шанс

2 года спустя. Мюнхен, Германия.

      Дождь в Мюнхене был особенным. Не таким, как в Токио — быстрым и шумным, словно торопящимся куда-то. Здесь он лил размеренно, холодно, обволакивая город серым покрывалом и заставляя уличные фонари расплываться в оранжевых ореолах.       Исаги Йоичи стоял у окна съёмной квартиры на четвёртом этаже, прижимая к уху телефон. На заднем плане слышался привычный шум университетского общежития — кто-то кричал, а кто-то играл в FIFA на пониженной громкости. Исаги был почти уверен, что играют Наги и Рео.       — Ты уверен, что хочешь снова пойти туда? — голос Бачиры, обычно звонкий и заполняющий собой все пространство, прозвучал глухо и с едва уловимой ноткой беспокойства. — Последние два раза ты возвращался оттуда… странным? Нет, скорее потерянным.       Исаги криво усмехнулся, поправляя воротник темно-синей футболки.       — Ты же знаешь, я хожу туда, потому что это единственное место в этом отстойном городе, где наливают приличный Weizen и не спрашивают, почему японский студент до сих пор не научился идеально ставить ударение в слове «Eichhörnchen».       — Дело не в выпивке и ты это знаешь. Дело в том, кто там иногда появляется.       Сердце пропустило удар. Глупый, неуместный, предательский удар. Исаги замер, глядя на своё отражение в тёмном стекле — тени под глазами, следы двух лет, потраченных на учёбу, игру в региональной лиге и забвение.       — Его здесь нет. Он играет за «Бастард». У него финалы Лиги чемпиов. И он забыл о существовании этого бара ещё год назад.       — Это не значит, что он забыл о тебе.

Исаги сбросил вызов.

      Он врал сам себе. И они оба это знали.       Бар «Zum Flügel» находился в старом районе, где пахло жареными колбасками, свободой и отчаянием. Исаги толкнул дубовую дверь, и его тут же окутал тёплый, но густой воздух, пропитанный потом, дымом (хоть курить и запрещали) и низкими частотами джаза, который не портил, но и не разбавлял атмосферу.       Он сел за свой обычный столик — у стены, откуда виден весь зал, но сам ты словно в тени. Заказал пиво. И позволил себе расслабиться.

Ровно на десять минут. И не больше.

      Дверь открылась. Ворвался холодный ветер, колыхнувший пламя свечей на барной стойке. А следом — он.

Михаэль Кайзер.

      Его было невозможно не заметить. Даже в полумраке бара, даже уставшим после бесконечных тренировок. Длинные светлые волосы, сейчас влажные от дождя и потому непривычно тёмные у корней, были небрежно собраны в низкий хвост. На нём была простая чёрная парка, накинутая поверх клубного спортивного костюма. Никакого пафоса. Никакой «Мировой звезды и элиты: Кайзера» с обложек журналов.       Просто Михаэль.       Исаги инстинктивно сжал край стола. «Только не сюда, пожалуйста. Только не сегодня».       Но Вселенная, как всегда, была на стороне драматургии.       Кайзер обвёл зал взглядом. Рассеянно. Без интереса. Остановился на секунду на компании у стойки, скользнул по парочке в углу… и замер.       Темно-синие глаза встретились со светло-синими.       Громкая музыка вокруг в один миг вдруг стала приглушённым шёпотом. Запах пива и жареного лука исчез. Мир сузился до одного короткого, но бесконечного мгновения.       Кайзер не улыбнулся. Не поздоровался. Он просто стоял, приоткрыв рот, как человек, наступивший на мину, которую сам же и заложил.       Иоичи первым нарушил молчание. Потому что Исаги всегда был смелее, когда боялся. А сейчас он не просто боялся. Он был готов умереть от переизбытка нахлынувших на него чувств.       — Ты занял моё любимое место, — сказал он по-японски. — Привычка, да? Выбирать то, что по душе мне.       Это была проверка. Кайзер знал японский почти в совершенстве — спасибо году универа в Токио, нескольким месяцем в Синей тюрьме и четырём месяцам лихорадочных свиданий с парнем.       Михаэль медленно выдохнул. Его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но слишком горькой для настоящей радости.       — Ты всё ещё не меняешь тактику одиночки, да, Йоичи? — его голос, хрипловатый с непривычки, прозвучал как удар хлыста. — Сидеть в тени, ждать ошибки соперника, а потом бить так, чтоб сразу и наверняка?       — Это сработало, когда я забил тебе гол на тренировке.       — А потом я забил тебе три в ответ. Включая тот, после которого ты не разговаривал со мной три дня. — не отступал Михаэль.       Бармен за стойкой кашлянул, но никто из них не обратил на это внимания. Исаги наконец отпустил край стола и, прищурившись, откинулся на спинку стула.       — Садись, — сказал он. — Или ты собираешься доказывать своё превосходство весь вечер, стоя передо мной?       Кайзер сделал это так, как делал всё на поле — грациозно, хищно и с чувством собственного достоинства, которое у любого другого выглядело бы как чистое высокомерие. Он скинул пальто на соседний стул, сел напротив Исаги так близко, что их колени почти касались, и уставился прямо в его бездонные глаза.       — Ты выглядишь ужасно, — безжалостно выдал он.       — Взаимно.       — Я серьёзно. Ты похудел. Под глазами круги. Ты вообще спишь?       Исаги захотелось рассместься ему в лицо. Два года молчания, два года без звонков и сообщений — и первый вопрос о режиме сна? Только этот гребанный немец мог быть настолько…       — Учусь, работаю, играю. Не у всех людей вечера состоят из шампанского и автограф-сессий, как у некоторых, — парировал Исаги.       — Я не пью шампанское, — холодно отрезал Кайзер. — И автограф-сессии — это работа, а не развлечение. Но ты этого не знаешь, потому что предпочёл сбежать и строить из себя невесть что, вместо того чтобы…       Он резко замолчал. Сжал челюсть так, что заиграли желваки.       «Вместо того чтобы остаться», — повисло в воздухе между ними, — «Остаться со мной.»       Исаги медленно, очень медленно наклонил голову.       — Вместо того чтобы что, Михаэль? — спросил он тихо, и это «Михаэль», а не «Кайзер», резануло по больному сердцу упомянутого сильнее любого оскорбления.       Кайзер отвернулся к окну, за которым всё так же безустанно лил дождь. Его профиль был прекрасен в своей хищной, но также опасной красоте — острый подбородок, прямая линия носа, синие глаза, которые сейчас смотрели куда-то очень далеко.       — Зачем ты здесь? — спросил он наконец, не глядя на Исаги. — Ты же мог уехать. Мог вернуться. Мог… забыть. Зачем ты приехал в мой город и появляешься в моем любимом пабе?       Исаги почувствовал, как его горло сжимает спазм. Он знал ответ. Знал его всегда, с того самого дня, как упаковал чемоданы в токийском аэропорту, глотая слёзы и молясь, чтобы никто не заметил.       Потому что здесь ты. Потому что даже наблюдать за тобой издалека лучше, чем забыть о тебе вблизи.       Но Исаги Йоичи не был бы собой, если бы признался в этом просто так.       — Там нет приличного вэйзена, — повторил он свою утреннюю шутку, но сейчас она прозвучала так жалко, что Йоичи смутился.       Кайзер наконец повернулся к нему. В его глазах горело что-то такое, отчего у Исаги пересохло во рту — смесь гнева и почти физической боли.       — Врёшь, — выдохнул он. — Ты никогда не умел врать мне.       — А ты никогда не умел ждать, — вырвалось у Исаги прежде, чем он успел подумать.

Тишина стала оглушающей.

      Бармен включил запись какой-то медленной баллады. Где-то в углу засмеялась девушка. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая маленькой катастрофы за столиком №4.       Кайзер подался вперёд так резко, что Исаги инстинктивно отшатнулся — и тут же пожалел об этом, потому что увидел, как на секунду исказилось лицо немца. Он принял это движение за страх. За отвращение.       — Я ждал, — сказал Кайзер тихо, почти шёпотом. — Целый год после того, как ты уехал. Я писал тебе сообщения и стирал их. Я смотрел на твои фотографии в соцсетях, пока Ноа не сказал, что это уже саморазрушение и оно может уничтожить меня. Я ждал, что ты вернёшься..       — Я не мог, — глухо ответил Исаги. — Ты строил карьеру. А я... Я не был готов покинуть родное гнездо.       — Я же все равно ждал тебя! — Кайзер не повысил голос, нет. Он произнёс это так, словно каждое слово давалось ему через боль. — Я имел право выбирать, что для меня важно, а что нет. А ты… ты сделал выбор за нас обоих. Собрал вещи и исчез, оставив лишь дурацкую записку с пожеланием удачи. На что она мне? Ты же знаешь, я в нее не верю.       Исаги почувствовал, как краснеют кончики ушей — от стыда, от злости, от десяти тысяч невысказанных слов, которые душили его последние два года.       — А что ты хотел? — прошептал он. — Чтобы я смотрел, как ты поднимаешься на вершину, а сам был тем самым «парнем Кайзера», об которого смогли бы вытирать ноги журналисты? Я не был уверен, что хочу оставаться в "Бастарде" и только поэтому уехал учиться.       — Я бы сжёг любого журналиста, который посмел бы так гадко о тебе написать, — сказал Кайзер с ледяной убеждённостью, от которой по спине побежали мурашки. — Ты не просто "парень Кайзера", Иоичи. Ты — лучший игрок, которого я когда-либо видел. Твоё видение поля, твоя интуиция, твоя дурацкая привычка кусать губу в моменты опасности, а потом делать пас, которого никто не ждёт… Ты мой единственный... равный мне человек. Ты — тот, из-за кого футбол перестал быть просто игрой для меня.       Исаги сглотнул. В горле стоял комок, размером с хороший мандарин.       — Михаэль…       — Не надо, — Кайзер вдруг устало потёр переносицу, и маска невозмутимого «Короля Кайзера» на секунду треснула, обнажив уставшего, злого, всё ещё влюблённого парня под ней. — Не надо сейчас оправданий. Я не для того сюда пришёл.       — А для чего?       Кайзер замолчал. Долго смотрел на Исаги, изучая каждую чёрточку его лица — родинку под левым глазом, этот упрямый подбородок, волосы, которые стали длиннее и небрежно падали на лоб.       — Я не знаю, — признался он наконец. — Честно. Я шёл по улице, увидел свет в окне этого бара и… тебя. Ноги принесли меня сами в тот же миг. Я думал, что забыл. Что прошло два года, что я пережил это, похоронил и с гордо поднятой головой двигаюсь дальше. А потом увидел твою спину у окна, и всё — все эти стены, которые я строил, осыпались, как карточный домик.       Исаги почувствовал, как по щеке скатилась горячая слеза.       Он быстро вытер её пальцами, стараясь сделать вид, что просто чешет нос, но Кайзер всё видел. Кайзер всегда всё видел.       — Иди сюда, — вдруг сказал немец и наклонился.       — Что? Нет..       — Йоичи.       И тогда Исаги сделал самое смелое, самое глупое и самое правильное движение за последние два года. Он сам поддалсяя вперёд, схватил Кайзера за ворот его дурацкой рубашки и притянул к себе. Их лбы стукнулись, лёгкая боль отрезвила, а потом… потом Михаэль накрыл его губы своими.       Это не было нежным поцелуем. Это было мокрым, солёным от слёз, отчаянным и неправильным — как всё, что с ними происходило. Кайзер пах дождём и чем-то пряным — его гель для душа, Исаги помнил этот запах, он снился ему сотни ночей.       Не в силах сдержаться, Михаэль снова наклоняется вперёд, чтобы соединить их губы, забывая, что они в общественном месте. Йоичи так же быстро реагирует, обхватывая его лицо руками.       Когда они оторвались друг от друга, тооба тяжело дышали.       — Ты идиот, — выдохнул Кайзер, не разжимая пальцев. — Ты самый одарённый, самый бесячий, самый… нужный мне идиот в моей жизни.       — Я знаю, — ответил Исаги, и его улыбка была дрожащей, но настоящей. — И я никуда не уйду на этот раз. Даже если ты попросишь.       — Я не попрошу.       — А если я сам захочу?       — Тогда я заставлю тебя остаться силой.       Они сидели так долго, почти до закрытия. Бармен, мужчина под шестьдесят с седыми усами, молча поставил перед ними по новой кружке и сказал по-немецки: «Für die Liebe» и ушёл на кухню.       Исаги рассказал о своём университете и о бездарном японском клубе. Кайзер — о травме колена, которую скрывал от прессы.       Они не касались самого больного — почему расстались, кто был прав, кто виноват. Но когда дождь кончился и первые лучи солнца окрасили мюнхенское небо в бледно-розовый, Кайзер взял Исаги за руку.       — Поехали ко мне, — сказал он. Это был не вопрос.       — А если завтра утром ты пожалеешь?       — Я никогда не жалел о том, что было с тобой, Исаги. Я жалел только о том, чего не случилось, потому что мы оба испугались.       Исаги сжал его пальцы в ответ.       За окном занимался новый день. И, возможно, новая игра — самая важная в их жизни. Где ставки выше чемпионства. Где мяч — это их разбитые сердца. А гол — это шанс начать всё сначала.