Корпорация «Континент» : страх убивает разум

Дерево палубы «Нагльфара» ощущалось ледяным, когда Эредин сполз по нему, прижимая ладонь к распоротому животу. Серебро ведьмака оставило внутри не просто рану, а ощущение выжженной земли; он помнил, как собственная кровь, густая и темная, толчками уходила сквозь пальцы, смешиваясь с инеем Белого Хлада. Тогда, в последние секунды угасающего сознания, он был уверен, что это финал — бесславная смерть на окраине чужого мира. Но смерть обманула его. Он пробуждался медленно, словно всплывал из черной смолы. Первым, что прорезало сознание, была не боль, а абсолютная, стерильная чистота воздуха, лишенная запахов моря, магии или гниения. Его тело, лишенное привычной тяжести лат, казалось пугающе легким и одновременно бесконечно чужим. Эредин попытался пошевелиться, но суставы отозвались ватной слабостью, а запястья и лодыжки уперлись в мягкое, но непреклонное сопротивление ремней. Он был зафиксирован, распластан на чем-то непривычно ровном, и это унижение жгло сильнее любой раны. Живот, куда пришелся смертельный удар Геральта, был туго стянут повязками. Под ними не ощущалось привычного зуда регенерации эльфийского организма — лишь глухое, подавленное химией оцепенение. Лицо тоже было частично скрыто бинтами, ограничивающими обзор, и это лишало его чувства ориентации. Где-то совсем рядом раздавался ритмичный, сводящий с ума писк, сопровождаемый механическим вздохом аппарата, который принудительно расширял его грудную клетку. В вены на руках впивались иглы, и Эредин чувствовал, как по тонким трубкам внутрь него вливается что-то холодное и искусственное. Самым жутким открытием стала тишина в его душе. Магия, которая всегда была частью его естества, словно пульсация крови, исчезла бесследно. Он больше не чувствовал токов силы, не слышал шепота миров, не ощущал своего превосходства над пространством и временем. На месте привычного могущества Aen Elle зияла оглушительная пустота. Это не было похоже на подавление способностей антимагическими кандалами; это было похоже на внезапную ампутацию самой сути его существа. «Дхойне», — подумал он, и эта мысль была едва ли не болезненнее физических увечий. — «Они превратили меня в одного из них». Он лежал неподвижно, запертый в коконе из проводов и пластика, и вглядывался в белизну над собой. Осознание того, что его жизнь теперь поддерживается не его собственной волей, а этими мигающими и пищащими машинами, вызывало внутри ледяную волну отвращения. Король Дикой Охоты, бич миров и хозяин страха, теперь был лишь грудой израненной плоти, выставленной в этой сияющей клетке на обозрение невидимых спасителей. Каждое сокращение сердца теперь казалось ему чужим, словно его заставляли жить против всякой логики и чести. Тонкий, почти неуловимый шелест автоматических дверей возвестил о чьем-то приближении, но Эредин даже не повернул головы — он не хотел дарить вошедшему удовлетворение своим любопытством. Шаги были легкими, уверенными и лишенными той суетливости, которая обычно выдавала прислугу или стражников. Женский голос раздался неожиданно близко, он звучал мелодично и спокойно. — Здравствуй, воин. Ты хочешь знать, где ты и что случилось. Я принесла тебе ответы. Но тебе понадобится вся твоя стойкость, когда ты узнаешь истину. Эредин медленно перевел взгляд на источник звука. Повязки мешали обзору, но он видел достаточно, чтобы оценить холодный блеск окружающего его металла и белизну стен. Внутри него всколыхнулось старое, королевское высокомерие, которое не смогли выжечь ни ведьмачье серебро, ни эти капельницы. Он ненавидел то, как его голос, прежде гремевший под сводами Тир на Лиа, теперь звучал — хрипло, надтреснуто, едва различимо из-за трубок и пересохшего горла. Каждое слово давалось ему с трудом, продираясь сквозь механическое сопротивление аппарата искусственного дыхания. — Истина... — вытолкнул он из себя вместе с болезненным хрипом, глядя прямо перед собой. — Я знаю только одну истину... ты стоишь перед королем... Aen Elle. Сними эти путы, женщина... если в твоем мире еще знают, что такое... честь. И говори... где я. Чьи это земли? Он дернул связанными запястьями. В его единственном открытом глазу, затуманенном лекарствами, на мгновение вспыхнул тот самый холодный огонь, который когда-то заставлял целые народы дрожать в ожидании кавалькады призрачных всадников. Несмотря на беспомощность и наготу, он все еще пытался смотреть на нее сверху вниз, словно за его спиной стояли тысячи верных клинков, а не ряды мигающих мониторов. Женщина не шелохнулась, ее голос оставался ровным, наполненным тем тихим состраданием, которое Эредин всегда презирал, считая его уделом слабых. — Это для твоей безопасности, а не для плена, — мягко произнесла она, проигнорировав его требование. — Твое тело бьется в судорогах боли, когда она прорывается сквозь лечебную блокаду. Это только чтоб ты сам себя не ранил. Но то, что я скажу тебе... сейчас ты в безопасности. Среди друзей. А всю свою жизнь — настоящую, не вымышленную, ты был рабом, игрушкой, существом, созданным для чужого развлечения. В тебя играли, как в оловянного солдатика играют дети. А ты даже не знал о нитях, что тянутся от тебя к кукловодам. Прости за эту жестокую правду. Слова падали в стерильную тишину палаты, словно тяжелые камни в стоячую воду. Эредин замер, перестав бороться с ремнями. Ярость, только что клокотавшая в нем, на мгновение сменилась ледяным оцепенением. Он, Король Дикой Охоты, тот, кто диктовал свою волю целым мирам и вел за собой Красных Всадников, слышал сейчас нечто настолько абсурдное, что это граничило с безумием. Его жизнь, его завоевания, его власть — все это назвали вымыслом и детской игрой. Он почувствовал, как внутри, там, где раньше была магия, что-то болезненно сжалось. Образы его прошлого — Тир на Лиа, холодная сталь меча, кровь на снегу сотен миров, и извечный страх в глазах его врагов и жертв — пронеслись перед мысленным взором, яркие и неоспоримые. Эредин медленно повернул голову к женщине, глядя на нее единственным глазом. В этом взгляде больше не было ярости, только бездонная, пугающая пустота и проблеск осознания, которое он отказывался принимать. — Рабом?.. — его голос сорвался на шепот, но в нем все еще слышалась сталь, хоть и покрытая ржавчиной. — Ты лжешь, дхойне. Ты хочешь... сломить мой дух, раз не смогла убить. Какие нити? Какие дети могут играть... смертью миров? Если ты говоришь... об истине... покажи мне этих кукловодов. Дай мне взглянуть... на их лица, прежде чем я... перережу им глотки. Ни один эльф... ни один Aen Elle не может быть... игрушкой. Мы — хозяева Хлада. Мы... Он замолчал, не в силах продолжать из-за давления трубки в горле, но его пальцы, судорожно сжатые в кулаки под мягкими ремнями, дрожали от напряжения. Каждое слово незнакомки казалось ему ядом, который медленно растворял саму основу его личности. Если она не лгала, если это место было реальностью, то кем был он сам? Женщина сделала шаг в сторону, открывая обзор на плоскую панель, висевшую на стене. Экран вспыхнул холодным светом, и на нем поплыли изображения. Сначала замелькали обложки книг с незнакомыми символами, где нарисованные пером фигуры подозрительно напоминали тех, кого Эредин знал всю свою жизнь. Затем картинка сменилась: по экрану задвигались невероятно детализированные, но все же искусственные образы. Он увидел себя — в тяжелом панцире, напоминающем скелет, на палубе «Нагльфара». Он увидел ведьмака, чьи движения были до ужаса точными, почти механическими. — Эльфов не существует на самом деле, — произнесла она, и каждое ее слово впивалось в него, как хирургический скальпель. — Вас придумали мы, люди. А когда у нас появились технологии, то воплотили свой вымысел в живые игрушки. Смотри внимательнее. Она перелистнула изображение, показывая схемы строения его собственного тела, пронизанного какими-то датчиками и микроскопическими устройствами. — А потом технологии шагнули дальше. Ты — клон. С вживленной ложной памятью и подредактированным телом. Твоя магия была имитацией — для тебя, от встроенного в мозг чипа, который мы удалили, до голограмм вовне. Большинство статистов были просто роботами, а тебя сделали живым, чтобы в тебя было интереснее играть. Ведьмак, с которым ты бился, был киборгом, которым дистанционно управлял настоящий игрок, сидя в безопасном кресле. Эредин смотрел на экран, и мир вокруг него окончательно рухнул. То, что он считал великой судьбой народа Aen Elle, то, ради чего он предавал, убивал и вел войну сквозь пространство, оказалось строчками в книге и программным кодом. Его величие было всего лишь сценарием, написанным скучающим умом существ, которых он презирал. Пустота внутри, которую он принял за потерю магии, теперь обрела леденящий смысл. Это не Хаос покинул его — это техники вырезали из его черепа крошечный кусок металла, отвечавший за иллюзию могущества. Он вспомнил триумфальное появление Дикой Охоты, страх в глазах жертв и холод Белого Хлада. Все это было лишь проекцией, театральным светом на заднике сцены. Его единственный глаз лихорадочно метался по экрану, цепляясь за цифры и графики. Он видел записи своих «битв», снятые с таких ракурсов, которые не подвластны ни одному смертному или эльфу. В горле клокотал немой крик, но трубка ИВЛ превращала его в жалкое хрипение. Самое невыносимое было осознание того, что его ненависть к ведьмаку была запланирована, а их финальный поединок был всего лишь состязанием в ловкости пальцев какого-то человека, который, закончив «игру», просто пошел ужинать. — Клон... — прохрипел он, и это слово на вкус было как пепел. — Игрушка... Он зажмурился, пытаясь вызвать в памяти лик Тир наг Эаэд, запах его садов, синеву неба родного мира, но теперь каждое воспоминание казалось фальшивым, слишком ярким, слишком правильным. Он чувствовал себя не просто побежденным врагом, а вещью, которую сломали и теперь пытаются починить для какой-то новой, еще более извращенной цели. Все его чувства, его гордость, его скорбь по погибшим воинам — все было частью программы, запущенной для чужого удовольствия. Женщина подошла ближе, и в тусклом свете мониторов Эредин наконец смог разглядеть ее лицо — спокойное, лишенное той карикатурной злобы или страха, которые он привык видеть у своих врагов. В ее глазах не было ни триумфа победителя, ни раболепия жертвы. — Но ты спросишь, кто такие мы, — продолжила она, и ее голос стал чуть тише, проникновеннее. — Мы — организация, фонд защиты игровых биоконструктов, по закону нашего мира признанных потенциально опасными и подлежащими деактивации либо утилизации вне игрового процесса. Закон строится на жестокой, но правдивой логике. Ты действительно убийца, полный ненависти, не так ли? Твой сценарий, твоя память и твои реакции заточены под уничтожение. Но наш фонд... мы считаем, что любое мыслящее существо может подняться над навязанным кодом. И стать частью мира, а не только опасным хищником, подлежащим утилизации. Она сделала паузу, давая ему осознать весь ужас положения: для всех остальных в этом мире он был лишь сломанным механизмом, который полагалось выбросить на свалку истории сразу после того, как «игрок» нажал кнопку выхода. — Если ты готов дать миру шанс, мы поможем тебе в адаптации. Мы не боимся и готовы на риск. Да, наши волонтеры периодически гибнут, от рук как раз тех, кого и спасают. Но мы не перестаем верить, что разум может превозмочь навязанный сценарий личности. Мы готовы бороться за тебя. Готов ли сам ты? Эредин долго молчал. Писк мониторов, прежде казавшийся ему пыткой, теперь превратился в метроном, отсчитывающий секунды его новой, настоящей жизни. Каждое слово женщины снимало с него слой за слоем ту фальшивую позолоту, которой он так гордился. Король, завоеватель, бич миров... Все это были лишь ярлыки на контейнере с биомассой. Он ощутил, как по щеке, из-под бинтов, скатывается капля. Это не было слезой горя — это была холодная влага осознания. Его разум, созданный для тактики и стратегии, сейчас лихорадочно искал опору в этой новой пустоте. Сценарий личности велел ему презирать эту женщину, задушить ее теми самыми ремнями, что держали его руки, и бежать, сея хаос, пока его не «деактивируют». Это было бы логично. Это было бы в его духе. Но если все это — код, то самым великим актом воли, самым истинным проявлением свободы было бы поступить вопреки ему. Не убивать. Не ненавидеть. Выбрать путь, который не был прописан ни в одной книге, ни в одной строчке программного кода. Он снова посмотрел на женщину, и в его единственном глазу отразился не огонь мести, а тусклый, холодный свет разума, который впервые за всё время существования принадлежал только ему одному. — Ты говоришь... о вере в разум, — прохрипел он, и на этот раз голос не дрогнул. — Но я не знаю... кто я такой... без своей ненависти. Если вы... удалили чип... и стерли магию... что осталось? Пустая оболочка... имитация жизни... Если я соглашусь... я буду сражаться не с вашим миром... а с тем... кем вы меня создали. Это самая трудная война... из всех... что я вел. Покажи мне... этот ваш мир. Я хочу знать... стоит ли он того... чтобы я перестал быть... Эредином Бреакк Гласом. Его пальцы расслабились, перестав впиваться в ремни. Он больше не рвался на волю, осознав, что самая страшная тюрьма всегда была у него внутри. Теперь, когда стены этой тюрьмы начали рушиться, он чувствовал не облегчение, а леденящий, первобытный страх существа, которое только что по-настоящему родилось.