиданный ранее стыд охватил тело от посиневших кончиков пальцев до затылка. Что-то сродне зависти, которую обычно излучали его коллеги, когда блондина опять пропихивали на передний план во время фотосессии, но в то же время, это было совершенно по-другому. Он чувствовал стыд на профессиональном уровне, слегка ошеломлённо глядя в лицо новоиспечённой одноклассницы. Очень красивое лицо. Эта девушка могла открывать показы мод Chanel или Dior, или Tom Ford... Это, в общем-то, было неважно. Её внешность прекрасно сочеталась бы и с крыльями Victoria's Secret, и с богатой клеткой Burberry.       — Хёна! — донёсся из коридора мужской, уже сломавшийся, голос, а в дверной проём высунулась белобрысая макушка — Ты идёшь с нами или как? Двигай задницей, а не стой и докучай там... — взгляд старшеклассника с нечитаемым выражением лица метнулся к нему — Луке...       Девочка вновь обратила на него своё внимание и ухмыльнулась. Это была самая дьявольская улыбка из всех, что были адресованы ему когда-либо.       — Значит, всё-таки Лука, да? Учту — она повернулась на каблуках и пошла к тому старшекласснику, который окликал её. Хёна бормотала что-то о том, что этот крашенный блондин — идиот, и что он её использует, но Лука вряд ли слышал. Он вновь опустил взгляд на парту и вспомнил, что ненавидит крашенный блонд.

***

      Всё следующее время он провел словно в забвении. Хёна была светом в непроглядной тьме, к которой тянулись все назойливые, неспокойные мотыльки. Она завораживала не только своей внешностью, но и этой манерой поведения, как будто она играет в игру и знает, что побеждает. У неё была харизма. У неё был голос, звучащий громче всех среди шума переполненной школы. У неё, несомненно, была невероятная доброта и милосердие, раз она общалась с ним. Хёну нельзя было описать одним словом, она была разной. Многогранной. В один день она приходила в юбке, с неряшливым пучком и лёгким макияжем, в другой — с конским хвостом, незаправленной рубашкой и в шортах брата, потому что: «Вся моя одежда в стирке! Что мне было делать?»       Лука был не таким. У него есть образ, сценарий, которому стоит придерживаться. В школе он был «звездным вундеркиндом с золотой ложкой в зубах», а в модельном агентстве «высокомерным смазливым дистрофиком». Он не знает, кто он наедине с собой. Было ли внутри него вообще что-то, кроме органов? Может, его душа ушла вместе с весом.       У Хёны есть брат-близнец, учащийся в параллельном классе. Наверное, его туда перевели, потому что он не такой умный или вообще проблемный. В чем-то Лука был прав, Хёнву действительно не отличался оценками, зато в спорте ему не было равных. Блондин, если честно, совсем не горел желанием соревноваться. Тот занимался баскетболом или волейболом, или всем сразу, он не особо следил за разговором, когда тема переходила к Хёнву. Брат Хёны был тем типом людей, которые обычно раздражали его: громкие, беспардонные, неуклюжие и наивные. Для блондина было очевидно, кто из близнецов выиграл в генетической лотерее. Не то чтобы Хёнву был уродом, он просто... Не нравился Луке. Наверное. Скорее всего, он урод. Откуда он так много знает об этом парне? Проблема в том, что он, видимо, преследовал собственную сестру и, оказываясь рядом, постоянно болтал без умолку.       Эта иллюзия нормальной жизни между утренним пробуждением и строгим голосом педагога по скрипке в музыкальной школе, конечно же, не могла длиться вечно. Лука ощущал себя более свободным, чем обычно. Как ребёнок, укравший мармелад из открытых ящиков в супермаркете, он прощупывал почву, гадая, когда же всё пойдёт наперекосяк. Оковы на его руках никогда не снимались и он сидел там, добровольно заключённый в тюрьме, зная, что где-то там есть выход, но не предпринимая никаких действий к побегу. Потому что он смирился. Он был рождён для этого: для тюрьмы, оков и вспышек камер, которые ослепляли глаза в контактных линзах. Его цепи заботятся о нём. Цепи любят его, когда он ведёт себя хорошо, молча улыбается и кушает как можно меньше.       За эти две недели его мысли были сосредоточены на чём угодно, лишь бы не на том, что действительно важно. Играя на фортепиано посреди зала музыкальной школы, он думал о том, как Хёна таскала тяжёлые коробки с бумагами из библиотеки. Читая сценарий к новому спектаклю, он невольно представлял длинные, порой неряшливые тёмные пряди волос Хёны. К ним иногда очень хотелось прикоснуться и расчесать: неужели ей было удобно с наспех закрепленными крабиком волосами? Закрывая глаза, пока визажист наносил ему макияж на веки, он вспоминал, как Хёна уговаривала его попробовать ванильный кекс из пекарни какой-то старушки напротив её дома. Лука не знал, перед чем он не мог устоять — сладким ароматным кексом или её нетерпеливым взглядом — в любом случае, он сдался. Перестал задумываться о том, что съесть и когда, начал незаметно превышать дневной калораж, особенно тогда, когда Хёна замечала его перед походом в столовую.       Она заняла его мысли, бесцеремонно вытолкнула из черепушки встроенный калькулятор с заметками, поселилась на дне его желудка и не захотела выходить. Возможно, она передала ему частичку себя. Хёна никогда не задумывается о еде. Она могла купить в супермаркете химозный молочный коктейль, не посмотрев на состав, или съесть ведро попкорна в кинотеатре с друзьями. Она двигалась, она жила и выглядела прекрасно. Луке становилось плохо и темнело в глазах, когда он поднимался по лестнице на второй этаж. Казалось, у неё было всё хорошее, что было и не было у него.       — На три килограмма больше, чем в прошлом месяце. Даже не знаю, что тебе сказать, — задумчиво произнесла медсестра, сверяя сегодняшние результаты взвешивания со старыми.       Лука ещё не ел сегодня, но вдруг от чего-то у него появилось острое чувство, как тошнота подступает к горлу.       Через несколько минут он уже скорчился над унитазом, тяжело дыша и просовывая пальцы в рот, на ощупь ища корень языка. Он надавил на него и зажмурился, слушая своё сердцебиение и полностью отключая здравый смысл. Блондин никогда не был импульсивным, наоборот, это слово было его полной противоположностью, как человека, привыкшего планировать и продумывать каждый шаг. Но врезавшаяся в сознание фраза «три килограмма» ощущалась тараканами, бегающими под кожей, ужасающим грузом, повисшим на плечах, осевшим комком в глотке. Грязью и стыдом, от которого хотелось отмыться. Очиститься. Облегчить свою ношу, облегчить своё тело.       Слезы потекли из глаз, когда первая волна рвоты подступила к горлу, он ещё больше скрючился и издал гортанный звук вперемешку с запыхавшимися тяжелыми выдохами. Со второй волной начало казаться, что внутренности пожирают сами себя, сворачиваются в сгусток мусора и вот-вот выйдут через его рот. Он вдруг задумался о том, что он вообще делает. Подражает булимичкам из тех пабликов и строит из себя жертву, хотя сам во всем виноват? Едва успев подумать о том, как это жалко, третий порыв заставил Луку харкаться желудочным соком и выплёвывать слюну на белоснежную керамическую поверхность.       Он прислонился спиной к перегородке между кабинками туалета и запустил руку в волосы. Голова гудела, дыхание никак не восстанавливалось, сердце бешено колотилось о грудную клетку, словно барабанщик отбивал ритм. Слёзы затуманили взор и на некоторое время его захлестнуло облегчение, ведь давящее чувство тошноты пропало, и единственное, что хотелось сделать — это выпить стакан воды и поголодать пару дней. Но вскоре отвращение снова сворачивало его желудок в тугой узел, а слова «три килограмма» звенели церковными колоколами в ушах.       Из него так ничего и не вышло.

***

      Лука сбросил больше, чем три.       Тот импульс месячной давности был глупым, несуразным и детским. Слава всевышним Богам, что его тогда никто не заметил, иначе вся репутация была испорчена. Поддаться мимолетному решению проблеваться, без учёта недавних проблем со сном, стакана воды, выпитого посреди ночи и отсутствия утренней растяжки — самое странное решение, которое Лука когда-либо предпринимал. Он долго корил себя за это, наверное, каждую секунду тех трех суток, что физически не мог положить себе в рот что-либо кроме воды. Только потом, уже под присмотром нервной гувернантки, не желающей потерять высокооплачиваемую должность, он похлебал куриный бульон без соли и специй. Но разве это важно, через что ему пришлось пройти, если на ежемесячном взвешивании у него опять появился отвес? Он тоже считает, что нет.       Едва лишь посмотрев на свой телефон, вибрирующий от звонка, Хёна тут же выбежала из столовой, бросив быстрое «Извини» и не успев прихватить с собой рюкзак. Он молча смотрел на её волосы, развевающиеся за спиной. Наверное, она скоро вернётся, но это было удивительно. Хёна никогда так не реагировала, честно говоря, ни на что, тем более на телефонный звонок. Лука это замечал: её привычки, повадки, едва заметные изменения во взгляде и мимике, перемены в тоне голоса. Девочка была изощрённым кубиком Рубика с бесчисленным количеством граней, всеми оттенками цветов и формой, ни на что другое непохожей. И каждый раз, когда он на шаг приближался к разгадке, ему открывалась новая, неизведанная ранее, сторона её души. Как будто он пытался догнать её, не двигаясь с места. И взглянув на чужой рюкзак, свисающий одной лямкой со спинки стула, Луке вдруг захотелось сделать рискованный шаг вперед, запутывая себя ещё сильнее в сетях серо-голубых глаз, как акт мазохизма или медленного самоуничтожения.       Лука закинул свою сумку на плечо, а чужой рюкзак взял в руки, мгновенно удивившись, как у него не подкосились ноги от тяжести. Когда ему говорили о том, что он «мало каши ел», прямо насмехаясь над тем, что ему трудно открывать железные двери без чьей-либо помощи, мальчик молча отводил взгляд, ведь совсем не помнил вкус и запах каши.       Он точно знал, где она находится: на крыльце у выхода на школьный стадион. Блондин не какой-то криповый сталкер, он лишь видел из окна кабинета физики, как девочка громко смеялась на том самом месте вместе с компанией выпускников. Когда он направился прямиком туда, раздался громкий звонок на урок. Ну что ж, придётся пожертвовать невыносимо утомительным уроком литературы, какая досада.       Лука толкает дверь плечом, вдыхая прохладный уличный воздух. Едва повернув голову влево, он замечает её сгорбленную фигуру на бордюре, установившуюся на него в крайнем смятении, словно олень в свете фар. Взгляд Хёны падает на рюкзак цвета хаку в его руках и она издает тихое «оу», когда он замечает сигарету в её левой руке, которую она не успела потушить о землю. В правой она сжимает телефон так, будто едва сдерживается от того, чтобы с криком швырнуть его в стену. Парень переступает с ноги на ногу и молча протягивает ей её забытую вещь, на что Хёна хватает рюкзак и ставит его на асфальт у себя между ног, а затем просто ждёт. Молча. Немое предложение, которое Лука принимает, садясь рядом с ней на бетонную поверхность. Не касаясь её, конечно же, никогда не касаясь.       Они сидят какое-то время в абсолютной тишине, слышно шум проезжающих мимо машин, строгий голос учителя физики, который, видимо, снова открыл окно нараспашку и тихий стук кроссовка Хёны, нервно постукивающего по земле. Кажется, что проходит вечность, в которой блондин старается даже дышать молча, контролируя биение сердца, прежде чем его одноклассница делает последнюю затяжку сигаретой и выдыхает дым в противоположную от него сторону.       — Я надеюсь, ты, Лука Хеперу, — он терпеть не может, когда его называют по фамилии — знаешь, что некоторые вещи нельзя никому рассказывать.       — Конечно, — быстро и тихо отрезает он, как будто мысль о том, чтобы настучать на неё, была подобна яду.       Хёна совсем с другой планеты, с той, с которой ему не положено находиться рядом по всем межгалактическим законам вселенной. Он не уверен, что она вообще с планеты. Возможно, она мельчайшая частица Солнца, посланная либо озарять самые темные уголки Земли своим светом, либо сжигать их заживо пламенем внутри себя. Лука — единственный житель Плутона, которому наскучило бесцельно бродить между мёрзлых скал не-планеты, поэтому он отправился покорять величайшие места земной планеты, движимый незрелой нуждой во внимании. Однако на Земле слишком высокая температура для мальчика, ему приходится ходить в ледяном куполе и не прикасаться к дочери звезды, чтобы не растаять. Он мелок и неприкасаем, его родину даже не принимают за полноценную планету, ему нужен особый уход, а пригоден он лишь для фотографий, как декоративный щенок. От чего же его так сильно тянет к невиданному, испепеляющему теплу?       — Короче. Это был вроде как секрет, поэтому ты должен мне свой.       — Что?...       — Выкладывай, — упрямо говорит она, а в ответ опять непроглядная тишина. Тогда она тяжело вздыхает и растаптывает подошвой окурок, а затем поворачивает голову к Луке.       — Ладно, допустим. Почему ты не ешь? Ходишь со мной в столовую и не ешь. Не хочешь опускаться до нашего уровня, питаясь в нищенской школьной столовой? — Хёна фыркает, — У нас, вроде, элитная школа или типа того.       — Я модель и публичная личность, — сухо говорит он, лишь немного помедлив с ответом. А как ещё он должен был объяснить это ей, когда даже это оправдание звучало никак иначе, чем жалко? Хёна запросто могла бы быть моделью без голодовок, диет и без того, чтобы в приступе панической атаки истерично совать себе пальцы в рот. «Я модель», но перед Хёной Лука ощущал себя среднячком, который лезет из кожи вон, лишь бы выглядеть хотя бы на семёрку.       — Резонно.       Они вновь вдвоём молчат и молчание это затягивается. Он чувствует, как у Хёны руки чешутся проверить телефон, поэтому она так крепко держится за него. Ещё несколько минут интенсивного давления и Лука уверен, что гаджет погнётся, ведь у неё такие рельефные руки с аккуратно выступающими мышцами. Такие, глядя на которые прекрасно понимаешь, что она набьёт тебе морду, если сильно захочет, но всё ещё нежные и женственные. Не то чтобы парень откровенно разглядывал чужие конечности, это извращение. Может, Хёна могла бы поотрывать ему пальчики по самые костяшки этими сильными руками, чтобы он сбросил ещё хоть чуть-чуть грамм? Они все равно уродливые. Фанаты твердят, что это его изюминка, визитная карточка, но стилисты так или иначе предпочитают надевать на него перчатки.       — Так ты, типа, не ешь? Прям... вообще? — она кладёт руку на шею в жесте неловкости, словно ей стыдно за то, что она не обращала внимание на его протест биологическим потребностям, — Прости, я пиздец как далека от всего этого... Ты понял.       — Конечно, я ем, просто не так часто. И только низкокалорийные, правильные блюда. Без сахара, без глютена, с низким процентом жира, желательно без лактозы и... — хорошо, что Хёна с лёгкостью прерывает нескончаемый поток слов. Он мог бы бесконечно продолжать список того, что ему нельзя есть, а завершить рассказ тем, о чем ему нельзя думать. Собеседница в замешательстве смотрит ему в глаза.       — Ладно, чувак, это странно. Ты же богатенький, так купи себе вейп или пачку хороших сигарет и не морочь голову.       — Странно? Странно умышленно портить своё здоровье и повышать риск развития рака лёгких. В электронных сигаретах чаще всего содержатся подсластители, есть вероятность того, что она просто-напросто взорвётся у тебя во рту. А от запаха обычных у меня кружится голова. От никотина также желтеют зубы, между прочим.       — А у меня жёлтые? — Хёна показательно широко улыбается, что больше похоже на оскал. Но Лука, кажется, смотрит не на её зубы, а на лисий изгиб неокрашенных ресниц.       Когда она красит их, у неё от спешки остаются черные пятнышки на самом краю верхнего века, а в течение дня на скулах появляются осыпавшиеся частички некачественной туши. Блондин понимает, что купил бы ей невероятно дорогую тушь с наценкой, импортную, какими пользуются только корейские айдолы. Некоторые реснички у неё склеиваются между собой, создавая «паучьи лапки». Делает она это специально или нет — он не знает и не особо спешит узнать. Он лишь смотрит на коричневую стрелку в уголке её глаза, которую та явно не рисовала.       — Нет.

***

      Любовь — светлое чувство, обволакивающее тебя с головы до ног. Теплое пристанище, убежище от отца-тирана или пустоты несуществующей самопровозглашённой матери. Афродита нежно укутывала влюблённых шёлковыми простынями, заглушая все проблемы антибиотиками. Любовь заставляла улыбаться милым изгибом губ, а не натянутой озорной ухмылкой. Один взгляд на Луку с рекламного постера наполнял Хёну ощущением гордости и вседозволенности. Она знает то, чего не знают другие. Ей можно делать то, о чем сопливые девочки пишут фанфики и мечтают перед сном. Невинно поцеловать кукольное личико в щёку, уютно пристроить у себя в объятиях, кормить с рук таблеточками по расписанию, не потому что он сам не может, а потому что она не верит, что он их глотает.       Хёна точно будет проходить через все девять кругов ада после смерти, но сейчас она жива, её руки теплые, а сердце горячо и полно страсти к мальчику-апостолу на полголовы её ниже. Синонимом к слову «любовь» определённо было его имя. Оно даже начиналось с той же буквы. Любовь. Л-у-к-а.       Любовь Луки была жадной. Он цеплялся и брал в рот её волосы, прижимаясь к ней, будто желая слиться воедино, пока она рассказывала о назойливом клиенте из бара, у которого точно есть жена и дети, но он выпрашивает номер телефона студентки. Хёне не обязательно работать с такими отбросами, о чем ей неоднократно твердит возлюбленный, но Хёна упрямая. Она сбежала вместе с братом от матери с антисоциальным расстройством личности и синдромом бога не для того, чтобы продолжать сидеть на её шее. Лука молчит, когда знает, что не переубедит её. Он молчит и в этот раз, точно зная, что в детстве мельком видел загадочную Фан на приеме у своего отца, пока выступал с Шопеном.       Любовь Луки была жадной, поэтому он целовал и облизывал её губы в ответ на вопрос: «Ты сегодня ел?» Ведь это проявление любви — касания. Он шарился по её комнате в общежитии, открывал шкафчики, трогал её вещи без спроса и всё её нижнее белье тоже рассмотрел — без похоти во взгляде, лишь с любопытством. Ведь это проявление любви — внимательность. Ведь он не умеет по-другому, и Хёна погладит его по мягким волосам, как неразумного зверька.       Хёнву говорит, что ему осточертело приходить после учёбы и видеть у себя дома отвратительно сладостную парочку, но сестра подзатыльником напоминает ему, что они раздельно оплачивают коммунальные услуги, а Лука бывает у них не так часто. Хёна, как всегда, во всем права, ведь её парень сбегает к ней в перерывах между экзаменом по сольфеджио в музыкальном училище и вспышками камер в фотостудии. Иногда он откровенно подкупает своего шофера, чтобы тот забрал его возле обшарпанного здания общаги и в случае, если отец что-то заметит, свалил всю вину на себя. Старик в смокинге цокает языком, но взятки принимает молча, уверенный, что у сына его начальника слишком поздно начался переходный возраст.       Хёнву в основном капризничает, выпендривается. Ему нравится Лука, но только когда он не прилипает к Хёне как жвачка. Соответственно, в 90 процентах случаев, один второго терпеть не может. Но блондин — хороший слушатель, а Хёнву болтает без умолку, так что иногда они ладят. Ключевое слово «иногда» — подмечает Хёна.       Лука пугает её. Его любовь фанатичная, не знающая меры и границ, собственническая, обсессивная и совершенно нездоровая. Но беспокоится она по большей мере не из-за этого, а из-за того, что любит Лука не только её.       Проходя мимо зеркала, он всегда останавливается и ненароком разглядывает своё отражение пустым, разъедающим кожу взглядом. Он не смотрит, растрепались ли у него волосы или нет ли пятен на толстовке. Уж тем более, он не любуется своей невероятно завораживающей внешностью. Лука анализировал собственное тело. Мог пятисекундной остановкой возле своего отражения определить, выглядит ли плоский живот чуть менее прилипшим к позвоночнику после стакана воды. За спиной обхватывал свое запястье большим пальцем и мизинцем, пытаясь сломать себе ебучую лучевую кость. Ненароком ощупывал ключицы, сидя перед ней в кафе, мол, «чешется». Слишком часто, почему-то, у Луки чесались именно ключицы. У него всегда краснела кожа от любого неправильного прикосновения. В том же самом кафе делал вид, что ест свой пресный цезарь без соуса, просто перемешивая его вилкой. Иногда откусывал кусочек от листика салата, если тишина в диалоге затягивалась.       Лука никогда не ел перед встречей. Когда они не виделись слишком долго, он не ел за день до встречи из-за какого-то извращенного желания выглядеть ещё прекраснее перед ней. Ещё меньше. Ещё больше похожим на изысканную хрустальную вазу для богатеньких ценителей искусства.       Лука пугает её, потому что у неё дрожит нижняя губа каждый раз, когда она сравнивает его сегодняшнюю фотографию с фотографией, сделанной месяц назад. Она не знала, что этот человек может выглядеть ещё болезненнее, но он каждый раз превосходил сам себя. Лука — самое уродливое и самое красивое существо в мире. Тонкая кожа, заметные скулы, синяки под глазами, клочки волос на расчёске и густой слой пушка на руках, постоянная дрожь от холода, частые обмороки и головная боль, которую тот умело скрывал.       Просто удивительно, как ему вечно хотелось посидеть в тишине её объятий, а не разговаривать обо всем на свете, хотя раньше ему так нравилось слушать её голос. Он говорит: «Ты — лучшее, что случалось в моей жизни», «Ты — самая красивая девушка из всех, что я встречал». Хёне хочется вытереть слёзы его рубашкой или переломать ему все костяшки одну за другой. Она ж его только тронет — у него уже открытый перелом со смещением. Косточки хрупкие.       Хёна терпеть не может его кости, она его к ним безумно ревнует, а Луке мозги промыло смесью из огурцов, гречки быстрой варки и воды. В трещащей по корешку медицинской карточке есть заключения по заболеваниям всех групп, лишь слабоумие отсутствует, так почему он всё никак не поймет, что возлюбленную воротит от его тела? Ей не нравятся ни лодыжки, которые можно обхватить одной рукой, ни крошащиеся белоснежные зубы, а ему всё смешно. Он специально переодевается при ней, не стесняясь, как будто гордится своими достижениями.       Модель и есть модель на то, чтобы маленькие девочки хотели ею стать. Хёна никогда не хотела, её в детстве никто не наряжал и по магазинам за ручку с папой она не ходила. Она в старшей школе, не щадя мать, покупала все безделушки, которые только хотела, а теперь продает их на барахолке, потому что за аренду платить надо, да и покушать чего. Хорошо было бы жить с парнем анорексиком, а не с братом, он не съест твою порцию, он закинется шипучими витаминками оранжевого цвета. Лука переживает из-за того, что у неё сердце откажет от пачки "мертворождёния" за день, но она пережила всё. Теперь лишь боится, что переживет и его.       Вот и сейчас он жмется к ней, довольно прикрыв глаза. Сворачивается калачиком у её живота, как кот рядом с беременной хозяйкой. Это слишком интимно — слушать бульканье в животе другого человека, когда в собственном лишь урчание. Хёна большим пальцем поглаживает его кудри, просто чтобы занять руки, листает ленту соцсетей туда-сюда с выключенным звуком. Ей больше нечего делать с Лукой, он, кажется, слишком быстро засыпает, когда ему тепло. С ней всегда тепло, ведь она живая, а руки у неё не синие. Хёна не на грани смерти.       — Ты таблетки сегодня пил? Упаковку достань, — она говорит так тихо, как только может. Насколько способен её буйный нрав и горячая кровь. Ей категорически не нравится быть тихой, но приходится, она ведь его любит. Любовь — Лука — самопожертвование. Любить значит жертвовать своими принципами, привычками, временем, своим характером и частью своего сердца. К сожалению, эту простую, но мудрую истину лишь Хёна одна-единственная и понимает. У Луки и так слабое сердечко, он не в силах им жертвовать. Даже при условии, что отец может купить новое, если тот заработает ещё побольше деньжат.       — Утром перед парами пил, а упаковку дома забыл. Мне она незачем с собой, я о таблетках не думаю. Я только о тебе думаю, Хёна, — ему так нравится своей любимой воду в уши лить. Себе в желудок заливает, а ей всё в уши, как будто она глупая. Знает, что она его раскусила давно, но все равно врёт постоянно, без зазрения совести, как будто у него сосуд лопнет, если правду скажет. Хёна устала ловить его на лжи, она устала от него, но любит безмерно, поэтому соглашается изредка поиграть в игру Луки: «Кто лучше прикинется дурачком». Лука в театре выступал, поэтому он всегда выигрывает у неё поцелуй в лоб и почёсывания по затылку. Плохой пёс, Хёна больше не хочет играть.       — Не ври. Их нельзя на голодный желудок пить. Тебя стошнит, — она злится, Лука это чует. Все слишком сложно для изголодавшегося ума: то на него злятся за то, что ест, то за то, что не ест. Он обиженно поворачивается на другой бок, утыкаясь носом ей в бедро. Инфантильный ребёнок. На правду не обижаются. Он обычно вообще ни на что не обижается, если только дело не касается каштановых волос и загорелой кожи, потому что это его слабость и одновременно прилив сил. У энергетических вампиров или тёмных эмпатов бледные губы и светло-карие глаза, Хёна об этом теперь знает не понаслышке.       Она прожигает чужой затылок взглядом, желая спихнуть его с себя, выгнать, хлопнув дверью перед носом или самой собрать вещи и убежать. Бросить его на произвол судьбы, напиться в хлам в каком-нибудь левом баре и, может, пофлиртовать с высоким качком. Её такие не привлекают, её никто, кроме Луки, не привлекает, но она хочет, чтобы он понял, что ему есть что терять. Для непо-бейби это непосильная задача.       — Тебе важно хоть что-то в жизни кроме твоего конченого папаши и отражения в зеркале? — она знает куда целится и это самое страшное. Подобралась слишком близко и Луке страшно некомфортно, аж кушать хочется. Куда легче жить своей несуществующей идиллией хороших отношений, любви и взаимопонимания, чем разворачивать нескончаемый клубок совместно нажитых и собственных детских травм, как скандальные родители, делящие имущество. Лука не выбирал между мамой и папой в суде, потому что ему не давали выбора никогда.       — Мне важна ты, — у него сворачивается живот и болит правое предсердие. Хёна делает больно: она его теперь слишком хорошо знает. Карликовая планета начнет плавиться и рассеется, так и не достигнув своей обожаемой музы. Столкновение неизбежно, Луку сбрасывают с чужого тела       — Заткнись нахрен! С меня этого хватит, — она подтягивает колени к груди, а глаза её — такие неуловимые — блестят злостью и лёгким намёком на страх. У Хёны сильные руки, но они дрожат, покоясь на коленных чашечках. Не хрупкая, но кажется таковой, когда нарочито отводит от него взгляд. Она милая и уязвимая, её хочется оставить только себе, перевязать красивой атласной ленточкой жёлтого цвета и не отпускать никогда. Может, позже он съест её целиком, лишь для того чтобы она осталась рядом. У него заболит живот, но Хёна того стоит. Она не убежит никуда, если будет полностью принадлежать ему: начиная от мыслей, заканчивая ногтями, которые в какой-то момент перестали быть ухоженными. Когда-нибудь Хёна станет его погибелью, это точно, но, возможно, он уже стал её? Ему не кажется, что он сделал что-то не так, — Это безумие, Лука, тебе нужен врач, а не я. Я сомневаюсь, что вообще действительно нужна была тебе. Я не могу тебе, блять, помочь, если ты даже не осознаёшь, что тебе нужна помощь... Уходи отсюда. Прошу, просто уходи.       Лука — ебучая черная дыра, скрывающаяся за очаровательным скоплением звёзд.

***

      — Мне жаль, отец. Да, этого больше не повторится.       Слова вырывались изо рта естественно, как на автопилоте. Если бы Лука становился меньше на один сантиметр каждый раз, когда говорил эту заученную с детства фразу отцу, сейчас он был примерно на три метра под землей. Людям нравится, когда перед ними извиняются, они чувствуют себя обиженными жертвами, чувствуют власть, вседозволенность и господство над другими. Людям нравится смотреть на других свысока. Люди любят наказывать других в угоду себе или своему непреклонному желанию животной мести.       Его отец всегда выбирал первое. Фальшивая нота или сбивчивость в движении пальцев на выступлении — час кардио тренировок перед зубрежкой неудавшейся партии на скрипке. Лишний килограмм отёков от недосыпа, вызванного бессонницей — разгрузочный день, ты теперь питаешься только водой. Недопустимое упоминание в СМИ, фотография супермодели с какой-то простолюдинкой, (он прекрасно знает, кто она такая, но это уже, к сожалению, не их история) гуляющих за ручку — тщательная проверка, перепрошивка телефона и неожиданная фотосессия для нишевого европейского издания.       Хёна поступала куда более жестоко. Отворачивалась от него, делая хуже им двоим. Она проигнорировала в общей мере двадцать семь сообщений и шесть звонков. Даже не прочитала и не сбросила, просто исчезла из его жизни, забрав с собой какую-то часть души блондина. Всего лишь душа, а Лука пытается достучаться до неё так, словно она отсудила у него половину имущества.       Без нее он не пил таблетки, без неё он не мог перестать думать о еде и ждать следующего скудного приема пищи, без неё он не мог играть скрипичное соло «Ромео и Джульетты», не размышляя о том, вонзила бы Хёна себе кинжал в бок или нет, увидев его труп рядом с собой. Беспощадная девочка одомашнила его, приучила к угощению после выполнения команд и к словам «хороший мальчик», а затем отдала обратно в приют, где бьют по носу и купируют хвост в эстетических соображениях. Без неё он больше не мог существовать и не горел желанием начинать это делать. Когда это его желания учитывались?       Продавщица в цветочном магазине, слепая на один глаз, сказала, что все девушки любят цветы, но когда Лука попросил букет из предпочтительно жёлтых цветов, та тихим голосом спросила, уверен ли он в своём выборе. Кажется, это были гвоздики, и Хёне нравился этот цвет. Она как-то сказала, что он похож на одуванчик, а блондин подул на поседевший цветок. Белые парашютики унесло ветром в лицо девушки, в её волосах надолго застряли пушистые шапочки семян. Дарить одуванчики вроде как-то непрестижно, будто он сорвал их с полянки в детском саду. Хёна достойна всего самого лучшего, в том числе и парня.       Лука будет вести себя хорошо, он, может быть, покушает вместе с ней, купит ей бутылку дорогого коньяка и будет обсуждать с ней фильм прямо во время просмотра, если сам не уснет. Скажет ей, что они конечно же заведут собаку и двоих детей, состарятся вместе, а потом умрут в один день, держась за руки, несмотря на то, что у него аллергия на собак и сдохнет он как минимум на два десятилетия раньше неё. Два реалиста иногда нуждаются в подтверждении того, что их жизнь — полное дерьмо путём лжи самому себе. Он взял почти скромный букет серо-голубых гиацинтов.       Дверь открывает, к огромному сожалению, не Хёна.       Они слишком долго молчат, смотря друг на друга. Вернее, блондин смотрит куда-то чуть ниже лица парня, поднимать голову будет слишком унизительно. Если рядом со своей возлюбленной он выглядит низким, то по сравнению с её братом, Лука — сорняк. Лука может быть изящным и величественным на фотографиях, но в жизни Хёнву с его глупой мордашкой и горой мышц смотрится куда привлекательнее, его не сносит сильным ветром и коленки не болят от прохождения одного лестничного пролёта. Смуглый парень со вздохом перешагивает через порог квартиры и закрывает за собой дверь. Вновь у Луки забирают тепло, небрежный уют, Хёну.       Он остаётся наедине с густым напряжением и запахом пива, исходящими от Хёнву. Оно то же самое, что пьёт его сестра, наверное, они, как обычно делают по субботам, купили по три банки на каждого и смотрят американские фильмы восьмидесятых. От одной мысли об этом он всё больше скучает по ней и её горячим ногам под махровым пледом. Давление физически ощущается в этом тесном подъезде, где воняет штукатуркой, и Хёнву ничем не смягчает ситуацию:       — Хёны здесь нет. Вали отсюда.       — Она не дома в субботу вечером после пар? Сегодня не её смена в баре, — ложь собеседника звучит настолько неубедительно, насколько это вообще возможно. Не будь девушки дома, Лука бы не увидел мельком её старые кроссовки с грязными шнурками и не услышал бы голос Вайноны Райдер из квартиры. Хёна всегда выставляет громкость на ноутбуке на максимум, когда смотрит фильм.       — Что конкретно тебе было непонятно в моих словах? Поезжай обратно в свой трёхэтажный особняк и забудь дорогу к нашему дому, как страшный сон.       — Не лезь не в своё дело, — он начинает раздражаться в ответ, — Просто дай мне извиниться перед ней и выяснить, почему она меня игнорирует.       Терпение Хёнву взрывается на глазах и горит синим пламенем конфорки газовой плиты. Лука прямо сейчас должен был бы начать дрожать от страха или бежать как можно дальше. У трезвого брюнета в ярости не было ни стоп слова, ни тормозов, а перед ним стоит он, со сжатой челюстью, после как минимум одной баночки спиртного. Обычно Хёнву быстро отпускает ситуацию и ни на кого не держит зла. Ни на кого, кроме тех, кто доставляет неудобства его дорогой сестре. Совершенно очевидно, что у него нет даже капли милосердия к Луке, ведь по выражению его лица наглядно видно, что он с радостью готов сломать зятю не только нос.       — То есть ты даже не знаешь, за что извиняешься, так? — он презрительно фыркает, проводя рукой по коротким волосам и вдруг его голос становится жёстким, ржавеет, — Я скажу тебе вот что. Мне плевать, хочешь ты сдохнуть или нет, но не топи в этом дерьме мою сестру. Она за тебя волнуется больше, чем ты того заслуживаешь. И если ты её действительно любишь, то либо ложись в больничку, лечись и начинай нормально жрать, либо, блять, брось её как нормальный взрослый человек и замори себя голодом до смерти! Сними уже свои розовые очки и пойми, что такие как ты, как минимум ходят к психотерапевту, как максимум — лежат в психушке!       На этот раз Лука задирает голову и смотрит в лицо собеседнику, он и так уже достаточно унижен. Физически он здесь, в этом потрепанном временем подъезде, но душа его летает где-то в прострации, вероятно, вскрыла себе вены в ванне, полной горячей воды.       Он умирает в этой временной линии и возвращается в место, которое слишком давно не вспоминал. К его руке подключена капельница, отец говорит что-то о том, что он болен страшной болезнью и как это сильно повлияет на его будущую карьеру, а Лука лишь чувствует, как холодноватый препарат разливается по венам. Холод проникает в само сознание, постель тоже холодная и его тело её не согревает. Окно открыто, потому что сейчас середина июля, отец с медсёстрами всё говорят, говорят, говорят. Это странно, ведь он стоит перед разгневанным Хёнву и ему холодно, потому что сейчас конец ноября. Но этот холод проникает в непослушные сердечные клапаны, Лука не любит капельницы.       Он вовсе не болен, Хёнву наверное что-то путает, это не он, должно быть, это кто-то другой. Точнее, он болен, но не так. Лука раньше не мог успокоить своё сердце после занятий пилатесом и у него темнело в глазах каждый раз, когда преподаватель говорил поменять позу. У него порок сердца, слабые кости и целый список продуктов, которые он не переносит, но это не значит, что он не в себе.       Лука видел действительно больных людей, в частности девушек. Тех, кто словил религиозный психоз от поклонения маме-ане. Их госпитализируют и через катетер вливают в организм питательные вещества, потому что их желудок больше не в состоянии переваривать что-либо. Они ненормальные и готовы заработать себе разрыв пищевода, ежедневно читая молитву на коленях перед унитазом. Они еле передвигаются и уж точно не смогли бы сходить за цветами для любимой девушки. И Хёна, и Хёнву преувеличивают значимость его "болезни", тогда как сама болезнь таковой не является. Это лишь необходимость, как никак, Лука ведь модель. У всех в индустрии есть РПП и в этом нет ничего страшного.       — Слушай, ты вообще когда-нибудь хотел работать в модельном? — голос брюнета остыл, приобретя нотки учителя, пытающегося вытянуть ответ из нейроотличного первоклассника. Он обращается с ним, как с ребёнком, сразу понятно, что они с Хёной родственники. Но разве не этого Лука втайне хотел? Хотел, чтобы над ним сюсюкались с погремушкой и ложечкой детского питания, приближающейся ко рту. Может быть, скоро он действительно не сможет есть ничего, кроме детского питания. Хёнву уже открывает дверь в квартиру и бросает ему, прежде чем уйти, — Подумай над этим, прежде чем возвращаться со своими соплями к моей сестре. Она уже устала их вытирать за тебя.       Дверь захлопывается и закрывается на защёлку изнутри. Лука не извиняется, а возвращается домой на автопилоте. Голубые лепестки гиацинтов презрительно пялились на него из мусорного бака.

***

      Ему больно. По всему телу бегает туда-сюда мелкая дрожь, кончики пальцев совсем отнялись и не контролируются своим владельцем. Лука не помнит, как он здесь оказался и что привело к такому исходу. Ему больно. Он без контактных линз, но сейчас зрение предельно ясно, к нему приходит осознание того, что он натворил. Во рту отвратительное послевкусие, он чувствует, как полон его желудок предельно полон, словно сейчас всё выйдет через рот. Ему больно. Боль из живота распространяется на все конечности, поднять ногу и дойти до ванной комнаты кажется тринадцатым подвигом Геракла. Он не может идти, не наклоняясь вперед и не держась рукой за стенку. Глаза слезятся, но если начнёт плакать — станет ещё больнее. А в прочем, зачем плакать? Ты сам всё это натворил. Это твоя вина. Разве тебе не стыдно? Разве тебе не стыдно обжираться как свинья и всё ещё хотеть большего? Жалко пытаться заполнить пустоту внутри, которую оставила за собой милая девушка, едой. Не пора ли тебе остановиться?       Он очень хочет остановиться, но не может. Ищет повод ненавидеть себя ещё чуток больше.       Луке двадцать один и он снова начал блевать. Он, кажется, что-то сломал в своей жизни, и Лука ненавидит себя и хочет есть, есть, есть, есть, но сидит перед унитазом. Подобно четырнадцатилетним девочкам из его агентства, опускается на самое дно безумия, перенимает их популярную установку: «ешь — блюй». И в конце-концов понимает, что ничем не лучше них.       Он вытаскивает пальцы изо рта. Никогда в жизни у блондина не появлялось такого сильного желания помыться, как сейчас. Стереть с себя следы такой неправильной, грязной прихоти, как еда. Отмолить у Бога прощение за такой непростительный грех, как чревоугодие. Но стыд, кажется, захватывает каждую молекулу воздуха, оседая на плечах и ресницах, отчего он не может пошевелиться. Кандалы на руках становятся физически ощутимыми и больно сдавливают запястья. От того, что фарфоровая куколка потрескалась и дала слабину, никто не выпустит её из стеклянного ящика. Кукла не перестанет быть украшением.       Лука не хочет шевелиться, не тогда, когда его тело такое противное, а во рту этот мерзотный привкус желудочного сока. Он хочет уснуть на несколько дней, а после пробуждения вновь чувствовать себя прежним. Лёгким, тонким, как спичка. Из желания пробить плинтус из унижения и самоненависти, он тянется к смартфону рядом с ним. Долгие гудки, режущие слух, голос автоответчика.       Вопрос Хёнву никак не выходит из головы, такой глупый, заданный с издёвкой. Провокационный, какой задают только интервьюеры на телешоу. Хочет ли Лука быть моделью? Очевидно, что да, ведь это приносит большие деньги, славу и влияние. На него смотрят, как на ангела и восхищаются. Да, потому что это получается у него лучше всего: ничего не есть ради показа; божественно ходить по подиуму, высоко задрав нос; быть вешалкой со смазливым личиком. Ответ — да, потому что он усердно учился этому с девяти лет, он был рождён для модельных агентств и вспышек фотоаппаратов. Лука ещё был в утробе матери, когда его родители уже решили, что сыночка станет супермоделью и будет приносить миллионы в кошелёк отца-продюсера.       Иногда проскакивает мысль о том, что Хеперу, возможно, был готов подвергнуть несовершеннолетнее дитя пластическим операциям, лишь бы сделать его пригодным для подиума. Но блондину повезло, что он родился обаятельным милым мальчиком, приковывающим к себе взгляды извращенцев. Он старается не думать о таком, ведь ему нельзя, а дорогой папа всегда обо всем узнает. И о влюблённости в приёмную дочь Фан, и о приступе заедания стресса, последующей рвоте. Папа всегда знает.       А Лука, на самом деле, неродной, он ничего не знает. Не знает и ответа на этот вопрос, да и отвечать на него совсем не хочет. Может ли отец ответить вместо него? Может ли Хёна это сделать? Отцу нельзя задавать такие вопросы, а Хёна его бросила. Хёна не хочет его больше никогда видеть, она жестокая и невероятно глупая.       Непрекращающееся ощущение гниения изнутри не покидает ни единую клетку тела. Гниль всегда жила в нём, сейчас она лишь вырвалась наружу вместе с рвотой. Омерзителен, жалок — вот каков он на деле. Гниль никогда больше не сойдет с его тела и языка, это то, что не смыть, не очистить зубной щёткой и даже не выблевать. Ни одно средство для полости рта не сможет помочь с дрожью в руках от желания удержаться за что-то физическое. Настойчивый, чересчур навязчивый импульс пронзает головной мозг лишь одной мыслью:       «Я должен всё это окончательно разрушить.» Сжечь те немногие остатки счастья и несчастья, что делают бесцельное существование жизнью. Благородно послать всё это нахуй со всем отчаянием, на которое он только способен.       Но Лука не может так. Кто-то абсолютно жестокий и садистский выворачивает все его чувства наизнанку, оставляя лишь пережеванные следы самоконтроля и рационального мышления. Этот кто-то на корню перерезает сотни зачатков различных сценариев, возникающих в голове. Что если он сейчас без согласования с отцом напишет менеджеру с просьбой расторгнуть все контракты с брендами и агентством? Что если он сейчас напьётся до беспамятства самым дорогим коньяком? Что если он сейчас перережет себе вены лезвием из бритвы? А может прыгнет с крыши или наконец-то сполна насытится своими ненавистными таблетками? На удивление, на эти вопросы Лука знает верный ответ. Ничем хорошим это не закончится. Придётся столкнуться с последствиями. И будет ещё намного больнее. Он не вправе ни заплакать, ни закричать, поэтому остаётся безучастно смотреть в пустоту, видя перед собой силуэт маленького мальчика.       Ему снова четыре года, он живет в лабораторных условиях, как подопытный кролик, но он впервые попробовал панкейки с клиновым сиропом и это было самое вкусное, что он когда-либо ел. Хочется положить голову на колени Хёны, пока она будет кормить его панкейками. Она обязательно запачкает пальцы в сиропе, ведь она иногда такая неряшливая, а Лука потом всё слижет. Хёна назовёт его милым или глупым, потому что она всегда так делает. Фантазия очень сладкая, как Лука и любит, ему просто слишком редко позволяют фантазировать.       Ему снова пять и в детском саду Лука видел, как один очень злой и грубый мальчик плакал, жалуясь на что-то своей маме с добрым лицом, а она вытирала ему слезы каким-то простеньким жёлтым платочком тонкими руками с аккуратным маникюром. У неё был мягкий и тёплый голос, когда та хвалила рисунок мальчика, утешая его. Лука не помнит, какие руки у его мамы, он слишком давно её не видел, а когда спросил об этом у папы, тот сказал ему повторить свой вопрос на французском для практики.       В шесть лет Луку возненавидела девочка с яркими волосами на уроках художественной гимнастики. У него всё никак не получалось поймать булаву, а она справилась с этим с первого раза. Папа этой девочки купил ей пончик с ванильной глазурью и всё улыбался, пока она хвасталась своим достижением. Маленький Лука тогда вспомнил, что никогда не пробовал пончики, пока нянечка провожала его к машине.       К сожалению, ему сейчас двадцать один и он сидит на кафельном полу, дергая корни блондинистых волос. Но Лука чувствует себя маленьким мальчиком, не знающим про калории и зачем совать пальцы в рот. Он свернётся под одеялом с ночником в виде луны и будет собирать кубик Рубика вновь и вновь, пока не слипнутся глаза, ведь Хёны нет и некому погладить его по голове. У него дрожат руки. Он из раза в раз набирает один и тот же номер.       Хёна не отвечает, а ему всё ещё невыносимо больно. В груди или в животе — он уже не знает точно.

***

      Слыша второй раз фразу: «Я исправлюсь», слова о прощении застревают в горле у всех, но лишь немногие проглатывают их, подобно яду. Те, кто выбрал противоядие, вскоре будут жестоко наказаны судьбой-злодейкой. Прощение — великий дар и сильнейшая слабость. Простив однажды, ты видишься в глазах окружающих Святой Моникой, чьи страдания и молитвы обязательно окупятся. Простив во второй раз, перед тобой больше не каются. Это индульгенция, а не отмаливание грехов. Не стоит действительно верить, что люди могут измениться, но всем порой нравится вкус надежды и никто не вправе вас судить.       Хёна была такой, искренне веря в искупление, в переосмысление своего жизненного пути и ценностей. Её доброта сияла лучами рассвета в день летнего солнцестояния и это знали все, кто хоть раз обранял слёзы в присутствии девушки. Она не наивна и не глупа. Она видит людей насквозь и даёт второй шанс тем, кому это нужно, кто этого заслуживает.       Фан, напротив, никогда не нуждалась ни в прощении, ни в понимании, ей было глубоко наплевать на всё, что касалось несовершенства человеческой души. Может, оттого это, что собственная душа этой статной женщины создана не из чего-то возвышенного и духовного, а из приземлённых химических соединений и металлических сплавов. Несмотря на это, она всегда смотрела на своих подопечных свысока, если имела честь с ними видеться. Всегда подопечные, экспериментальные проекты, назойливые мухи, но никогда не дети. Она всегда кривилась от слов «мой ребёнок» и окидывала взглядом французского палача всякого, кто имел наглость считать близнецов её детьми, и Хёна, невольно, начала перенимать у неё эту реакцию.       Иногда возникала мысль, была ли Фан сама когда-нибудь ребёнком, или её действительно создали в лаборатории? Никто никогда не видел в женщине ни одной человеческой эмоции, будь то нежность или тщеславие. Она не была ни плохой, ни хорошей, её чаще всего вообще не было.       Хёна очень мало что о ней помнит, в голове всплывают лишь смутные образы со слов брата. Тёмные, почти чёрные волосы с проступающей сединой, анализирующий взгляд и аристократический высокий нос с горбинкой. Сейчас Хёна представляет женщину сморщенной, скрюченной старушкой, остро отчитывающей аспирантов, которые десяток лет ждут, когда же она уже отойдёт в мир иной, чтобы вся лаборатория могла спокойно дышать. А может, Фан уже простилась со здешним миром и ей поставили какой-нибудь мемориал за передачу своего огромного состояния и трупа в дань науке. Брюнетку это не волновало, она не желала получить наследство или устраивать похороны человеку, который так долго держал их под боком, но не потрудился запомнить, кого из близнецов и как именно зовут.       Хёна ещё в детстве смирилась с тем, что опекунша не изменит своего отношения к ней или к брату, перестала пытаться изменить её, задобрить хорошими отметками или привлечь внимание путем попадания в неприятности. Чересчур редкие звонки стали раздражать её и пугать, не из-за того, как мало их было, а из-за того, что они вообще есть. С возрастом она стала меркантильна и требовательна по отношению к Фан, прося всё больше и больше денег, которые ей совсем не нужны были. Она выживет и со ста долларами в кармане.       «Побег» и не был побегом вовсе, это было долгожданным прекращением сотрудничества. Хёне было даже интересно, вспомнит ли женщина о них, когда обнаружит себя заблокированной в мессенджерах, а дома не останется ни следа былого существования подростков. Как оказалось, нет.       Хёнву злился и всё пытался понять мотивы Фан, её странное отношение к ним, когда находился под градусом. Сестра его, напротив, отпускала шутки о том, что опекунша раз в месяц по расписанию пользуется услугами мальчиков по вызову чисто из медицинских соображений, а тем неловко её трахать, когда она лежит и лишь критикует их подход к клиентам. Дьюи мысленно вёл запись подобных историй про Фан, коих насчитывалось уж слишком много. Хёнву изначально больше нуждался в опоре, во взрослом человеке рядом с ним, как считала Хёна. Но никого не было рядом, поэтому сестра стала этим взрослым, заботясь о брате больше, чем кто-либо ещё был способен на это. Хёнву был ребёнком, цеплялся за Хёну и оберегал её в ответ, ведь кроме друг друга никого у них и не было. Пусть неумело, как дитя стремится подраться со всеми обидчиками матери, но оберегал. А девушка только рада, ей нравится заботиться. Ей нравится, когда на неё полагаются, когда от неё зависят.       Но у Хёны, помимо синдрома спасателя и обострённого чувства справедливости, также есть один страшный секрет. В душе она наглая лицемерка.       Есть один человек, который противоречит всем её моральным устоям, чей ход мыслей не подлежит пониманию с её стороны. Однако она не смеет уйти от него надолго, ведь этот пленительный урод держит её на коротком поводке.       Она, Хёна, свободнее всех странствующих ветров в южном океане. Её не привяжешь к столбу для сожжения никакими цепями и не заключишь ни в одну тюрьму. Хёна прогрызёт прутья зубами и будет плеваться кровью, но улыбнётся свободе, а затем все равно вернётся к Луке, рядом с которым навсегда останется рабыней. Его хлипкие костлявые руки — единственное, что способно удержать её. И сколько бы она не вырывалась, едва покинув чужие удушающие объятия, Хёна глубоко внутри себя осозна́ет, что вскоре окажется в них вновь.       Хёна оставляет позади себя всех неисправимых лжецов, вымаливающих прощение из раза в раз. Манипуляторов, унижающихся из желания снова подчинить другого человека своим прихотям, а потом вновь и вновь извиняющихся, но уже без былого энтузиазма. Ей достаточно своих проблем, она не станет пытаться переделать других людей. Особенно тех, кто ранен так глубоко, что даже не замечает, как истекает кровью и вместо лечения выбирает испачкать этой кровью окружающих. Но в конечном счёте, Лука все равно остаётся неприкасаемым. Хёна слаба перед ним, у неё нет иммунитета к его выразительно-пустым глазам и нет противоядия от мягкости его волос, которые раньше постоянно оставались у неё на одежде.       Лука не кушал ни красную рыбку, ни авокадо, ему все равно потом должны были уложить волосы и нарастить объём стилисты.       И Хёна даст ему второй, третий и четвёртый шанс, даже если ничего в их отношениях не изменится от прощения на словах. Ей очень эгоистично хочется держать его рядом с собой, как будто Лука хоть когда-то посмел противиться этому желанию.       Она ему нужна, как кислород и таблетки, поддерживающие глупое сердце. Без неё Лука либо переставал и есть, и пить даже обычную воду, либо ел до тошноты, до тех пор, пока пищевой комок не полезет наружу через горло. Она его неохотно контролировала. Хёна лучше знала, когда ему лучше всего сходить к врачу и что лучше съесть на тот скромный калораж, что ему позволен. Она упрямо притворялась и продолжает притворяться, что ей это не нравится, что это никак не влияет на её ненависть к себе, и все равно заботится о нём, напоминает выпить таблетки и позволяет душить её любящими объятиями. Ведь Хёна ему очень сильно нужна и она это прекрасно знает.       — Я дома! — Хёна закрывает дверь и бросает ключи на тумбочку. В прихожей как обычно пахнет ванилью, потому что у Луки появился какой-то бзик на ароматизаторах и благовониях, и он обставил ими всю квартиру. Ей нравится: они приятно пахнут. Лука всегда выбирает лёгкие успокаивающие запахи, создавая дома их личную атмосферу уюта. Может быть, таким образом он специально привязывает её к одному месту, чтобы она всегда возвращалась. В прочем, Хёна уже не так сильно хочет убежать.       Однако, сквозь дымку сладости, она чувствует горячий аромат специй и пряности. В квартире по-особенному тепло. Хёне уже не терпится сбросить верхнюю одежду и броситься на кухню, где, как она прекрасно знает, кто-то готовит кое-что очень вкусное. Так она и поступает, разве что останавливается в дверном проходе и прислоняется к нему, заглядывая на кухню.       Лука стоит возле кухонного островка спиной к возлюбленной и в милом фиолетовом фартуке, завязанном на талии. Отросшие блондинистые волосы завязаны в хвост на затылке одной из её резинок. Он в следующие несколько дней попросит её подстричь его, но как же Хёна не хочет терять этот вид. Лука, вероятно, не слышал, как она вошла, ведь духовка рядом с ним пищит как сумасшедшая, а томатный соус уже начал бурлить на плите, пока мужчина ритмично нарезает овощи. Хёна не видит, но представляет, какая у него серьёзная мордашка, когда он следит за линчеванием оливок так, будто те могли сбежать. Так и хочется подкрасться и напугать его, но он так сосредоточен и к тому же работает с ножом. Что если он её случаем прирежет? Или себя?       Пока она задумчиво пялилась на мужа, он повернулся и посмотрел на неё в ответ. Вечно у него срабатывает невидимый локатор, оповещающий о том, что она рядом. Это мило и бесит одновременно.       — Хёна.       От этого звука уголки губ предательски дёргаются вверх, поэтому приходится прикусить нижнюю губу, дабы не расплыться в улыбке. Она подходит ближе и обнимает его со спины, одновременно разворачивая его обратно лицом к разделочной доске, чтобы не отвлекался. Её руки крепко обхватывают мужской торс, чувствуя, как поднимается и опускается его грудь. Рёбра Луки выпячивают не так сильно и от этого вновь хочется по-идиотски улыбаться.       — Скоро будет готово, иди помой руки. Я купил тебе пиво.       — Мм, спасибо, — Хёна показушно громко целует его в щёку, оставляя блестящий след от блеска для губ, а затем отпускает его и уходит в ванную. После работы у неё открывается второе дыхание рядом с этим заботливым, ответственным и красивым мужчиной. Когда они вновь сошлись, Хёна словно заново влюбилась, вовсе не осознавая того, что её чувства никогда не угасали. Или не желая это признавать. В её голове застрял образ того Луки, который выглядел как ходячий труп, рядом с которым она ходила на цыпочках вокруг да около, не желая спровоцировать его внезапное желание стать легче воздуха. Того Луки, которого она боялась тронуть и которого не называла милым. В конце концов того, с кем она не могла заняться сексом из-за того, что у него полностью пропало либидо или ей было банально страшно навредить ему.       Сейчас Хёна трепала его щёчки и могла ущипнуть за живот. Дома она иногда носила его пижамные рубашки, которые наконец-то были ей как раз, а не выглядели как одежда из детского отдела. Стыдно признаться, но Хёна пускала слюни на своего тогда ещё парня в свадебном костюме, потому что он так хорошо сидел на нём. Ей нравились руки Луки с проступающей линией бицепса и губы, которые приобрели соблазнительный розовый оттенок. Ей нравилось ходить с ним по ресторанам, заказывать по два совершенно разных блюда и пробовать их друг у друга. Ей очень нравилось кормить его с ложечки тортом, который, как она знала, был его любимым, даже если он в этом никогда не признавался. Хёна во всех смыслах безумно его любит и уже дала клятву, что не смотря ни на что будет с ним до конца своих дней.       И всё же.       Она знает, что Лука не изменился.

***

      Когда они вновь сошлись, он вспомнил как дышать и понял, что больше не сможет забыть. Это ощущалось как долгожданное возвращение после путешествия на другие планеты. Лука пережил все последствия недостатка витамина D, но даже так он слишком уж не любит глотать таблеточки. Соответственно, ему жизненно необходимо находиться рядом с Хёной.       «Лишь утратив человека мы начинаем его ценить» — пустая, сопливая цитата, смысл которой наконец-то до него дошёл. Он стал одержим идеей стать лучшим для неё. Даже если это было неосознанно, он набрал вес и в конце концов забил последний гвоздь в гробу своей модельной карьеры. Спустя более чем десяток лет работы его в любом случае начали воспринимать в индустрии как старичка. Пережиток прошлого. Хеперу от переизбытка злости круглосуточно выглядел как налитая кровью гематома и истерично впихивал Луку во все самые странные шоу. Дабы предостеречь отца от инфаркта, пришлось попробовать себя в роли инфлюенсера и даже телеведущего. И то и другое было нелепо, однако как хорошо, что у Луки есть фанаты, которые проглотят всё и попросят добавки.       Всё, кроме потери своей ано-бабочки.       Люди в социальных сетях, как и его отец, не переносят три вещи: женщин, гомосексуалов и «лишний» вес. Как только Лука прибавил в весе и имел наглость сняться в таком виде для рекламы парфюмерной продукции, он снова оказался предметом обсуждения, своеобразным челленджем для пользователей, суть которой в том, чтобы угадать, на сколько килограмм он поправился и что стало тому причиной. Расставание с девушкой? Лень? Депрессия? Навязывание новомодной тенденции бодипозитива? Кто-то придерживался мнения, что супермодель наконец-то стал похож на человека, что он уже не такой молодой и набор веса — ожидаемое явление. Кто-то писал в комментариях, что Лука «уже не тот» и он давно не актуален. Кто-то был менее разборчив в выражениях и занимался откровенным принижением всех, чей ИМТ равен норме и выше. Но всех их объединяло одно: Лука всех их терпеть не мог.       Впервые за многие годы осознание чистой ненависти к тому, как публика порой раздевала его взглядом, озарило его сознание. Перед прожорливыми взглядами диванных критиков, разъяренных фанатов и высшего света невозможно не почувствовать себя уязвимым. И это было совсем не тем, отчего Лука мог получать удовольствие.       Признание даже самому себе не далось легко. Трудно смириться с тем, что угробил всю свою жизнь не достижение того, в чем никогда не нуждался и того, в чем до сих пор нуждаешься, но так и не смог достичь. Хеперу отлично знает, чего отчаянно желают маленькие дети и как ими искусно манипулировать. Однако Лука уже не ребёнок. Он разочаровывает отца, так и не дождавшись признания. Может, и к лучшему.       «Ты вообще когда-нибудь хотел работать в модельном?»       Можно отдать должное, Хёнву не был таким уж глупым, раз его слова засели в голове Луки на слишком долгое время. Нет, наверное, Лука этого не хотел. Ослепляющие блики объективов постоянно усиливали мигрень вдобавок к тому, какой шум стоял в фотостудии. Но, возможно, хотел. Тем, как на него смотрели, словно на божество, снизошедшее с небес, можно было наслаждаться вечно. Или, всё-таки, не хотел? Раз нынешний образ жизни вполне устраивал Луку, значит он никогда по-настоящему не возражал против того, чтобы закончить модельную карьеру?       Если говорить честно, Луке не так сильно нравится преподавать. В тридцать он больше предпочитает уговаривать Хёну посмотреть с ним документальный фильм, а потом засыпать у неё под боком на середине просмотра. Однако за донимание своей жены никто, к сожалению, не платит денег. А вот за частные уроки скрипки и фортепиано для детей зажиточных мамочек — вполне себе.       Даже будучи вундеркиндом по мнению окружающих, Лука вряд ли хоть когда-то всецело посвящал себя чему-либо кроме работы над своим телом. В те года в образовании он не нуждался, когда будущее итак предначертано и расписано по минутам, но все-таки поступил в музыкальное училище, хоть и не относился к нему серьезно. Учеба там была скорее отдыхом, нежели трудом, ведь Лука научился играть Allegro Moderato раньше, чем закончил среднюю школу. Просто потому что Хеперу хотел впечатлить гостей, показав своего одаренного сына.       И тот, блять, выучил и исполнил гребаного Моцарта.       Всё же, часы, которые Лука провёл, батрача неоплачиваемым музыкантом на потеху кучке тучных богачей на светских вечеринках отца, не прошли зря. Запасенное терпение и выдержка пригодились в работе преподавателем. Ежедневные попытки вдолбить детям в голову то, как правильно стоять, чтобы смычок не соскальзывал с ноты «Ми» или то, что руки нужно держать яблочком, а спину — прямо. От этого голова невольно пойдёт кругом. Но, вспоминая свою юность, Лука тысячу раз предпочтёт создавать новые музыкальные таланты, а не быть созданием Хеперу.       Пока Хёна переодевалась и смывала рабочую усталость в ванной, стол уже был накрыт. В двух белых тарелках, начищенных до блеска, лежат аккуратные порции пасты, каждые украшены листочками базилика, разве что одна чуть меньше другой. Под тарелки постелены хлопчатые салфетки кремового цвета. Справа находятся самые обычные алюминиевые вилки и ложки, а слева — стакан воды или кружка пива. Хёна больше предпочитает пить прямо из горла, но Лука уверен, что это негигиенично. На столе так же красуется полупустая соусница, содержимое которое уже вылито на пасту, и такая же белая, подстать тарелкам, слегка изогнутая небольшая миска, где разложен греческий салат. Весьма педантично, но в этом весь Лука.       — Боже, я так голодна! Как же мне повезло иметь личного шеф-повара, — вздыхает девушка, входя на кухню теперь уже в чёрном топе на бретельках и растянутых штанах. Лука иногда задаётся вопросом, как эта женщина умудряется с каждым днём выглядеть всё красивее и красивее, даже будучи в поношеной домашней одежде? Ну и ведьма.       — Садись, пока не остыло.       Хёна так и поступает, закидывая лодыжку на колено под столом. Она напевает что-то себе под нос и дожидается, пока муж сядет рядом, чтобы наконец взять вилку в руки. Намотав немного спагетти на столовый прибор, девушка засовывает их в рот и мычит от удовольствия. Может быть, Хёна предвзята, потому что это готовил её Лука, но вкус очень хорош. Соус не слишком жирный, как обычно бывает в итальянских ресторанах, где выливают полбутылки оливкового масла. Пряность именно такая, какая нравится ей, он использовал её любимые приправы. Сами спагетти поджаристые и горячие — только что из духовки. Пиво приятно охлаждает горло и ещё больше расслабляет вкупе с отличной едой. Ложкой Хёна зачерпывает немного салата. Она не совсем понимает, зачем Лука заправляет все салаты соусом с греческим йогуртом, но не возражает, ведь в любом случае вкусно. Только тогда она замечает, что единственная притронулась к столовым приборам.       — Детка? Ты чего? Ешь давай.       — Я... Да, сейчас, — кажется, что её голос вывел его из мыслей.       Внутри все пробирает холодной дрожью. Он уже ел сегодня утром и перекусил после работы, разве этого не достаточно? Странно, что так хочется ещё. Раньше он без усилий мог обойтись без еды день-два, что же изменилось? Ах да, на теле появились жировые отложения, которые так пугали отца. Он больше не лёгкий. Руки опускаются вдоль тела, словно весят тонну, хотя Лука уверен, что это он весит тонну. Почему всё так? Зачем нужно было запихивать в себя еду вновь и вновь? Разве сложно восстановить отношения с любимой женщиной и оставаться при этом худым? Зачем был тот кусок торта на прошлой неделе, что остался после празднования дня рождения Исаака? Для чего он ел мороженое с Хёной вчера, пересматривая «Вечное сияние чистого разума», если мог обойтись и водой?       Как Хёна ещё не развелась с такой свиньёй, как он? Скорее всего, она тут же разлюбила его, когда он набрал вес. Сегодня утром он проснулся первым и Хёна даже не обнимала его во сне, настолько ей противно даже касаться его. Наверное, она скоро подаст на развод, а при подачи заявления в графе «Причина» напишет, что он слишком жирный. Может, ещё не поздно сесть на голодовку, чтобы вернуть расположение любимой?       — Лука, — девушка встает из-за стола и подходит к сзади, положив руки ему на плечи. Меньшее, что хотелось ему сделать — заставить её волноваться или злиться, но, видимо, он уже это сделал, — что ты сегодня ел?       — Не помню, — врёт и не краснеет. Должен был за всё это время понять, что Хёне бесполезно врать и всё же врёт. Он может забыть дату рождения своего отца, но еду, съеденную за день, ни за что не забудет. Он знает что съел, посчитал в голове, сколько примерно калорий съел и сколько примерно сжёг, но Хёне об этом не скажет и под дулом пистолета. Тебе, кстати, тоже не положено знать, сколько он съел.       — Я не особо голоден, Хёна, правда. Я съел немного ингредиентов пока готовил, — Лука наклоняет голову к её руке, словно извиняющийся пёс, который разбил любимую вазу хозяйки, а затем продолжает усугублять своё положение, — Ты знала, что люди могут насыщаться одним лишь видом приготовления еды или того, как кто-то ест? Я, кажется, слишком долго готовил и от этого уже не хочется, понимаешь?       Ногти Хёны впиваются в его кожу. Они ухоженные, нарощенные совсем недавно, в форме пуантов примы-балерины и подходят под её цвет кожи. Лука в последнее время начал стричь свои, хотя раньше в этом не нуждался. Она ощупывает его плечи, сжимает, сама того не замечая. Радость от прикосновений любимой могла бы бить ключом, если б не непрекращающееся чувство стыда, пробирающее его ненаглядные кости. Луке стыдно. Он вновь заставляет её волноваться, вновь расстраивает её и говорит совсем не то, что Хёна хотела бы слышать. Стыдно, но по-другому он не может. Не может и запихнуть в себя ебаные спагетти, ведь ему стыдно. Правда, уже не перед женой.       Лука любит её. Так сильно, что окружающих обязательно начнет тошнить, когда он станет об этом рассказывать. Он в силах часами перечислять каждую её клеточку, каждую черту характера или привычку, которая заставляет его влюбляться ещё сильнее с каждым днем. Она — причина, по которой его сердце живо бьется в груди. На телефоне у него куча фотографий Хёны: смазанные, незапланированные, неудачные или же те, что выглядят как с глянцевой обложки. Но он бережно хранит каждую, даже те, которые она сказала удалить. Её фото у него в бумажнике и на рабочем столе в витиеватой рамочке. Если бы ему когда-нибудь снились сны, то он пожелал бы видеть в них свою жену: в свадебном платье или в спортивном бюстгальтере — без разницы.       Он любит её больше всего на свете, но это ещё не значит, что он забыл свою первую любовь. Лука все ещё дорожит своими костями и не готов их отпустить ровно также, как и те не могут оставить его в покое. Ему стоило бы навсегда забыть про свою стервозную бывшую, которая давно его не любит, в отличие от Хёны, но сколько бы он не пытался, этого сделать не получается. Собственные кости держат Луку на привязи, как когда-то держал отец, и диктуют, что ему есть и в каких количествах. Назойливые нутрицологи из социальных сетей никак не отключат себе доступ в интернет и не перестают травить общество своими зауныльными речами.       Хёна вздыхает и проводит рукой по его волосам, однако тот совершенно не двигается. Её голос тише, уязвимее. Мягкий как банановый пудинг.       — Если я говорю, что голодна, ты всегда готовишь мне что-нибудь. Ты ходишь по магазинам после работы только чтобы купить мне мои любимые леденцы. Ты всегда знаешь, что я хочу на ужин. Почему?       — Потому что я люблю тебя.       Она кладет подбородок ему на плечо, прижимаясь своей щекой к его.       — Почему же ты не делаешь тоже самое для себя, Лука?