Пепел

За два дня до Берлина отмосфера изменился. ‎ ‎Никто не говорил об этом вслух, но Нил чувствовал. Напряжение, копившееся последние дни, не исчезло, но трансформировалось во что-то иное — холодное, сосредоточенное, почти спокойное. Так затихает лес перед грозой. Так замирает вода перед тем, как стать волной. ‎ ‎Репетиция в тот день была короче обычного. Кевин, вопреки обыкновению, не орал. Он тихо давал указания, поправлял партии, кивал, когда Нил брал сложный переход. Это было жутко. Нил предпочел бы крик. Крик Кевина был предсказуем. Тишина Кевина — нет. ‎ ‎Ники вернулся к жизни. Его улыбка всё еще держалась на честном слове, но хотя бы появилась. Он шутил — негромко, без обычного напора, но шутил. Аарон играл ровно, без ошибок, и ни разу не взглянул в телефон. Рене принесла всем кофе. Мэтт проверил аппаратуру. Всё шло своим чередом. ‎ ‎И только Эндрю оставался неизменным. Черная толстовка. Бесстрастное лицо. Палочка, лениво вращающаяся в пальцах. Он был как скала в центре шторма — недвижимый, непробиваемый, но от этого не менее опасный. Скалы, как известно, топят корабли. ‎ ‎После репетиции Кевин объявил перерыв до вечера. ‎ ‎— Никаких прогонов. Никаких правок. Отдыхайте. Завтра генеральная, послезавтра — вылет. Если кто-то заболеет или сорвет голос из-за переутомления, я лично убью этого человека. ‎ ‎— А ты? — спросил Ники. — Ты-то сам отдыхать будешь? ‎ ‎— Я буду просматривать записи с прошлых концертов. ‎ ‎— То есть нет. ‎ ‎— Это отдых, — отрезал Кевин. — Для меня. ‎ ‎Никто не стал спорить. Нил собрал гитару, накинул куртку и вышел. Воздух на улице был влажным — пахло приближающимся дождем. Небо затягивали тяжелые тучи, но дождь пока медлил. Ждал. Как и все в этом городе. ‎ ‎— Ты куда? ‎ ‎Нил обернулся. Ники стоял в дверях, кутаясь в ярко-желтый шарф. Один конец шарфа волочился по земле. ‎ ‎— Не знаю. Прогуляться. ‎ ‎— Можно с тобой? ‎ ‎Нил не ожидал этого вопроса. За три недели Ники ни разу не предлагал провести время вне репетиционной. Они общались — в основном на перерывах, — но всегда в компании остальных. Ники был душой группы, но душа не всегда означает близость. ‎ ‎— Можно, — ответил Нил. — Только если ты не будешь задавать вопросы. ‎ ‎— О прошлом? ‎ ‎— О чем угодно. ‎ ‎Ники улыбнулся — на этот раз почти по-настоящему. ‎ ‎— Договорились. Я буду говорить о себе. Ты будешь слушать. Идет? ‎ ‎— Идет. ‎ ‎Они пошли вдоль улицы, в сторону парка, который Нил заметил из окна репетиционной. Ники шагал размашисто — он вообще двигался так, словно занимал больше пространства, чем требовалось. Компенсация, подумал Нил. Человек, которого заставляли быть невидимым, теперь хочет, чтобы его замечали. ‎ ‎— Знаешь, — начал Ники после нескольких минут молчания, — когда я впервые увидел тебя, я подумал: этот парень — ходячая катастрофа. Не в плохом смысле. Просто... видно же. Ты двигаешься так, будто в любой момент ждешь удара. И одеваешься так же. ‎ ‎— Я не... ‎ ‎— Не перебивай. Я рассказываю, — Ники поправил шарф. — Я узнаю эту манеру, потому что сам так жил. Только я прятался иначе. Улыбался. Смеялся. Был душой компании. Потому что если ты веселый, тебя не спрашивают, почему ты плачешь по ночам. Если ты — солнце, никто не ищет тени. ‎ ‎Нил молчал. Они свернули в парк. Дорожка была пустой — слишком холодно для прогулок. Деревья стояли голые, черные на фоне серого неба. ‎ ‎— Моя семья, — продолжил Ники, — очень религиозна. Консервативна. Пастор, старейшины, воскресные проповеди и адский огонь для всех, кто отклоняется от нормы. Когда я сказал родителям, что мне нравятся мальчики, меня отправили в лагерь. Знаешь, такой — «исправительный». Молитвы, терапия, попытки выбить из меня дьявола. Буквально. ‎ ‎Нил сжал челюсти. Он знал о таких лагерях. Знал, что там происходит. Знал, сколько людей оттуда не возвращаются — если не физически, то душевно. ‎ ‎— Ты выбрался, — сказал он. ‎ ‎— Да. Благодаря Эндрю и Аарону. Они мои кузены, знаешь. Не по крови — по приемной матери. Когда она погибла, они... — Ники запнулся. — В общем, они приехали за мной. Эндрю просто вошел в этот лагерь и сказал: «Ты едешь с нами». И я поехал. Больше не оглядывался. ‎ ‎— Поэтому ты их защищаешь. ‎ ‎— Нет, — Ники покачал головой. — Это они меня защищают. Я просто... рядом. Как могу. Иногда кажется, что этого недостаточно. ‎ ‎Они прошли еще несколько шагов в тишине. Ветер усилился, и первые капли дождя упали на асфальт — темные кляксы на сером. ‎ ‎— Ты спрашивал, почему я остался, — сказал Нил. ‎ ‎— Я не спрашивал. ‎ ‎— Но думал. ‎ ‎Ники пожал плечами. ‎ ‎— Думал. Но ты сказал — без вопросов. А я держу слово. ‎ ‎Нил посмотрел на небо. Дождь усиливался, но ему было всё равно. Он думал о том, что сказал Ники. О лагере. О семье, которая отказалась от сына. О том, как человек может улыбаться, когда внутри — выжженная земля. ‎ ‎— Ты хороший человек, Ники, — сказал он. ‎ ‎Ники моргнул. Его улыбка дрогнула — на секунду став не маской, а чем-то настоящим. ‎ ‎— Спасибо. ‎ ‎— Не за что. Просто констатация факта. ‎ ‎— Ты странный, Нил. ‎ ‎— Я знаю, — он позволил себе слабую тень улыбки. — Мне уже говорили. ‎ ‎--- ‎ ‎Вечером, когда дождь превратился в ливень, Нил сидел в общей гостиной на базе. Группа разбрелась кто куда — Кевин заперся с ноутбуком, Аарон ушел к себе, Ники задремал на диване, свернувшись калачиком под пледом. ‎ ‎Нил не спал. Он смотрел на струны дождя за окном и думал. ‎ ‎В комнату вошел Эндрю. ‎ ‎Нил узнал его по шагам — легким, почти бесшумным. Эндрю двигался так, будто мир был заминирован, и он знал расположение каждой мины. Он ничего не сказал. Просто сел в кресло напротив Нила, положил ногу на ногу и уставился в ту же точку за окном. ‎ ‎Тишина. Дождь. Дыхание спящего Ники. ‎ ‎— Ты не спишь, — сказал Эндрю. ‎ ‎— Ты тоже. ‎ ‎— Я никогда не сплю по расписанию. ‎ ‎Нил знал это. Эндрю часто засиживался допоздна — на базе, в студии, в коридорах. Иногда Нил слышал его шаги за стеной в три часа ночи. Иногда — тишину, которая была хуже шагов. ‎ ‎— Ники рассказал тебе, — произнес Эндрю. Это был не вопрос. ‎ ‎— Рассказал что? ‎ ‎— Про лагерь. Про семью. Ты был с ним в парке. Он возвращался другим. ‎ ‎— Другим — это каким? ‎ ‎— Менее сломанным. ‎ ‎Нил перевел взгляд на Эндрю. Тот сидел всё в той же позе, не двигаясь, но что-то в его лице изменилось. Едва заметно. Тень. Отсвет. ‎ ‎— Ты следил за нами? — спросил Нил. ‎ ‎— Нет. Я следил за ним. Он мой. ‎ ‎— Он твой кузен. Не твоя собственность. ‎ ‎— Это одно и то же, — Эндрю наконец повернул голову. — Для меня. ‎ ‎Нил не нашелся с ответом. Он смотрел в эти глаза — пустые, холодные, — и думал о том, что Эндрю сказал. «Он мой». Не в смысле владения. В смысле ответственности. Эндрю нес своих людей на плечах, как атлант, и никому не позволял помочь. ‎ ‎— Ты не можешь защитить всех, — сказал Нил. ‎ ‎— Могу. И буду. ‎ ‎— Даже ценой себя? ‎ ‎Эндрю не ответил. Но его пальцы чуть сжались на подлокотнике — единственное движение, выдающее напряжение. ‎ ‎Нил снова посмотрел в окно. Дождь стихал, превращаясь в мелкую морось. Город за стеклом мерцал огнями — безликий, равнодушный, но почему-то менее враждебный, чем обычно. ‎ ‎— Завтра генеральная репетиция, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть. ‎ ‎— Ты не в том положении, чтобы давать мне советы. ‎ ‎— Я знаю. Но всё равно даю. ‎ ‎Эндрю фыркнул. Это был не смех, но что-то близкое. Настолько близкое, насколько Эндрю вообще мог подойти к смеху. ‎ ‎— Ты действительно невозможный человек. ‎ ‎— Ты повторяешься. ‎ ‎— Потому что это правда. ‎ ‎Они замолчали. Тишина была странной — не неловкой, но и не уютной. Настороженной. Как два зверя, которые встретились на нейтральной территории и решают, драться или разойтись. ‎ ‎Эндрю встал. ‎ ‎— Утром увидимся. ‎ ‎— Утром. ‎ ‎Он дошел до двери и остановился. Не оборачиваясь. ‎ ‎— Спасибо, — сказал он. Сухо. Коротко. Почти беззвучно. ‎ ‎— За что? ‎ ‎— За Ники. За то, что выслушал. ‎ ‎Нил не знал, что ответить. Пока он подбирал слова, дверь закрылась, и Эндрю исчез в темноте коридора. ‎ ‎Нил остался один. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри что-то медленно, осторожно переворачивается. Словно застоявшая вода, в которую упал камень. ‎ ‎Эндрю Миньярд сказал «спасибо». Не за себя — за другого. Это было больше, чем признание. Это был шаг. Микроскопический, почти невидимый, — но шаг. ‎ ‎Нил откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Завтра генеральная. Послезавтра Берлин. А пока — дождь за окном и странное чувство, что из всех мест на земле, где он мог оказаться, именно это оказалось наименее неправильным. ‎ ‎Этого было достаточно. ‎ ‎Пока что. ‎