шанс

Первая неделя напоминала разминирование поля.

      Они не обсуждали «их» — новую версию отношений, которая теперь существовала где-то между «попробуем ещё раз.» и «а был ли смысл уходить?». Кайзер просто впустил Исаги обратно в свою жизнь, как впускают холодный воздух в душную комнату: осторожно, приоткрывая окно на сантиметр, готовый захлопнуть его при первых признаках бури.       Они завтракали вместе. Кайзер жарил яичницу идеальной формы — складывалось ощущение, что каждый в Мюнхене умеет ее готовить, как самый лучший шеф-повар в мире. Исаги мыл посуду и каждый раз с удивлением обнаруживал, что помнит, где лежат нужные ему вещи.       По вечерам они смотрели футбол. Не свои матчи — чужие. Сидели на диване с прежней расстановкой: Кайзер слева, Исаги справа, между ними — полметра свободного пространства и пропасть невысказанного.       Кайзер комментировал тактику сухим, профессиональным тоном. Исаги иногда перебивал, спорил, тыкал пальцем в экран. В такие моменты казалось, что ничего не случилось.       Но ночью, когда Кайзер уходил в душ, Исаги оставался в спальне один и смотрел на потолок.

Он боялся привыкнуть.

"Выходные"

      — Ты слишком много работаешь, — сказал Кайзер в субботу утром, глядя, как Исаги проверяет почту на телефоне.       — Это называется «карьера», если у тебя такой ограниченный лексикон.       — Это называется «побег».       Исаги поднял голову. Кайзер стоял в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. Домашняя чёрная футболка, спортивные штаны, мокрые волосы после душа. Без прически, без тонального крема на синяках под глазами — он выглядел почти человеком, а не как обычно - греческим богом, ну или хотя бы величественной статуей.       — Куда, по-твоему, я бегу? — спросил Исаги устало.       — От разговора, который мы должны были начать еще на неделе.       — Мы и так говорим каждый день.       — Мы говорим о погоде, о расписании матчей и о том, что у Ноа опять кризис среднего возраста. — Кайзер отлепился от косяка и сел напротив. — Мы не говорим о главном.       Исаги отложил телефон.       — Ты хочешь знать, почему я ушёл? Но я же уже рассказывал.       — Я хочу знать, почему ты решил, что я выберу клуб, а не тебя.       Исаги молчал. Кайзер ждал. Тишина в квартире становилась все плотнее и тревожнее.       — Ты сказал это однажды, — наконец произнёс Исаги. — Не мне. Ты сказал это Нессу.             Кайзер не изменил лица. Только едва заметно напряглись желваки.       — Что я сказал?       — В тот вечер, после матча с «PXG», еще в Синей тюрьме. Я пришёл в раздевалку, чтобы подождать тебя, но ты меня не видел. Ты разговаривал по телефону в коридоре. Я слышал только одну фразу, Михаэль. — Исаги поднял взгляд. — Ты сказал: «Я не могу позволить себе слабость вроде привязанности. Это совсем не для меня».       Кайзер побледнел. Не эффектно, не драматично — кровь просто отхлынула от лица, оставляя бледность.       — Это был разговор с психологом «Бастарда», а не с Нессом. Я повторил слова специалиста — сказал он тихо.       — Ты не опроверг их, — парировал Исаги. — Ты не сказал: «Это чушь, он мой близкий человек». Ты просто согласился, что я — слабость.       Кайзер прикрыл глаза.       — И поэтому ты ушёл? Из-за одной фразы?       — Не из-за фразы. Из-за того, что ты не пришёл за мной. — В голосе Исаги впервые зазвенела настоящая боль, не прикрытая сарказмом. — Если бы я был тебе нужен, ты бы заметил, что меня нет утром. Ты бы позвонил. Приехал. Разбил дверь, в конце концов. Но ты этого не сделал. Ты прочитал мою дурацкую записку и просто… принял это. Словно моё исчезновение было облегчением.       Кайзер резко встал.       — Облегчением? — Его голос сорвался, превращаясь в рык. — Я, блядь, две недели не выходил на связь ни с кем, все ждал когда ты подашь хоть какой либо знак. Я пил в одиночестве в этой квартире, потому что каждый угол напоминал о тебе. Я звонил твоему агенту, твоей матери, твоему бывшему однокласснику — всем, кто мог знать, где ты. Через три недели мне сказали, что ты в Японии. Что у тебя новая жизнь. — Кайзер сделал шаг к нему. — Что я должен был сделать, Йоичи? Прилететь в Токио и вламываться в твою съёмную квартиру с криками «вернись и объяснись»?       — Да! — Исаги тоже вскочил. — Именно это! Я ждал этого! Каждый день, каждый час я ждал, что ты ворвёшься в мою жизнь, как ты умеешь, — скандалом, дракой, чем угодно. Но ты не пришёл. Ни разу. И тогда я понял, что, возможно, та фраза была правдой. — Он перевёл дыхание. — Возможно, без меня тебе действительно стало легче.       Кайзер смотрел на него так, будто видел впервые. В его глазах плескалось что-то, что Исаги не сумел считать — не боль, не злость, а что-то более глубокое. Более страшное.       — У тебя странное представление о любви, — сказал Кайзер осипшим голосом. — Ты думаешь, если человек не разбивает стены, значит, ему всё равно. А я думал… я думал, что если человек ушёл сам, значит, он сделал выбор. И мой долг — уважать этот выбор.       Исаги отвернулся.       Горло сдавило так, что невозможно было сглотнуть.       — Мы оба идиоты, — сказал он в пустоту.       — Абсолютные, — согласился Кайзер.       Они стояли спиной друг к другу в серой спальне, и между ними уместились года молчания. Время, в котором каждый уверовал в свою версию предательства и не нашёл смелости спросить напрямую.       Кайзер шагнул первым. Обнял со спины — осторожно, словно японец мог рассыпаться. Уткнулся носом в макушку.       — Если ты когда-нибудь снова исчезнешь, — прошептал он, — я найду тебя. В любой точке мира. В любой дыре. И привяжу к своей кровати, если понадобится.       — Звучит как угроза.       — Это обещание.       Исаги развернулся и уткнулся лицом ему в грудь.       — Прости меня, — выдохнул он в ткань футболки. — Я был трусливым мудаком.       — А я был высокомерным мудаком, который думал, что его гордость важнее, чем задать один вопрос.       Они так и стояли — обнявшись, покачиваясь, как лодки после шторма. Вода вокруг ещё бурлила, но небо уже начинало светлеть.       На следующий день Кайзер заявил:       — Мы идём на свидание.       — Мы уже два года вместе, — возразил Исаги, не отрываясь от планшета. — Свидания — это для тех, кто только знакомится.       — Мы не два года вместе. Мы два года порознь. Значит, мы снова знакомимся.       Исаги отложил планшет и внимательно посмотрел на Кайзера.       Тот нервничал. Только профессионал заметил бы это: пальцы чуть сжаты в замок, взгляд уходит в сторону, плечи приподняты. Кайзер боялся отказа.       — Хорошо, — сказал Исаги. — Куда пойдём?       — Не скажу. Сюрприз.       — Терпеть ненавижу сюрпризы.       — Но тебе же понравилась поездка в аквапарк.       — Потому что там был бассейн и.. ты был без футболки.       — Сегодня тоже буду без футболки, если тебе повезёт, — подмигнул немец выходя из комнаты и оставляя Исаги со своим смущением.       Йоичи закатил глаза, но улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, беззащитно, как когда-то очень давно

°°°

      Кайзер вёл машину сам. Это было неожиданно. Обычно он нанимал водителя, потому что ненавидел городское движение. Но сегодня сидел за рулём чёрного "Maserati", одной рукой держась за руль, другой — за колено Исаги.       — Ты везёшь нас в лес? — спросил японец, глядя, как городские пейзажи сменяются деревьями.       — Почти угадал.       — Ты хочешь меня убить и закопать без свидетелей?       Бархатный смех Кайзера разлился по салону, отдаваясь теплом в груди Йоичи.       Они приехали к озеру. Маленькому, спрятанному между холмами, с чистой водой и деревянным пирсом, на котором стояла одинокая скамейка.       — Это мое любимое место, — сказал Кайзер, глуша мотор. — Сюда никто не приходит. Только я. И иногда утки.       — Ты и утки, — Исаги вышел из машины. Воздух пах хвоей, водой и холодом. — Неожиданный союз.       — Когда голова слишком... заполнена, я приезжаю сюда и просто… смотрю на воду.       Они сели на скамейку. Кайзер достал из багажника корзину — нормальную, плетёную, с термосом и бутербродами.       — Ты приготовил для меня пикник в своем тайном месте? — Исаги вытаращил глаза.       — Я умею быть романтичным.       — Ты умеешь быть романтичным только когда осознаёшь, что был мудаком неделю.       — Это тоже усилия.       Кайзер разлил кофе. Исаги взял чашку в ладони, греясь о горячий металл. Вода в озере была тёмной, почти чёрной, и отражала небо по которому плыли облака.       — Мне страшно, — вдруг сказал Кайзер.       Исаги повернулся к нему.       — Чего?       — Что я испорчу это снова. Что однажды проснусь и пойму, что не умею быть… нормальным. Не умею говорить правильные слова, делать правильные вещи. Что мои чувства — это всегда на семьдесят процентов контроль и только на тридцать — нежность.       — Ты боишься, что я уйду, потому что ты недостаточно хорош.       — Да.       Исаги поставил чашку и взял лицо мужчины в ладони. Серьёзно и пристально посмотрел, так, чтобы тот не мог отвести взгляд.       — Слушай меня. Я ушёл не потому, что ты был плохим. Я ушёл, потому что сам был тупым идиотом, который решил, что не достоин такого, как ты. Твоя проблема не в том, что ты недостаточно хорош. Твоя проблема в том, что ты — чёртов гений, и все вокруг привыкли подстраиваться под тебя, и я тоже попал в эту ловушку, но больше не попаду.       Кайзер медленно выдохнул.       — Когда ты успел стать таким мудрым?       — Я всегда был мудрым. Ты просто не слушал меня.       Йоичи чмокнул его в нос. Кайзер поморщился, но не отстранился.       — Знаешь, — сказал он, — я кое-что сделал, пока тебя не было.       — Нашёл новую пассию?       — Нет. Я написал тебе письмо. Не отправил. Просто написал.       — О чём?       Кайзер полез во внутренний карман куртки и достал сложенный листок бумаги. Пожелтевший, мятый, явно перечитанный сотни раз.       — Не смей смейся.       — Не буду.       Исаги развернул письмо. Почерк Кайзера был узнаваем — резкий, с острыми углами, почти нечитаемый.       «Дорогой, Йоичи.       Я не знаю, где ты и с кем. Я не знаю, читаешь ли ты это вообще. Но мне нужно сказать то, что я не сказал тогда, утром, когда нашёл пустую подушку.       Ты не был обузой. Ты был единственным человеком, рядом с которым я переставал играть чужие мне роли. С тобой я мог быть просто напуганным мальчишкой, который боится, что его разлюбят, если он покажет слабость.       Я люблю тебя.. Я люблю тебя сейчас и здесь и любил тогда тоже, но боялсясвоих чувств, даже если ты никогда не вернёшся. Даже если эта бумажка будет выкинута, я хочу рассказать всему миру, как я люблю тебя.       Ты человек особенный, потому что тебя я выбрал не головой и глазами, а своим черствым сердцем.       Я люблю тебя больше, чем солнце любит Африку,       Твой М.»       У Исаги задрожали руки.       — Это… — он не мог договорить.       — Глупо, да? — Кайзер смотрел в сторону, на воду. — Писать письмо человеку, который тебя бросил. Но я не мог иначе. Мне нужно было вытащить это из себя, иначе я бы сошёл с ума.       — Ты идиот, — Исаги сложил письмо и бережно убрал в свой карман. — Идеальный, гениальный, невыносимый идиот.       — Эй, отдай это мне!       — Ни за что.       Они сидели на пирсе, пока не стемнело. Утки уплыли. Кофе остыл. Вода стала совсем чёрной, и в ней стали отражаться первые звёзды.       — Поехали домой, ты уже замёрз — сказал Михаэль.       — Домой? — переспросил Йоичи.       — Да, домой.

"Понедельник день тяжёлый"

      Днем в понедельник в дверь квартиры Кайзера позвонили сотню, а то может и тысячу раз. Исаги открыл — и застыл.       На пороге стоял Алексис Несс. Растрёпанный, с красными глазами и в мятой толстовке. В руке — бутылка виски.       — Миша.., — сказал он, глядя поверх плеча Исаги. — Мне нужен разговор.       Исаги сделал шаг назад, пропуская его. Кайзер вышел из спальни, и лицо его ничего не выражало — только в глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.       — Несс, сейчас не время.       — Я знаю, что он здесь, — Несс ткнул пальцем в Исаги. — Я знаю, что ты...       — Несс, уйди.       — Нет. Я имею право. Ты не отвечал на сообщения. Ты пропускаешь тренировки. «Дела», блядь. Дела — это он? — В голосе Несса звучала не злость — отчаяние. — Ты разрушал себя два года. Два года ты строил стену, отстраивал свой чёртов порядок. А теперь он приходит — и всё летит к чертям за одну неделю.       Кайзер подошёл ближе, заслоняя собой японца.       — Это уже не твоё дело.       — Ты мой друг, — Алекс почти кричал. — Мой лучший друг, мать твою. И я видел, как ты плакал в раздевалке, когда думал, что никто не слышит. Я таскал тебя по психологам. Я сидел с тобой ночами, когда ты не мог заснуть... А он пришёл...       — Ты закончил? — спросил Кайзер ледяным тоном.       — Нет. — Несс перевёл взгляд на Исаги. — Ты знаешь, что он чуть не покончил с собой через месяц после твоего ухода?       В комнате стало тихо. Так тихо, что Исаги услышал, как бьётся его собственное сердце — гулко, невыносимо.       Он повернулся к Кайзеру.       — Что?       Кайзер молчал. Смотрел в пол. Плечи опустились.       — Михаэль, — позвал Исаги. Голос сел.       — Несс, Предупреждаю.       — Ты не справился со своими чувствами тогда, — небрежно бросил Несс. — Ты просто научился притворяться лучше. Но внутри у тебя всё равно зияла дыра. И он, — парень кивнул на Исаги, — эту дыру не закроет. Потому что это он её и создал.       — Убирайся, — произнёс Кайзер.       — Но...       — Убирайся сейчас же, Алекс. Пока я не сказал то, о чём пожалею.       Несс посмотрел на них обоих — долгий, тяжёлый взгляд. Потом развернулся и ушёл, хлопнув дверью.       Исаги сел на пол. Просто сел, прислонившись спиной к стене, и уставился в одну точку.       — Письмо, которые ты подарил мне в субботу — предсмертная записка? — спросил он.       — Йоичи, это уже не имеет значения. Ты здесь, ты рядом.       — Не имеет значения? Михаэль, ты чуть не…       — Но я не сделал этого. — Кайзер опустился перед ним на корточки. — Я не сделал, потому что… потому что в последний момент представил твоё лицо, если бы ты узнал. И понял, что не могу сделать тебе больно. Даже отсутствуя в твоей жизни.       Исаги схватил его за плечи. Слишком сильно.       — Никогда больше... Никогда больше, не смей о таком даже думать, — японец зарылся лицом в шею Михаэля пряча свои рыдания.       — Ну-ну, тише. Просто обещай, что не будешь бросать меня, как... просто мне было тяжело. Мать, поступила также и я... наверное, я уже тогда больше не видел своей жизни без тебя.       — Клянусь, — сказал Исаги. — Клянусь всем, что у меня уже есть и будет.       Кайзер прижал его к себе, пряча лицо в его волосах.       — Я тоже клянусь, — прошептал он.       Они так и сидели на полу в прихожей, обнявшись, пока за окном не пошёл снег. Первый снег в декабре.       И мир за окном затихал, укрываясь белым саваном, давая им ещё один шанс начать всё сначала.