Газовая Плита

Физрун появился в школе месяц назад. Никто не знал, откуда он взялся. Ходили слухи, что его уволили из предыдущей школы «за что-то такое, о чём не говорят вслух, но все понимают». Он был жирный. Очень жирный. Такой жирный, что когда он шёл по коридору, учителя прижимались к стенам не из уважения, а чтобы не быть раздавленными. Лысый. Потный. С глазами-бусинками, которые останавливались на ученицах слишком надолго. Он вёл физкультуру. Ирония была в том, что он сам не мог пробежать и десяти метров без того, чтобы не начать задыхаться и хвататься за сердце. На уроках он сидел на скамейке, кричал «быстрее, дохляки» и свистел в свисток, который вечно был в слюне. — Это не физрук, — сказала Кристина в первый же день. — Это физрун. Потому что он не руководит, он рунит. Всё. И себя. И физкультуру. И наше психическое здоровье. — Не кошерный он, — мрачно добавила Лиза. — Я не еврейка, я не знаю, что значит «кошерный», но Дарвин говорит это про всё плохое. Физрун — не кошерный. Дарвин, который стоял рядом с Кости Вторым, уточнил: — Кошерность — это не просто «хороший» или «плохой». Это целая система. Но да, физрун — не кошерный. Даже трефной. Это хуже. — Я мусульманка, — сказала Лиля, — и я не знаю, что такое «трефной». Но если это значит «жирный мудак, который пялится на девочек», то да. Харам. Жесткий харам. С кипятком. Арина тогда промолчала. Потому что физрун уже успел на неё посмотреть. Не просто посмотреть — оценить. Как оценивают товар на витрине. И ей это не понравилось. Тимур узнал об этом на третий день. — Он смотрел на тебя? — переспросил Тимур. Они сидели в столовой, и Тимур держал вилку так, будто думал, не пойти ли ей в ход прямо сейчас. — Он на всех смотрит, — попыталась смягчить Арина. — Он старый жирный козёл. Это не проблема. — Это проблема, — отрезал Тимур. — Ты моя девушка. Я не могу допустить, чтобы какой-то физрун пялился на тебя. — Ты сейчас звучишь как альфа. — Я не альфа. Я Тимур. И я пиздился за меньшее. — За что, например? — За протеиновый батончик. Одолжил одному мудаку, он не вернул. Я ему втащил. Батончик стоил девяносто рублей. Ты стоишь дороже. Арина не знала, комплимент это или повод для беспокойства. Решила, что и то, и другое. Инцидент случился в пятницу. Физкультура была последним уроком. Физрун, как обычно, сидел на скамейке, пока класс бегал круги по залу. Арина бежала в середине группы — не быстро, не медленно, просто чтобы не выделяться. Но физрун её заметил. — Арина, — прохрипел он (у него был голос человека, который курит с утробы матери и запивает пивом), — подойди. Арина подошла. — Ты плохо бегаешь, — сказал физрун, и его глазки-бусинки прошлись по ней сверху вниз. — Техника хромает. Останься после урока. Я покажу... упражнения. В зале повисла тишина. Все знали, что означают эти «упражнения». Физрун уже «показывал упражнения» трём ученицам. Все три потом перевелись в другую школу. — У меня нет техники, — спокойно сказала Арина. — Я просто бегаю. Без системы. — Система нужна, — физрун облизнул губы. — Я тебе покажу. — Отказано. Это слово она взяла у свиней. Простое, но действенное. Физрун побагровел. — Что?! — Отказано. Я не останусь. У меня парень. Он ждёт меня после уроков. И если он узнает, что вы меня задерживаете, он придёт. А он, знаете ли, пиздился за протеиновый батончик за девяносто рублей. Представьте, что он сделает за меня. — Ты мне угрожаешь?! — Я предупреждаю. Это другое. Предупреждение — это забота. А забота — это... ну, не система. Просто вежливость. Физрун встал. Вставать ему было тяжело — живот колыхался, лысина блестела от пота, он напоминал кита, который по ошибке выполз на сушу и теперь злится на эволюцию. — Ты, — просипел он, — останешься. Это приказ. — У вас нет власти надо мной. Вы физрун. Даже не физрук. Физрун. Это слово придумала моя подруга, и оно означает «человек, который руинит». Вы руините физкультуру. Вы руините настроение. Вы руините свою печень, судя по запаху. Но вы не руините мой день. Потому что я ухожу. Она развернулась и пошла к выходу. Зал молчал. Кто-то даже перестал дышать. Физрун схватил её за руку. Жирные пальцы впились в запястье. — Я сказал — останься. И тут дверь спортзала открылась. Тимур стоял на пороге. Он не был альфой — он был парнем, который пришёл встретить свою девушку. Но в этот момент он выглядел как человек, который сейчас что-то сломает. Или кого-то. Или всё сразу. — Руку убрал, — сказал Тимур. — Ты кто такой? — физрун не отпустил Арину, но его хватка ослабла. — Я Тимур. Парень Арины. Ты сейчас держишь мою девушку за руку. Я считаю до трёх. — Ты мне угрожаешь, щенок?! — Раз. Два. На «три» Тимур не сказал ничего. Он просто ударил. Удар пришёлся в челюсть — точнее, в то место, где у нормальных людей челюсть, а у физруна была складка жира. Звук был такой, будто кто-то уронил мешок с мясом на кафель. Физрун отшатнулся, но не упал — массы было слишком много, чтобы свалить её с одного удара. — Ты... — глаза физруна налились кровью, — ты понимаешь, что ты сделал?! — Ударил жирного мудака, который лапал мою девушку. Понимаю. И сейчас ударю ещё раз. — Ты сопляк! Я тебя уничтожу! Тебя исключат! В тюрьму сядешь! — За что? За то, что защищал Арину? Вы сами её схватили. Тут двадцать свидетелей. И камеры. — Тимур указал в угол. Камеры действительно были — их поставили после того, как свиньи проникли в школу ночью, чтобы «документировать воздуханство». — Так что либо ты сейчас отпускаешь её и забываешь этот разговор, либо я иду к директору. И не только я. Вон те две — Кристина и Лиза — они уже снимают. Они всегда снимают. Это их суть. Кристина и Лиза действительно стояли у входа с телефонами. Лиза держала свой обычный плакат «ВЛВ — ЭТО ИНДУКЦИЯ», забыв его выбросить в тысячный раз. Кристина прижимала к груди рюкзак-свинью. — Второй Эпштейн! — заорала Лиза на весь зал. — Только без острова! И денег! И влияния! Просто жирный мудак! — Лиза, Эпштейн был преступник, — заметила Кристина. — Вот именно! Этот тоже! Только у этого даже острова нет! Позор! Даже преступником быть нормально не может! — Девочки, — сказала Арина, всё ещё держась за запястье, — может, не надо про Эпштейна? — Надо! — отрезала Лиза. — Я когда нервничаю, я говорю про Эпштейна! Это мой механизм! Физрун отпустил Арину. Его лицо было цвета свёклы, варёной и переваренной. Он тяжело дышал, хватаясь за сердце. — Вы все... вы все пожалеете. Я вас запомнил. Всех. — Записывай, — сказал Тимур. — Меня зовут Тимур. Не Тимофей. Не путать. Тимофей — альфа. Я просто парень. Но у меня хорошая память и плохое терпение. Арина — моя девушка. Ты её трогаешь — я тебя трогаю. В ответ. Кулаком. Это не система. Это логика. Физрун отступил. Он сел на скамейку — ноги не держали — и замолчал. Свисток выпал из его рта и покатился по полу, оставляя мокрый след. Тимур взял Арину за руку — бережно, не так, как физрун — и повёл к выходу. У двери обернулся: — И да. Ты не кошерный. Дарвин бы подтвердил. Но Дарвин сейчас в синагоге. Так что поверь на слово. В коридоре их ждали все. Дарвин с Кости Вторым (он всё-таки не ушёл в синагогу), Лиля в новом синем хиджабе, Тимофей и Ник (Ник держал газовую горелку — на всякий случай), и, конечно, Глеб Воздухан, который стоял в углу и наблюдал. — Я видел, — сказал Глеб. — Хороший удар. Не системный. Но эффективный. — Я не дерусь по системе, — ответил Тимур. — Я дерусь по чувствам. — Это опасно. Но в данном случае оправдано. Физрун — не кошерный. Я бы даже сказал — антикошерный. Если бы такое слово существовало. — Теперь существует, — сказал Дарвин. — Я добавлю в Тору. В сноску. — В Тору нельзя добавлять, — заметил Ник. — Я добавлю в свою Тору. Личную. С огурцом. Кости Второй в руке Дарвина одобрительно блеснул. Арина прижалась к Тимуру. У неё дрожали руки — не от страха, от адреналина. — Ты ударил учителя, — сказала она. — Он не учитель. Он физрун. — Это не меняет... — Меняет. Учитель учит. Физрун руинит. Я не бил учителя. Я бил руина. — Это звучит как оправдание. — Это объяснение. А оправдание — перед тобой. Я не должен был допустить, чтобы он тебя трогал. Я опоздал на тридцать секунд. Это моя вина. — Ты не можешь быть везде. — Могу. Но не всегда получается. — Тимур помолчал. — Прости. — За что? — За то, что не пришёл раньше. И за то, что ударил его не два раза. Один раз — мало. Он жирный. У него амортизация. Арина засмеялась. Смех был нервный, но настоящий. — Ты идиот. — Я Тимур. — Ты идиот, Тимур. — Знаю. Но я твой идиот. Свиньи подошли ближе. Кристина всё ещё снимала на телефон. — Это видео мы не будем выкладывать, — сказала она. — Не потому что оно плохое. А потому что оно слишком хорошее. Это будет наш козырь. Если физрун попытается мстить — у нас есть запись. Свиньи всегда имеют компромат. — Свиньи — это как Mossad, только грязнее, — добавила Лиза. — Мы не забываем. Мы не прощаем. Мы храним всё в рюкзаке-свинье. — Это мой рюкзак, — сказала Кристина. — Наш. Мы коллективная свинья. — Это звучит ужасно. — Это звучит как мы. Лиля поправила хиджаб и сказала: — Я мусульманка. Я против насилия. Но, Аллах свидетель, если бы этот физрун тронул меня, я бы вызвала бабушку. И бабушка бы с ним поговорила. По-татарски. А татарский разговор — это когда ты не понимаешь слов, но чувствуешь боль. — Бабушка — это сила, — уважительно сказал Тимур. — Бабушка — это стихия. Как газовая плита, только работает. Ник вздохнул: — Опять плита. — Ты сам виноват, — сказал Тимофей. — Научись уже. — Я пытаюсь, блять! Вечером в чате появилось сообщение от Глеба: «Я наблюдал за сегодняшним днём. Тимур ударил физруна. Это было неизбежно. Физрун — не кошерный. Свиньи сняли видео. Лиля вспомнила бабушку. Ник всё ещё не умеет пользоваться плитой. Это не меняется. Но Тимур... он ударил не по системе. Он ударил по любви. Это новое направление в воздуханстве. Я ещё не придумал название. P.S. Арина, как запястье?» Арина ответила: «Болит. Но Тимур сделал холодный компресс. Из протеинового батончика. Заморозил и приложил. Помогает». Тимур ответил: «Протеин — универсален. И белок. И компресс. И любовь». Лиля ответила: «Протеин — не любовь. Любовь — это когда ты звонишь бабушке. И говоришь: "Бабуль, меня обидели". А бабушка говорит: "Где этот гад живёт?" Вот это любовь». Дарвин ответил: «В Торе сказано: "Не стой над кровью ближнего твоего". Это значит: если видишь несправедливость — действуй. Тимур подействовал. Кулаком. Это не совсем то, что имела в виду Тора, но я думаю, Яхве засчитает». Свиньи ответили хором: «Физрун — второй Эпштейн. Только без острова. И денег. И влияния. И харизмы. Просто жирный лысый харам. Мы записали. Мы сохранили. Мы — свиньи. Мы никогда не забываем». Тимофей ответил: «Я альфа. Я горжусь Тимуром. Он не альфа, но поступил как альфа. Это высшая похвала». Ник ответил: «Я всё ещё не умею разжигать плиту. Но теперь это не самая большая проблема. Самая большая проблема — что физрун всё ещё жив. Но я думаю, это временно. ляшки такие вкусняшки.». Физрун не ответил. Он лежал дома, пил корвалол и думал, как подать заявление об увольнении. Или в полицию. Или в психушку. Он ещё не решил. Но одно он знал точно: школу, где есть свиньи, еврей с огурцом, мусульманка с бабушкой и парень, который дерётся за протеиновый батончик, лучше обходить стороной. А Тимур и Арина сидели на подоконнике, ели мороженое (Тимур подсчитал калории, но промолчал — сегодня был не день для подсчётов) и смотрели на закат. — Знаешь, — сказала Арина, — когда ты его ударил, я испугалась. Но потом поняла: ты не псих. Ты просто... мой. — Я Тимур. Я простой. — Ты простой, Тимур. Но ты хороший. Тимур обнял её. Никакой техники. Никаких подходов. Просто обнял. И это было правильно. Где-то на крыше Глеб Воздухан закрыл блокнот и сказал в пустоту: — я великий воздухан.